Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Илья Бояшов МОРОС ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ К ОЗЕРУ Илья Бояшов ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ К ОЗЕРУ ЛИМБУС ПРЕСС Санкт-Петербург УДК 821.161.1-31 ББК 84 (2Рос-Рус)6 КТК 610 Б72 Бояшов И. Морос, или Путешествие к озеру : роман / Б72 Илья Бояшов. – Санкт-Петербург, Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2021. – 270 с. Илья Бояшов, лауреат премии «Национальный бестселлер» и финалист премии «Большая книга», хорошо известен отечественному читателю. По его повести «Танкист, или “Белый тигр”» режиссер Карен Шахназаров снял фильм, а его другая повесть – «Бансу» – в настоящий момент готовится к экранизации. Новая книга Бояшова отчасти документальна и посвящена судьбе Ивана Тимофеевича Беляева. Бывший врангелевский генерал Иван Тимофеевич Беляев – уникальная фигура, воплотившая в одном лице патриота, высоко классного военного специалиста, географа, филолога, этнографа, исследователя неизвестных земель, основателя русской общины в Республике Парагвай и первого индейского театра, покровителя и друга народа гуарани, которого индейцы выбрали вождем «клана тигров», дав ему почетное имя Алебук – Сильная Рука… Эта книга рассказывает об одном из малоизвестных событий в истории белогвардейской эмиграции: экспедиции в центр неизученного района парагвайских джунглей, которую накануне Чакской войны осуществили наши соотечественники во главе с этим удивительным человеком, ставшим национальным героем Парагвая. ISBN 978-5-8370-0787-3 ©  ООО «Издательство К. Тублина», 2021 ©  ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2021 ©  А. Веселов, оформление, 2021 Трансвааль, Трансвааль, страна моя! Бур правду говорит: За кривду Бог накажет нас, За правду наградит. Народная песня по мотивам стихотворения Галины Галиной Есть на земле далекий край, Где нет ни кризисов, ни крахов, Алмазно-знойный Парагвай, Страна влюбленных и монахов. Песня из кинофильма «Марионетки» Вдвоем быть лучше, чем одному, ибо, если упадут, друг друга поднимут, но горе, если один упадет, а, чтоб поднять его, нет другого, да и если двое лежат – тепло им, одному же как согреться? Царь Соломон Эта история случилась в начале тридцатых годов прошлого века. Однако, прежде чем поведать о ней, стоит напомнить о государстве, в котором она произошла, и об обстоятельствах, которые способствовали столь удивительному путешествию героев повествования в сердце края, остававшегося совершенно неизвестным в то время, когда на географические карты были занесены, казалось бы, самые экзотические и труднодоступные земные места. Но обо всем по порядку. ВЕЛИКИЙ ЧАКО Не секрет: главными недругами слабой державы всегда являются ее ближайшие соседи. «Задний двор» Латинской Америки – экзотический Парагвай – исключением не являлся. Особенно досталось ему в войне 1864–1870 годов, не случайно названной Парагвайской. Прикарманив почти половину чужих земель на востоке и юге, Бразилия, Аргентина и Уругвай прошлись затем катком своих армий по долам и весям несчастной страны с таким достойным гуннов азартом, что в могилах оказались две трети парагвайских мужчин. Этот геноцид сошел странам-подельницам с рук – Европа и Штаты в те времена не особо интересовались 7 мировыми задворками, и после расправы над государством-парией события в регионе потянулись своим чередом – ни шатко ни валко. Парагвай потихоньку хирел, Аргентина и Бразилия обрастали жирком, у политиков из Монтевидео накопились собственные проблемы. Вроде бы все успокоились, однако к концу века девятнадцатого в головах еще одних соседей ополовиненной страны – боливийцев – занозой засела мысль о том, что дышащий на ладан сосед непременно должен поделиться частью своей территории еще и на севере. Президенты страны откладывали вопрос до того момента, пока в устах зачастивших в Боливию представителей «Стандарт Ойл»* сладко и часто не зазвучало слово «нефть». В двадцатые годы двадцатого века, прислушавшись к доводам посланцев Рокфеллера, государственные боливийские мужи решили закрыть гештальт при помощи кайзеровских офицеров, которых щедро поставлял Латинской Америке Версальский мир. Немцы с истинно арийской страстью взялись готовить боливийскую армию к будущей войне, найдя применение не только оставшемуся без дела оружию, но и обмундированию. Последнее, *  Standard Oil – американская нефтяная корпорация, осуществлявшая добычу, транспортировку, переработку нефти и маркетинг нефтепродуктов. Была основана в 1870 году c начальным капиталом в 1 млн долларов на базе фирмы «Рокфеллер, Андрюс и Флаглер». (Здесь и далее прим. ред.) 8 сразу сделав темпераментных боливийцев внешне похожими на германских солдат, не хуже приличного жалованья грело сердца бывших унтеров и генералов Вильгельма II. Парагвайцев все это не радовало – вот почему одним жарким декабрьским вечерком 1930 года военный министр бедной, как церковная мышь, но подобной кондору в своей гордости державы вызвал к себе для доверительной беседы некоего человека, чьим мнением дорожил весь местный генералитет. Для его экстренной доставки во дворец парагвайские вооруженные силы задействовали авто министра (на тот момент в парагвайской столице автомобилями могли похвастаться лишь президент республики и военный министр). Гость проследовал в кабинет, оставив на попечение адъютанта берет, более подходящий парижскому клошару, чем советнику парагвайского Генштаба. Советник был тщедушным, невысокого роста человеком, с бородкой клинышком, в чеховском пенсне и всем своим видом скорее походил на учителя математики. На нем был потертый костюмчик с несколько коротковатыми брюками и парусиновые туфли. Скромный облик гостя, словно выдернутого для разговора с министром из приспособленной под школу провинциальной хижины, никак не вязался с обстановкой сверкающего лаком кабинета, где разместились два викторианских кресла, несколько книжных 9 шкафов угрожающей высоты и покрытый зеленым сукном стол размером чуть ли не с половину футбольного поля. Луис Риарт*, политик, которо- го можно было обвинить в чем угодно, но только не в подобострастии, вложил все свое уважение к позднему гостю в крепкое рукопожатие: – Дон Хуан! Простите за назойливость, но я побеспокоил вас по исключительно важному поводу. Министр решил сразу взять быка за рога, протянув вошедшему записку. Дон Хуан сощурился, поднеся изрядно помятый листок к пенсне, и принялся шевелить губами. (Судя по его наморщенному лбу, текст был почти нечитаемым.) Наконец записка была расшифрована. Черт подери! – сказал советник по-русски. – А ведь дело пахнет дракой. Спохватившись, гость перешел на испанский, слово в слово повторив для Риарта то, что невольно сорвалось у него с языка. Впрочем, министр нисколько не удивился чужой речи, ибо на самом деле досточтимого дона Хуана звали Иваном Тимофеевичем Беляевым, и являлся тщедушный *  Луис Альберто Риарт Вера – парагвайский политический деятель, временный президент Парагвая с 17 марта по 15 августа 1924 года, вице-президент Парагвая с 15 августа 1939 года по 18 февраля 1940 года, а также занимал различные посты в правительстве. 10 и интеллигентнейший советник парагвайского Генерального штаба потомственным дворянином, петербуржцем, артиллеристом лейб-гвардии, разработавшим для русской армии первый Устав горной артиллерии и в годы Первой мировой в чине командира артдивизиона принявшим самое активное участие в знаменитом Брусиловском прорыве. Не менее бурное участие добрейшего Ивана Тимофеевича в событиях 1917–1918 годов (а именно в становлении белогвардейской армии, налаживании работ по производству оружия на Харьковском паровозостроительном заводе) и его особо доверительные отношения с командующим Добровольческой армией генералом Кутеповым в дальнейшем обеспечили создателю Устава горной артиллерии гарантированную эмиграцию без всякой надежды на возвращение в Россию. Сухонький и активный инспектор артиллерии Добровольческой армии Беляев давно уже был взят на мушку революционными матросами, немало потерпевшими от огня его батарей, прикрывавших эвакуацию белогвардейских войск из Новороссийска. Будучи уже врангелевским генералом, бежал он от рассвирепевших большевиков на последнем корабле в Галлиполи, затем мыкался в Болгарии и, отказавшись от карьеры шофера парижского такси, в середине двадцатых годов подался в Аргентину, где, впрочем, тоже не задержался, 11 ТАИНСТВЕННОЕ ОЗЕРО –  Может быть, это рекогносцировка? Вопрос Риарта, обращенный к советнику, выглядел далеко не праздным. Уже упомянутую записку адресовали своему благодетелю индейцы племени чимакоко, мобилизованные Беляевым на охрану условной границы района Чако-Бореаль. На драгоценной бумажке, которая, судя по виду, прошла испытания и лесной влагой, и тропическим солнцем и которую с таким усилием расшифровал Иван Тимофеевич, было накарябано: «Десять боливийцев на мулах прошли знак вблизи границы, которую ты поручил охранять. Если ты не придешь немедленно, область попадет в их руки. Саргенто Тувига, вождь чимакоко. Со слов записал кап. Гасиа Пуэрто Састре». Военная косточка тут же дала о себе знать  – в доне Хуане одновременно проснулись прадед, дед и отец. Моментальное преображение Ивана Тимофеевича из добродушного интеллигента в сосредоточенного штабиста в очередной раз убедило военного министра в том, что он, Луис Риарт, несомненно, имеет собачий нюх на нужных стране людей. –  Индейцы убеждены: в глубине Бореаля расположено гигантское озеро, – сказал дон Хуан. – Обнаружение водоема и нанесение его на карту не только гарантирует славу первооткрывателя 28 и признание в научном мире тому, кто первым окажется на его берегах. Контроль над озером – обязательное условие и вместе с тем единственное верное решение для нас в случае боливийской агрессии. Отсутствие такого контроля рано или поздно приведет сторону, которая не сможет овладеть резервуаром пресной воды в центре Чако, к поражению, невзирая на воинский контингент, аэропланы и прочие достижения техники… Отсюда вывод: тот, кто первым найдет большую воду в сельве, победит еще до начала боевых действий. Боливийцы понимают это не хуже нас с вами, по- этому и кинули пробный шар. Появление их отряда на нашей границе – не обычное прощупывание местности, дон Луис. Можно не сомневаться: они появятся там еще и еще… Адъютант, охраняющий в приемной потешный головной убор советника, повинуясь колокольчику в руке военного министра, проскользнул в кабинет, заставив дона Хуана прерваться. С ловкостью бывалого официанта штаб-майор за пять секунд сервировал столик, разделяющий кресла собеседников. Пока дон Луис обдумывал положение, бывший белогвардейский генерал по глотку` отхлебывал мате, вслушиваясь в тишину, едва разбавленную шуршащим вентилятором. Впрочем, молчание было недолгим. Переваривший важную для себя информацию министр поднял глаза, и гость продолжил размышлять вслух. 29 ПАТРИОТИЗМ ПАТРИОТИЗМОМ, А ДЕНЬГИ ДЕНЬГАМИ… Карта Чако, не без стараний дона Хуана пестрящая обозначениями троп, ручьев, ложбин, индейских селений и имеющая посередине то самое белое пятно (именно в центре пятна, в девственно чистой terra incognita, по предположениям гидрологов и местных вождей, сельва спрятала головную боль парагвайских штабистов), осталась на столе в кабинете – военный министр отложил общение с ней до утра. Когда машина министра, урча, неторопливо добралась до главной парагвайской гостиницы, веселье на террасе «Гран Отель-дель-Парагвайя» завершилось. Молодежь оттанцевала свое: в парке перед отелем звенели, переплетаясь, голоса кокеток и их юных спутников, но песенка сегодняшнего танго была спета. Оркестранты промокали пот носовыми платками и заботливо, словно младенцев в коляски, укладывали в чехлы инструменты. Официанты, не скрывая усталости, освобождали на террасе столики от оплывших свечей. Отяжелевшие любители каньи собирались на выход, редкие парочки были слишком увлечены собой, и появление на террасе щеголеватого господина с тростью привлекло внимание лишь устроившегося за крайним столиком гостиничного постояльца. 33 Господин с тростью и постоялец кивнули друг другу. Не успел вошедший придвинуть к себе плетеный стул, как оставшиеся огни погасли, открывая взорам полуночников одну из самых главных достопримечательностей парагвайской столицы  ночь. Музыка окончательно стихла, однако свято место пусто не бывает – на дежурство заступили целые хоры звенящих насекомых. Неистовство местных цикад, способное заглушить даже самые громкие разговоры, оказалось на руку двум встретившимся джентльменам. – Вновь не вижу на вашем столике мате, мистер Бьюи. – Риарт прислонил к столешнице трость и, повертев шляпу, положил ее себе на колени. – А ведь это, увы, то немногое, чем может похвастаться моя родина. –  Не переживайте за свою родину! Просто всему на свете я предпочитаю индийский чай, – откликнулся представитель почтенной британской фирмы «Шелл Ойл».  –  Знаете, когда мне довелось работать в Глазго, нам доставляли его прямиком из Калькутты в особых вощеных ящичках, перевязанных бечевкой. Он изумителен! Стоило только распахнуть крышку, распространялся непередаваемый аромат. –  В таком случае сойдемся на чем-нибудь нейтральном. Коньяк? Виски? Канья? –  Я заказал кофе, но его не торопятся принести, – пожаловался англичанин. 34 –  Надеюсь, вы понимаете, дон Луис: в случае успеха моя благодарность вам не будет иметь границ, – мягко произнес представитель «Шелл Ойл». И, заметив, как вздрогнул партнер, поспешил добавить: – Недавно я открыл один любопытный закон, который, ко всему прочему, является прекрасным успокоительным средством. Суть его в том, что деньги – не помеха даже самому пламенному патриотизму. Поверьте, они могут совершенно мирно сосуществовать. Всего доброго, дон Луис! –  Всего доброго, мистер Бьюи. Цикады в Асунсьоне просто осатанели. «ВЫ ГОТОВЫ?» Лишь мельком взглянув на ноги вестника, Александр Георгиевич фон Экштейн сразу понял, кто послал сего загорелого ангела. Индеец щеголял в башмаках. Доставленное им письмо содержало единственный вопрос, подвигнувший лейтенанта парагвайской армии быстро собраться и прикрыть за собой дверь съемной квартиры. В случае надобности и в сельве, и тем более в городе мака и чимакоко передвигаются исключительно быстро, так что посланник Беляева задал весьма шустрый темп: лишь молодость и любовь к спорту позволяли потомку славного рода прибалтийских 43 баронов поспевать за ним. Утро было в разгаре, солнце припекало спины высыпавших на улицы бездельников и работяг. Башмаки индейца учащенно стучали. Лавирующий в толпе прохожих лейтенант не сомневался: полученное им послание обещает резкие перемены. Впрочем, к виражам судьбы Александру Георгиевичу было не привыкать. В свои двадцать пять лет он не мог пожаловаться на жизненную рутину. Совсем еще зеленым кадетом вместе с офицерами Конно-Егерского полка Экштейн штурмовал Пулковские высоты, имея на это полное право: отца юного мстителя  –  сподвижника адмирала Макарова, полярника Георгия Экштейна – поставили к стенке щеголяющие в кожанках и бескозырках троглодиты, не имеющие ни малейшего понятия о течениях в Северном Ледовитом океане и подвижках паковых льдов. Сын жаждал мести, но, увы, рывок генерала Юденича на Стрельну и Гатчину не задался, и кадету пришлось какое-то время мириться с сыростью тоскливого, словно деревенский погост, эстонского Ревеля, в котором для таких, как он, бедолаг был организован скаутский отряд. Впрочем, на балтийском взморье Александр Георгиевич не задержался. Природная непоседливость довела экс-скаута до Пражского университета, попутно познакомив его с игрой, основанной на погоне за мячом и как-то незаметно мутировавшей в вирус, поставивший впоследствии мир на грань безумия. Четыре года он полировал штана44 ЕЩЕ РАЗ О ЦЕНЕ Главнокомандующего боливийской армией немца Ганса Кундта* за все время его участия в Первой мировой войне ни в своих штабах, ни тем более в штабах неприятеля не почитали как выдающегося стратега. Однако на безрыбье и рак рыба. Президент Эрнандо Силес Рейес** с удовольствием предоставил бывшему представителю германской военной миссии в Боливии возможность покомандовать вооруженными силами страны. И Кундт засучил рукава. Боевой опыт генерал-майора состоял, в основном, из лобовых наскоков его бригады на русские окопы в Галиции, дававших определенный результат, как правило, при условии поддержки тяжелой артиллерией. Вот почему некоторое количество удачных атак не могло не укрепить истового паладина прусских обычаев в методе, который он посчитал единственно правильным, а именно: вверенной ему Боливии следует накопить как можно более аэропланов, пулеметов, пушек и танков, а затем раздавить парагвайских бося * Ганс Кундт (1869–1939) – немец, потомственный военный, был главным военным деятелем Боливии в течение двух десятилетий, предшествовавших войне в Чако. **  Эрнандо Силес Рейес – боливийский государственный и политический деятель, 31-й президент Боливии (с 10 января 1926-го по 28 мая 1930 года). 56 ков артиллерийским огнем и лобовым ударом пехотных полков. Стоит признать, Кундт много преуспел во вбивании арийского духа в бывших крестьян, набранных из прилепившихся к склонам Кордильер деревенек. Соотечественники стратега даже здесь, в Ла-Пасе, с его расслабляющей самых суровых аскетов сиестой, не могли избавиться от привычки к орднунгу и гоняли солдат как сидоровых коз. Пунктуальность самого генерала доходила до грани, а его пристрастие к дисциплине невольно наводило знакомых с историей очевидцев на мысль, что за спиной Кундта, не давая тому ни на минуту расслабиться, постоянно маячит призрак Великого Фридриха с хорошим шпицрутеном в руке. Главное правило самого Кундта, ярого сторонника закрученных гаек, гласило: «Тот, кто приходит раньше времени, – плохой военный, тот, кто опаздывает, – совсем не военный, военный лишь тот, кто приходит вовремя». Генерал старался ни на йоту не отступать от собственного афоризма. Кундт трудился днем и ночью, постоянно и неустанно вдалбливая в головы правительственных чиновников непреложную истину: для победы необходимы склады, доверху набитые вооружением, и качественные грунтовые аэродромы. Благодаря его бескомпромиссности в отстаивании доктрины Джулио 57 набегавшиеся и настрелявшиеся «Виккерсы», за борта которых все еще цеплялось лучами солнце, один за другим выбирались на разбитую трассу. Заслоняясь от солнца ладонью, главнокомандующий любовался механическими монстрами. –  Нефть, – пробормотал он. МОРОС Кундт мог быть спокоен: вожак штурмовиков Эрнст Рём безоговорочно подтвердил свою репутацию. Не минуло и пяти месяцев после встречи знатока русской тактики со знатоком мюнхенского «дна» и трех – со дня очередного боливийского переворота, как ведомство Оливейры не на шутку залихорадило. Тревога обитателей неприметного особняка на столичной окраине, в одной из комнат которого неусыпно стрекотал трудяга-телеграф, захламляя столы шифровальщиков все новыми и новыми лентами, была вполне объяснима. Среди прочих сообщений, днем и ночью доставляемых в Ла-Пас из дипломатических миссий Уругвая, Чили, Бразилии и Аргентины, Зевсовой молнией сверкнула шифрограмма из числа тех, что в течение суток, а то и нескольких часов могут полностью перевернуть политику государства. Благодаря бывшему соратнику Гитлера полковник Оливейра встретил ее во всеоружии. 70 – Парагвайцы готовят поход в Чако, – объяснил незаменимый Серхио суть послания новому президенту. Представитель военной хунты, свергнувшей Риаса, Карлос Бланко Галиндо* откровенно тяготился упавшей на его голову властью и готов был с радостью делегировать ее любому из своего окружения, и все же он не мог не встревожиться. Однако у полковника был джокер в кармане. Объяснив в трех словах неопытному Галиндо, что следует предпринять в ответ на столь явный вызов, Оливейра получил чрезвычайные полномочия. Вскоре перед недоверчиво принюхивающимся к миру доном Серхио предстали четыре новых персонажа драмы, появившиеся на авансцене благодаря Эрнсту Рёму. Чилийцы, называвшие себя Аухейро и Родригес, перуанец по имени Пато и «предводитель команчей» некий Рамон Диего Санчес больше слушали, чем говорили. Осведомленность команданте Санчеса о деле, которое его людям предстояло выполнить, обрадовала Оливейру. Дон Серхио окончательно убедился в правильности выбора после того, как остался с Рамоном наедине. Этот нанявшийся незадолго до описываемых событий в боливийскую армию, *  Карлос Бланко Галиндо (1882–1943) – боливийский государственный, военный и политический деятель, генерал, временный президент Боливии с 28 июня 1930-го по 5 марта 1931 года. 71 ное насекомое, можете не сомневаться. Никто не знает, как у них это получается, но факт есть факт. Так как оружие при встрече с ними бесполезно, остается лишь один вариант – пройти безнаказанно. Он точно существует, дон Рамон? –  Несомненно. И я его использую, дон Серхио. Я его в полной мере использую. «CORAZÓN DE AMÉRICA»* Иван Тимофеевич прекрасно знал, с каким багажом следует покорять непроходимую сельву. К удивлению Экштейна, кроме личного оружия (сюда входил и видавший виды беляевский маузер С96, с которым тот не расставался еще с Гражданской, с трудом провозя изделие знаменитой фирмы через все границы, пока не оказался с ним в тропическом Парагвае) и карабинов, имущество путешественников состояло всего лишь из нескольких ящиков с провизией и боеприпасами, двух бурдюков для воды и холщового мешка, горловину которого туго перехватила бечевка. Весь этот нехитрый скарб был загружен на борт шаткого пароходика с сентиментальным названием «Corazón de América» за считанные минуты. *  «Сердце Америки» (исп.). 77 Что касается двухпалубного блина с трубой, посреди которого кособочилась ободранная капитанская рубка, весьма смахивающая на хижину дяди Тома, допотопное транспортное средство не внушало доверия даже видавшим виды офицерам, конвоировавшим партию новобранцев в район боливийской границы. Их подопечные, груженные, словно кули, винтовками, ранцами и мешками, забирались на борт с не меньшей настороженностью. Наконец прозвенела рында на пристани. Полуголый помощник капитана не отказал себе в удовольствии дернуть за веревку гудка, звук которого оказался душераздирающим. Смертельно раненное животное завопило еще раз. Многочисленным гражданским и военным пассажирам, судя по всему, этот рев был привычен. Из рубки высунулась ухмыляющаяся физиономия помощника, проснулся жестяной рупор самого капитана, пыхнул жирный дым из трубы, зачавкала мутная вода за кормой – и путешествие началось. Перепрыгивая через вытянутые ноги взрослых, по кораблю носились дети. Женщины, безостановочно болтая, доставали из чрева плетеных корзин вареные яйца и лепешки. Палубу окутал запах дешевых сигарет. Для впервые оказавшегося на столь экзотическом судне Экштейна впечатлений было более чем достаточно: совсем еще безусые защитники Парагвая, чиновники, обита78 –  Перед парагвайцами неудобно, голубчик! Скажут: не успели русские сесть на пароход, тут же разодрались. Хорошенькое начало. Стыд-то какой. Так что – помиритесь. Ей-ей, помиритесь. Тем более прогулка не будет легкой. Вы мне оба очень нужны. Сняв пенсне и протирая его платком, Беляев заглянул своими по-особенному доверчивыми глазками подслеповатого человека в порядком погрустневшие глаза Экштейна. – Обещаете? Что еще тому оставалось делать? «ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ» Оставшиеся шестьсот километров речного пути в окружении женщин, детей, солдат и индейцев обошлись без ссор. Экштейн приспособился к ситуации, предпочитая общаться с Беляевым, готовым не только часами с жаром рисовать картины будущего «русского ковчега», но и делиться наблюдениями относительно индейского быта и особенностей чакской природы, а также с азартом, свойственным скорее какому-нибудь мальчишке из-под Орла или Воронежа, рассказывать о ловле местного карася, рыбы пако, уверяя, что ее можно поймать и на обыкновенный апельсин. При этом Иван Тимофеевич заразительно смеялся. 85 Спасала неловкое положение и молчаливость Серебрякова, каждое утро творившего на юте неторопливую молитву, которая заканчивалась крестным знамением, впечатлявшим даже самых истовых католиков. Возле Консепсьона пароход едва разошелся с полностью выкрашенным в серую краску суденышком, на носу которого под чехлом угадывался силуэт малокалиберного орудия. То был один из немногих кораблей парагвайского флота. Полюбовавшись кормой речного броневичка, украшенной станковым пулеметом, Беляев счел нужным сообщить своим соратникам: –  Итальянцы продали Парагваю две свои канонерские лодки. Защита, правда, противопульная, однако водоизмещение весьма солидное для здешних мест – около восьмисот тонн, и скорость порядочная  –  семнадцать узлов с гаком. Но самое главное, господа, это две солидные близняшки фирмы «Ансальдо» – сдвоенные четырех- и семидюймовые орудия. Поверьте, это мощная заявка. Кроме того, насколько я знаю, на лодки поставлены три зенитные трехдюймовки и несколько «Виккерсов». Канонерки можно использовать как транспортные средства для быстрой переброски войск. Нам есть чем встретить боливийцев в случае их прорыва к реке… – И Иван Тимофеевич принялся вслух подсчитывать количество рейсов, которые 86 –  У меня есть особая просьба к вам от министра Риарта. Простите, но ранее не было возможности известить вас об оной. Смущение генерала, подобно многим военным не выносившего лицедейства и потому явно не одобрявшего возложенного на него поручения, объяснилось, когда из густой, словно чернила, тени, разлитой сцепившимися между собой деревьями, навстречу Ивану Тимофеевичу и его товарищам шагнул высокий лопоухий субъект. Невозмутимость этого материализовавшегося призрака была сродни невозмутимости хорошо отобедавшего леопарда. Человека звали Френсисом Фриманом. МИСТЕР БЬЮИ ВНОВЬ ФИЛОСОФСТВУЕТ За семьсот километров от куска отвоеванной у сельвы земли с теснившимися на ней казармами и флагштоком над ними, на вершине которо- го полоскался ветром красно-бело-голубой флаг, представитель британской фирмы с удовольствием выцедил рюмочку местного рома. Его собеседник предпочел навестить террасу «Гран Отель-дель-Парагвай» в час, когда можно было не беспокоиться о свидетелях. Асунсьонский вечер вновь не подвел – какое-то время Луис Риарт 92 даже не различал лица англичанина, хотя тот сидел весьма близко. Мистер Бьюи не скрывал приподнятого настроения. В том, что Риарту удалось организовать за короткое время столь нужное мероприятие, он видел руку судьбы. Подданный Ее Величества, арендующий в лучшем столичном отеле целую анфиладу комнат, сегодня мог позволить себе и такую роскошь, как откровение. Когда речь зашла о Хуане Беляеве, британец заметил: –  В нашем деле, дорогой дон Луис, наиболее эффективна система управления, при которой малые мира сего даже не подозревают о том, в чьих интересах действуют… – У дона Хуана есть веские причины для сотрудничества с моим ведомством, – со всей серьезностью откликнулся на цинизм англичанина Луис Риарт. – Он занимается географией, антропологией и буквально бредит индейцами, а кроме того, мечтает расчистить земли Чако для колонии своих соотечественников, в чем мы так- же заинтересованы. –  «Шелл Ойл» должна быть благодарна ему за эту совершенно бесплатную для нее услугу. –  Вряд ли Беляев об этом думает, мистер Бьюи. –  Ну и прекрасно. Разве не славно, когда чаяния больших и малых людей полностью совпадают? Я не вижу особой разницы между доном Хуаном и теми, кого вы называете большими людьми, 93 Попрощавшись, Риарт спустился, пересек мостовую и, оказавшись под деревом, невольно поднял голову; подсвеченный уличным фонарем падуб действительно был великолепен. Несколько его ветвей нависали чуть ли не над серединой улицы. –  Я прав? – крикнул англичанин с террасы. –  Несомненно, – отвечал Риарт. – Несомненно. КУРС – СЕВЕРО-ЗАПАД Первый день экспедиции завершился привалом в гуще кустарника, ветви которого опытные проводники нагибали, а затем связывали над головами, сооружая некое подобие шалашей. Щебетание, щелканье, хохот и бормотание попугаев, туканов, гологорлых звонарей, филидоров, листовников и прочей пернатой мелочи, то и дело мельтешащей в зарослях и разноцветными каскадами выпархивающей чуть ли не из-под ног, сменились не менее невыносимым уханьем сов и филинов. Вместе с погашенным костром погасло и зрение. Экштейн с ужасом обнаружил, что невозможно разглядеть не только что-нибудь на расстоянии вытянутой руки, но и саму руку. В ночной сельве, которая после работы лейтенанта с мачете не без основания представлялась ему чудовищем с миллионом древесных щупалец, 95 постоянно что-то шевелилось, шуршало, трещало и чавкало. Под его гамаком расположился хор неведомых насекомых, их зудение сводило с ума. Паническое ожидание того, что к лагерю вот-вот подкрадутся твари, сравнимые разве что с персонажами «Вия», заставляло бедного Александра Георгиевича всю ночь не выпускать из рук револьвер. Но и надежность револьвера тоже вызывала тревогу: воздух, пропитанный гнилым запахом поросших грибами деревьев вперемешку со сладковатым парфюмом бесчисленных орхидей, был настолько влажным, что порох в патронах вполне мог отсыреть. Несколько примиряло с действительностью спокойствие, с которым его спутники, включая навязанного экспедиции британца, разошлись по своим растянутым между стволами постелям, а также полное равнодушие к происходившей вокруг вакханалии мулов, лишь изредка пофыркивающих в сооруженном для них из лиан и веток загоне. В конце концов Экштейн попытался взять себя в руки и принялся восстанавливать в памяти минувший день. Незаменимым учителем для впервые попавшего в сельву лейтенанта оказался сержант Эскадо – низенький человечек с бородкой- эспаньолкой и влажными бусинами-глазками. Разведчик показал Экштейну, как нужно управляться с тесаком, чтобы к вечеру от усталости не отваливалась рука и чтобы не набить мозоли, насто96 НОВАЯ ССОРА Мулы, ведомые парагвайскими солдатами и не расстающимся с трубочкой казаком, безропотно тащили свой груз. Мистер Фриман иногда позволял себе пропадать из виду – впрочем, вскоре как ни в чем не бывало нагонял экспедицию. Беляев то показывался в голове их немногочисленной группы, то, занятый картографированием, исчезал из поля зрения Экштейна на несколько часов. Визг, уханье, стоны, щелканье клювов не прекращались. Отбирая друг у друга пищу, с писком проносились над людьми обезьяны-игрунки. Неведомые существа в пальмовых кронах разражались диким хохотом. Лианы тянулись на десятки, если не на сотни метров. Деревья, безжалостно удушаемые эпифитами, отчаянно рвались к небу. Красная почва была засыпана листьями, шелухой от орехов, останками плодов и лепестками увядших цветов. Стояла влажная жара; в воздухе парил запах орхидей; сквозь кроны взблескивало солнце; февральская сельва источала влагу; редкие голоса людей тонули в зеленом месиве. Временами Экштейн не слышал даже ударов мачете орудующего рядом с ним сержанта. Лагерь разбивали на возвышенностях, но и там людям досаждали микроскопические мошки и грузные, словно бомбовозы, тропические мухи, не раз наводившие Экштейна на мысль, что 101 Господь не мог создать таких существ хотя бы в силу своей приверженности прекрасному. Несомненно, проектированием всех этих кровососущих, летающих и ползающих тварей занимался дьявол. Впрочем, по ночам Александр Георгиевич был огражден от назойливых кровососов – разнос иков желтой лихорадки: Эскадо всего за одно занятие добился того, что лейтенант научился раскидывать над собой москитную сетку с поистине паучьей ловкостью. Подчиненные сержанта также отличались простосердечием и охотно шли на контакт с лейтенантом, чего нельзя было сказать о есауле-монархисте. Какое-то время статус-кво между Экштейном и Серебряковым сохранялся, но на пятый день их пребывания на дне зеленого океана горячность Экштейна вырвалась наружу. Детонатором взрыва вновь невольно явился Беляев, за ужином вспомнивший о своих «приятелях»-немцах, которые с не меньшим, чем он, пылом трудились по другую сторону границы. Заметив, что многие из них, в том числе и Кундт, бежали в Боливию, не приняв законов Веймарской республики, Иван Тимофеевич, обращаясь к Экштейну, добавил: –  У этих господ в крови тяга к шпицрутенам. Они не готовы мыслить. Понятно, социал-демократия  мудреная форма правления для старушки Германии, привыкшей к сапогу, но, 102 него дешевую сигарету и, по-индейски присев на корточки напротив Экштейна, внимательно посмотрел на него. –  Морос – страшные существа, лейтенант. Я не могу назвать их людьми, язык не поворачивается. Вам придется идти тихо-тихо. И постоянно молитесь Деве Марии: если кто и поможет вам, так только она. Сержант торопливо перекрестился. –  Что еще могу посоветовать, если разглядите их первыми. Спрячьтесь в траве, за деревьями, за чем угодно, притаитесь, задержите дыхание – сделайте все, чтобы вас не заметили. Карабины здесь не помогут. Револьверы – тем более… –  Спасибо за предупреждение. Они посидели еще немного, обсуждая погоду и необычайную яркость здешних звезд. Однако нужно было ложиться. –  Спокойной ночи вам, лейтенант. –  Спокойной ночи, сержант. АЛЕБУК Утром все повыскакивали из гамаков от хлесткого звука выстрела. Проворный Эскадо оказался на месте раньше Беляева, Экштейна и двух своих подчиненных. Именно там, в стороне от лагеря, разгневанный 109 Серебряков и повесил свой гамак с «москитеро». Сжимающий посеребренную рукоять камы* есаул еще не отошел от шока: лицо его побагровело, он панически озирался, рыская глазами по сторонам. Но взгляды Беляева, Экштейна и парагвайцев были прикованы не к есаулу, а к топтавшемуся в нескольких метрах от его гамака англичанину. Мистер Фриман, вчерашним вечером все так же независимо поужинавший и заснувший раньше других, сейчас ворошил траву. Наконец он разыскал еще горячую гильзу. Эскадо, первым сообразивший, в чем здесь дело, глянул себе под ноги. –  Следы! Их много… Действительно, земля вокруг гамака была покрыта вязью следов. На зеленых листьях блестели рубиновые капли крови. «Дикари!»  –  было первой мыслью побледневшего Экштейна. Однако он ошибся: следы принадлежали зверю. В голове ягуара застряла тяжелая пуля. Хозяин сельвы, готовый кинуться на свою жертву с нависающей над гамаком ветви, умер прежде, чем успел совершить прыжок, – его гибель свидетельствовала о крепких нервах мистера Френсиса Фримана. Экземпляр был великолепен: навскидку *  Вид обоюдоострого кинжала с прямым клинком, вдоль которого по центру идет узкий дол, распространенный среди народов Кавказа, Закавказья и Ближнего Востока. 110 и пересмеиваясь между собой, тотчас принялись за дело – по своему обычаю индейцы явились не с пустыми руками, они принесли двух пекари и теперь начали подготовку к пиру: освежевали туши, вырыли яму и запалили в ней огонь. Когда один из длинноволосых пришельцев, тонкий, изящный в движениях, разрезая мясо узким длинным ножом, прежде чем завернуть его в листья, поднял голову и встретился с Экштейном взглядом, молодой человек не мог сдержать удивления. Индеец оказался миловидной девушкой с едва наметившейся грудью. Впоследствии лейтенант записал в своем дневнике: «Словно цыганский табор прибыл сюда, в пекло сельвы, и местная Роза взглянула на меня: ее удивительные глаза пронзили мое сердце!» В тот же вечер, присев у костра рядом с индианкой, он узнал – девушку зовут Киане. Ей было шестнадцать. ВНОВЬ ПОЯВЛЯЕТСЯ РЁМ –  Странно, что проводить нас взялись именно вы, – признался мексиканец. – Тем более что я наслышан о вашем желании вернуться в фатерланд. везде нужны свои люди, – отвечал тучный сопровождающий. – И кто знает, возможно, мы вскоре встретимся… 114 Горная цепь, у подножия которой остановился маленький отряд, не внушала Санчесу опасений. Затруднительным был лишь перевал Кусейро с его узкой тропой, но реальную опасность он представлял лишь в том случае, если во время подъема или спуска полностью закроется туманом. Одну часть груза распределили по лошадям, лично отобранным Санчесом в конюшнях дислоцированного под Консепсьоном кавалерийского полка. Опытному soldado de caballería* подошли четыре американские верховые кобылы, способные перевозить на себе тяжелую кладь и обладающие плавным ходом – на эту их способность мексиканец рассчитывал при пересечении полупустынной горной пампы перед парагвайской сельвой. Что касается несколько возбудимого нрава этой породы, Рамон знал, как с ним управляться. Другую часть груза, в том числе провизию, вместе с еще двумя лошадьми должны были доставить к перевалу Кусейро боливийские солдаты, отправившиеся в путь несколько ранее. Эрнст Рём, поднеся ладонь к козырьку кепи и прищурившись, созерцал горизонт, линия которого в нескольких местах была изломана ближними и дальними горами. Затем повернулся к рейнджерам. Немец вполне мог быть удовлетворен результатом – собранную им компанию нельзя было * Кавалерист (исп.). 115 –  А что ты хочешь услышать от человека, видевшего истинную цену христианской морали? – Мне тоже пришлось немало повоевать, господин подполковник. –  Кто-то называет войной и наскоки на пассажирские поезда, – заметил Рём. – Поверь, Рамон, все сражения Мексики, вместе взятые, – детские шалости по сравнению с Верденом. Кобыла мексиканца захрапела и отпрянула от широкой ладони предводителя немецких штурмовиков, собравшегося напоследок похлопать ее по боку. Санчес оглянулся на соратников: все они, включая индейца, были готовы пуститься в путь и только ожидали отмашки. – Неважно, где познается мужчина,  –  ответил Рёму уязвленный мексиканец, – под градом снарядов или лицом к лицу с дикарями, которые только и ждут момента поджарить его на костре. КИАНЕ Прощание с сержантом и его людьми было чрезвычайно сердечным. В церемонии участвовали все чимакоко во главе с вождем, собиравшиеся сопровождать Сильную Руку дальше. Пятнадцать индейцев (в их число входили несколько женщин и девушек), образовав круг, в центре которого замерла смущенная троица, вновь основательно поработали пятками. 121 Перед тем как раствориться в зеленой гуще, сержант не преминул дать лейтенанту еще несколько советов. Его тревога за будущее Экштейна касалась многих вещей и, кроме заботы об одежде, которая непременно поистреплется в пути (предусмотрительный Эскадо оставил в подарок иглы, шило и крепкие шелковые нитки), включала в себя такие наставления, как ловля ящериц в случае голода и безопасное добывание меда, который местные пчелы прятали в дуплах квебрахо. помощи сразу нескольких сильных мужчин скорость продвижения по сельве ощутимо выросла. Но, радуясь слаженной работе мускулистых ичико, общение с которыми сводилось к улыбкам и подмигиванию, Александр Георгиевич не мог не признаться себе: он скучал по маленькому заботливому парагвайцу, к беседам с которым так привык за эти дни. Путешествие к озеру продолжилось теперь вдоль ручья. Таинственный мистер Фриман по-прежнему следовал в арьергарде и постоянно куда-то исчезал. Однако даже не особо жалующий британцев Алебук вынужден был признать: демонстративная независимость этого джентльмена по большому счету никому не мешала. Вечером Фриман всегда находил путь к расположившемуся на ночлег лагерю, доставляя к общему котлу добытых им мускусных уток или пекари, которых ин122 ягуар, Киане невольно прижимается ко мне своим смуглым телом, и я чувствую – ее сердце трепещет. Мое сердце тоже трепещет. Во время перехода женщины идут сзади, и если долго я не вижу ее, становится тоскливо… но зато какая радость вечером встретиться глазами, а затем сидеть рядом и ощущать друг друга…» ВЕЛИКАЯ АНАКОНДА Ручей, вдоль которого с таким трудом пробиралась горстка людей, после нескольких дней пути достиг уже метра в ширину. К разноголосому гомону сельвы стал присоединяться шум воды, перекатывающейся по камням. Шиди, взявший эстафету от сержанта Эскадо, обратил внимание Алебука на резко изменившиеся примеси: коричневый оттенок воды уступил место красноватому. На близость реки указывало и то обстоятельство, что относительно сухие участки сельвы сменились примыкавшими к ручью болотами. Путешественникам, не выпускающим мачете из рук, приходилось теперь идти по щиколотку в жиже и все внимательнее смотреть себе под ноги  –  змеи, извивающиеся в ржавой воде, вызывали тревогу даже у видавших виды краснокожих. В одном из наиболее гиблых мест, где пришлось рубить лианы по пояс в болоте, сопрово125 ждающий лейтенанта ичико внезапно прекратил работу и бурно зажестикулировал, призывая остальных остановиться. Сняв с себя ожерелье из зубов каймана, он бросил его в воду и показал пальцем на серебряную цепочку Экштейна. Отчаянные попытки лейтенанта объяснить, что он ни за что не расстанется со своим нательным крестом, привели индейца в возбуждение. Вовремя оказавшийся рядом вождь объяснил его причину: в здешних местах можно встретить гигантскую анаконду, именем которой индейцы называют реку, эта змея способна задушить даже четырехметрового жакаре*, вот почему дань мистическому удаву при проходе отряда через этот низинный участок столь необходима. Как правило, жертву Гроа приносят те, кто идет впереди. Вождь посоветовал Экштейну поискать что-нибудь у себя в карманах и бросить в воду хотя бы спичечный коробок. Пораздумав, молодой человек стащил с безы мянного пальца левой руки оловянный перстень – символ студенческого футбольного братства. Бульканье печатки, нашедшей вечное пристанище в парагвайском болоте в десяти тысячах километров от пражских мостов, заставило возмущенного ичико с облегчением вздохнуть и вновь схватиться за мачете. *  На языке гуарани – кайман. 126 Уловка сработала. Разъединив верхнюю и нижнюю челюсти почившего пресмыкающегося, дети сельвы дружно схватились за ножи. НЕВЫНОСИМАЯ СЕЛЬВА Вождь Шиди держал слово: индейцы продолжали сопровождать экспедицию. Благодаря цепкой памяти Шиди, помогающей отыскивать в самых неприступных местах сельвы глубокие, заваленные ветками и заросшие поверху травой колодцы, вырытые еще прадедами нынешних чимакоко, бурдюки постоянно наполнялись чистой водой. Каждый вечер женщины запекали подстреленных охотниками пекари и тапиров; хватало и на обеденный перекус. Однажды индейцы принесли к костру нескольких игрунков, попытавшись в знак особого доверия угостить белых собратьев обезьяньими мозгами. Ивану Тимофеевичу вновь пришлось поднапрячься: как пояснила Киане Экштейну, находчивый Алебук объяснил простодушным охотникам, что обезьяны являются тотемом его товарищей. Молодые воины по-прежнему неутомимо секли кустарник, однако верховодивший ими Экштейн чувствовал: былого рвения у индейцев не наблюдается. Чем полноводнее становился ручей, чем шире разливались вокруг болота и чем явственнее ощущалось приближение реки, тем 133 более тревожилась Киане в предчувствии разлуки со своим лейтенантом и тем угрюмее становился ее отец. Экштейн записал: «Сельва невыносима. Это Дантов ад, в который мы углубляемся всё дальше и дальше. Зелень, зелень, зелень. Никаких иных красок – исключение составляют колибри и крикливые здешние попугаи. Когда их стаи взмывают над пальмами, то словно радуга просыпается. Вчера, работая в авангарде, наткнулся на квебрахо с дуплом: не удержался, полез за медом – однако много набрать не удалось. Угостил женщин и Киане. Самое неприятное ждало впереди: моя слипшаяся от меда борода сделалась пристанищем всякого рода мух и прочей дряни. Не знал, куда и деваться! Попытки решить проблему при помощи болотной жижи привели к еще более плачевному результату. В итоге пришлось спуститься к ручью…» Вскоре отряд оказался в низине: пахнущая тиной вода хлюпала под ногами. Развести костер стало попросту невозможно. Ночь пришлось провести на заброшенных термитниках-тукуру. Сидеть на остроконечных пирамидах было исключительно неудобно, о сне и речи не шло: любой рык и крик сельвы заставлял людей вздрагивать. Но больше всего изводили измученного лейтенанта мерцавшие совсем близко болотные огоньки. По всем законам химии подавал знаки фосфор, од134 –  Ичико! – крикнула она Экштейну. – Я хочу, чтобы ты пришел к нам в племя. Я всегда буду ждать тебя. Участники экспедиции остались в сельве одни. КУРС – ЮГО-ВОСТОК Перевал Кусейро все-таки преподнес сюрприз: уже на спуске, когда Рамон готов был облегченно вздохнуть, из всех расщелин густо полезла серая вата. Набег тумана, ожидавшего в засаде маленькую колонну, был столь стремительным, что замыкающий ее Родригес не успел покрепче перехватить поводья, и испуганная лошадь отпрянула назад, копыта заскользили по краю уступа. Санчес вслушивался в отчаянные крики чилийца и жалобное ржание увлекаемого в пропасть животного, понимая: положение серьезное. Было слышно, как шуршат осыпающиеся камни. Спешившиеся всадники, отрезанные друг от друга туманом, крепко сжимали узду. Лошади, внимая отчаянному зову подруги, дрожали от возбуждения. К счастью, все обошлось, и вскоре Родригес радостно сообщил: –  Порядок, команданте! Рейнджеры постояли еще немного, пока пелена под набежавшим порывом ветра не расступилась в стороны. Дальнейший спуск прошел 138 относительно спокойно, и вот их уже встречала раскинувшаяся до горизонта пампа, полная полуденного зноя, сухой высокой травы, колючих кустарников, одиноких квебрахо и одичавших апельсиновых деревьев. Солнце слепило, жар его на открытых склонах сделался нестерпимым, отчасти выручали предусмотрительно захваченные солнцезащитные очки и широкополые шляпы. планы Санчеса не входила неспешная прогулка по этой пустынной местности, однако проводник-индеец не разделял горячности мачо и преспокойно трусил впереди, заставляя остальных подстраиваться под неторопливый ход своей каурой лошадки. Однако через час пути даже нетерпеливому Аухейро стало понятно: гуарани знает свое дело. Индеец легко ориентировался в кустарниках, казавшихся непроходимыми. Подъезжая к очередной ощетинившейся стене, он моментально находил замаскированный колючими ветвями проход. Наемникам оставалось лишь послушно следовать за ним, стараясь не пропустить момент, когда индеец в очередной раз поднимет руку, предупреждая о затаившихся в траве неровностях почвы, грозящих лошадям переломами ног. Ночь застала их уже далеко от дороги, по которой доставлялись к отдаленным заставам военные грузы. Положив под голову седла, Родригес 139 ТАКЬЯ-БА Сельва сомкнулась за Киане, успокоились колыхавшиеся ветки  –  теперь четверым бледнолицым предстояло обдумать свое положение. Экштейн не скрывал отчаяния; Серебряков угрюмо проверял имущество; Фриман стоял возле своего рюкзака, опираясь на карабин, и невозмутимо ожидал, что последует, – судя по всему, уход чимакоко не особо его удивил. –  У вас еще есть шанс догнать индейцев, мистер Фриман, – сказал Беляев британцу. – Дальней ш ее наше продвижение сопряжено с большими трудностями, и я не имею права не предупредить вас об этом. – Don’t worry, – отмахнулся англичанин и, заметив озабоченность на лице Беляева, продолжил по-испански: – Не беспокойтесь, дон Беляев, я постараюсь не быть для вас обузой. –  В таком случае я попросил бы вас принять участие в совете, – ответил тот. Совещание было кратким. Часть последнего перехода до места впадения ручья в реку Гроа они уже прошли. Необходимо было добраться до Большой Излучины уже к вечеру. Рубить сельву решили поочередно, парами  –  Экштейн и Фриман, Беляев и Серебряков. Опасение вызывал заболевший мул, но казак обещал сделать все возможное, чтобы он не сдерживал темпа ходьбы: 143 для этого часть груза переложили на собратьев бедняги. Беляев счел нужным предупредить своего своенравного попутчика: –  Как вы понимаете, мистер Фриман, положение обязывает, чтобы вы постоянно находились в зоне видимости. Прошу не огорчать меня. Мистеру Фриману оставалось только вежливо кивнуть. –  Теперь что касается морос, – перешел Иван Тимофеевич к теме, которая все более беспокоила Экштейна. – Как вы понимаете, было бы глупо отправляться в экспедицию, не приняв все меры по решению этой, весьма нелегкой, проблемы. Скажу одно: я направляюсь к ним в гости не с пустыми руками, так что препоручите дикарей мне, господа! В свою очередь, жду от вас полного спокойствия и прошу сосредоточиться на основной задаче. Не сомневаюсь, рано или поздно мы достигнем цели… Костер был потушен, мате выпит, мулы готовы. Англичанин вытащил из ножен мачете и занял место рядом с лейтенантом. –  Никакого уныния, голубчик, – напутствовал Беляев Экштейна. Пары менялись через каждые два часа; серебряные карманные часы Беляева точно отсчитывали время. К вечеру, когда еще один ручей присоединился к первым двум, журчание превратилось в рокот. 144 в пределах видимости костра, красноватые и фиолетовые огоньки которого давали отличный ориентир. Раздувая огонь на импровизированном факеле, Экштейн пробирался на шум бегущей и падающей воды. В царствующей вокруг тьме ухали, скрипели и трещали ночные голоса. Он вовремя посветил себе под ноги, чуть было не наступив на двухцветную филломедузу – ядовитая лягушка неподвижно замерла. Еще несколько шагов – водопад шумел уже совсем рядом. –  Где-то здесь, – сказал вслух Александр Георгиевич, удивляясь собственному хладнокровию. – Где-то здесь… Факел догорал, но огня было достаточно, что- бы высветить ветвь с цепочкой. Кажется, заблестело серебро. Экштейн поднес огонь совсем близко к кустам: что-то действительно в них сверкнуло, лейтенант обрадовался. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть в массе листьев забытый крестик, – и словно на пулю наткнулся. Из темноты на него смотрели человеческие глаза. ТРОПА МУРАВЬЕДА Трава становилась все гуще, скорость передвижения, и без того невысокая, еще более снизилась. Санчес заметно помрачнел, чего нельзя было сказать о чилийцах, которые постоянно 150 подшучивали друг над другом. В ответ на попытку Аухейро связать спящему Родригесу упряжью лодыжки на одном из привалов тот запихнул несколько неостывших углей товарищу за воротник. И это еще самое безобидное. Даже на открытой местности, где ориентирами служили одинокие деревья, Сеферино по-прежнему предпочитал придерживать коня. Остальные, тихонько поругивая гуарани, вынуждены были подстраиваться. Маленький отряд замыкал добродушный Пако, приглядывающий за двумя запасными лошадьми – их длинные поводья были намотаны на заднюю луку седла перуанца. Уже на самой границе с сельвой, от которой их отделяла мелководная река, зоркий Аухейро заметил болотного оленя и схватил свой хорошо пристрелянный кавалерийский карабин. Остальным оставалось только прищелкнуть языком, отдавая дань меткости стрелка. Санчес был готов с ходу форсировать речушку, однако Сеферино настаивал на привале. Чилийцам и перуанцу его решение казалось более чем разумным  –  после того, как раздосадованный команданте спрыгнул с коня, Пако тут же принялся свежевать тушу. –  Ты нетерпелив, – сказал проводник Санчесу, располагаясь на ночлег и предварительно убедившись, что никто их не слышит. – В этом беда всех горцев. Вы не любите подчиняться, постоянно 151 бока кровоточили, а мошки настолько плотно залепляли ноздри, что всадникам то и дело приходилось тряпками стирать с их морд целые полчища кровососов. К концу второй недели у путников, которых уже тошнило и от кукурузной каши, и от неотступно мельтешащей перед глазами зелени, не осталось сил проклинать двужильного гуарани. Одним отвратительным утром они, как обычно, мрачно встали и мрачно позавтракали, посылая ко всем чертям летучих мышей, термитов и муравьев, однако после нескольких часов унылого движения в зарослях перед посланцами Эрнста Рёма, онемевшими от удивления, неожиданно открылась поляна, окаймленная по краям высокими пальмами. –  Хижина, – показал проводник. – Хижина морос. ЗВОН» Лейтенант был слишком здоров и молод для того, чтобы умереть от страха. Тем более что его оцепенение длилось долю секунды. Милый, знакомый голос произнес: «Ичико». Из кустов выкралась тень. То была вернувшаяся Киане. Оправившись от шока, Экштейн препроводил девушку к костру, вокруг которого собрались обитатели лагеря. После того как Серебряков 161 напоил индианку мате, добавив в ее кружку приберегаемого на крайний случай коньяка, дочь вождя рассказала, что решила покинуть чимакоко и присоединиться к экспедиции. О причине ее решения все, и в первую очередь смущенный, раскрасневшийся Экштейн, догадывались. Правда, к радости молодого человека вскоре примешалась тревога. Это ради него индианка кралась по ночному лесу, в котором бродили морос. Ради него она рисковала жизнью. Впрочем, Иван Тимофеевич поспешил успокоить озабоченного лейтенанта, сообщив, что сельва для чимакоко, с детства приученных самостоятельно охотиться и собирать плоды иногда за десятки километров от своих поселений, является естественной средой обитания. Алебук нисколько не удивился тому, что вождь разрешил своей дочери оставить племя: в делах любви женщины чимакоко обладают определенной свободой и правом выбора; кроме того, мудрый Шиди видел: дочь мучительно переносит разлуку с молодым бледнолицым. Конечно, запасы галет и консервов таяли быстрее, чем предполагалось, и лишний рот был весьма некстати, однако по опыту своего длительного общения с гуарани Иван Тимофеевич знал: индейцы не только могут позаботиться сами о себе, но и незаменимы в экстремальных случаях, когда пищу приходится добывать на ходу, не брезгуя червями и мясом змей, тем более речь шла о сильной девушке, спо162 Что касается индианки, весь наряд которой состоял из пояска с мешочком, то к наготе Киане участники похода, включая постоянно ворчащего на «нехристей» казака, быстро привыкли. Способность возлюбленной Экштейна находить наиболее удобные для прохода места в сельве, радовала Алебука не меньше, чем есаула радовали его неприхотливые животины. Серебряков постоянно осматривал и ощупывал оставшихся мулов, выказывая настоящий страх, когда ему казалось, что их дыхание становится учащенным. Опасения не были беспочвенными: его подопечным приходилось жить впроголодь. Выносливость тягловой силы падала, мулы на глазах худели. Но беда пришла, откуда не ждали. МИСТЕР ФРИМАН ТОРМОЗИТ ДВИЖЕНИЕ Очередным утром, когда Беляев и сопровождающие его Экштейн с Киане вернулись в лагерь, казак, уже подготовивший животных к переходу, встретил их с еще более хмурым, чем обычно, выражением лица. Предвосхищая вопрос, он кивнул в сторону гамака, в котором почивал англичанин. Обычно сэр Френсис вскакивал раньше остальных, усердно занимаясь гимнастикой и грея себе воду для бритья. 174 –  Все в порядке, – хрипло ответил на вопрос Ивана Тимофеевича покрасневший, с трудом сохраняющий спокойствие англичанин. – Я догоню вас. Внимательно рассмотрев мистера Фримана, не переставая бубнившего свое неизменное «don’t worry», Беляев направился к снаряженным мулам и принялся расстегивать ремень походной аптечки на боку одного из них. –  Что случилось? – встревоженно спросил Экштейн. Боюсь, лихорадка. Разведя хинин в кружке с кипяченой водой, Беляев вернулся к англичанину. –  Don’t worry, – продолжал хрипеть тот. – I am all right. Он еще какое-то время протестовал, обещая нагнать спутников к вечеру, однако достаточно было бросить взгляд на принявшее схожесть с перезрелым помидором лицо британского подданного, чтобы увериться – мистер Фриман находится далеко не в лучшей форме. Его способность выбраться из гамака вызывала глубокие сомнения. – Дважды вы спасли нас, – сказал англичанину Беляев. – Неужели вы могли подумать, что мы оставим вас умирать в сельве? Были срублены тонкие ветви, из которых казак взялся плести вместительную корзину. После того как люлька была готова, путешественники 175 англичанина бесподобно выругаться, но транспортировать больного в таком состоянии не представлялось возможным. Кризис был налицо – русские, в очередной раз собравшие бесполезный консилиум, предчувствовали исход. Они не сразу заметили исчезновения индианки. –  Куда вы, голубчик?! Оклик Беляева остановил лейтенанта. Искать Киане в сельве не имело никакого смысла. ОЛИВЕЙРА КОРМИТ ЛЮБИМЦЕВ Полковник Серхио Оливейра поскромничал, когда в связи с двусмысленной шуткой насчет головы Беляева назвал свое бунгало охотничьим домиком. Поместье дона в предгорьях Анд, включавшее в себя тот самый «домик» с добрым десятком комнат и кинозалом, а также несколько конюшен, вольер для птиц, отдельно дымящую кухню, гараж, флигель для прислуги и, наконец, парк, занимало площадь, равную целому городскому кварталу. Редкие гости шутили, что для посещения особо дальних объектов требуется ездовая лошадь, – и они были близки к истине. Здесь, вдали от суетной столицы, пробуя мотыгой на прочность землю в своем огороде или навещая виноградники, Оливейра мог вдоволь поразмышлять над прошлым и будущим. И то 180 и другое не отличалось безоблачностью. Ганс Кундт не зря говаривал своим подчиненным: дон Серхио родом из того весьма многочисленного вида двуногих, представители которого стремятся отложить встречу с Господом по возможности на самый длительный срок. Пруссак знал, о чем толковал: постоянное участие «человека-мыши» в мероприятиях, которые адвокатские организации, по какому-то недоразумению все еще пребывающие в Южной Америке и склонные даже самое явное издевательство над личностью упаковывать в обтекаемые юридические термины, называли не иначе, как «допросы с пристрастием», не красило кавалера самой высокой награды государства  –  рыцарского ордена Андского Кондора. Впрочем, Оливейре, наловчившемуся за тридцать лет службы проскальзывать между струями самого сильного тропического ливня, нельзя было отказать в изворотливости. Несмотря на то что дьявол уже приветливо распахнул для полковника дверь в свое весьма жаркое жилище, дон Серхио пытался договориться и с небесами. В отличие от синодиков мятущегося Ivan the Terrible поминальный список боливийского душегуба был намного скромнее. Однако по мере того, как с тюремными камерами знакомилось все большее число его противников, а нервы стали подводить полковника все чаще, список жертв принялся расти с пугающей даже самого Оливейру скоростью. 181 щий садовник, принявший из рук хозяина тяжелые бобины, позволил себе наконец простодушный вопрос: –  Кто эти господа, дон Серхио? Повернувшись к индейцу, Оливейра ответил коротко: – Свиньи. ХИЖИНА От индейца Санчес неоднократно слышал – морос отличаются маленьким ростом, однако в возведенный ими дом, не сгибая головы, мог бы въехать и всадник. Следом за Санчесом и сосредоточенным проводником под крышу сооружения вошли остальные. Земляной пол хижины был утрамбован так тщательно, что даже зоркий птичий глаз не смог бы обнаружить на нем ни одной выбоины и ни одной, даже самой малой, неровности. Сквозь щели в плетеных стенах сюда проникали пыльные лучи: благодаря им строение внутри было залито солнцем. – Морос неподалеку,  –  шепнул проводник Рамону. – Повесь бусы вон на ту перекладину, мексиканец. И оставь зеркала вон под тем столбом. –  Родригес, – оглянулся на чилийца команданте, – сними со своей лошади тюк с зеленой меткой. В нем должен быть небольшой мешок. Принеси-ка его. 193 –  Какой мешок? – откликнулся чилиец. –  Сатиновый, черт подери! – не сдержался Санчес. – Горловина замотана медной проволокой. –  Хм… – замялся тот. – Что медлишь? – не поворачиваясь к чилийцу, прохрипел Санчес. – Тащи мешок сюда. Родригес, оглянувшись на своего товарища, почесал затылок. – Какой еще мешок, команданте?  –  повторил он. Санчес молча оттолкнул Родригеса, подошел к его лошади и нетерпеливыми пальцами принялся отвязывать и расшнуровывать тот самый проклятый тюк. Наконец, сбросив тюк на траву, упав перед ним на колени и раскидав вокруг себя содержимое, Рамон почувствовал: ослепительный день в его глазах стремительно темнеет. Он вновь появился в хижине. –  Перевязанный проволокой? – встретив взгляд Санчеса, с прежней беспечностью уточнил Родригес. – Мешка нет, команданте. –  Как нет? –  Да так. Его давно нет. Я выбросил его еще там, на перевале, – сказал Родригес. – Лошади было тяжело. Она бы загремела в пропасть. Я развязал тюки и выкинул пару мешков. Я подумал: зачем нам эта дребедень, эти чертовы безделушки? Сеферино обернулся к Санчесу. Индеец выдержал удар. Он беспристрастно произнес: 194 большой в центральной части Южной Америки водоем не представлялось возможным. Они обязательно на него наткнутся, размышлял команданте. За две недели странствия путники преодолели больше половины пути до спрятанного в сельве водоема. Осталось пройти еще чуть больше трети… Да, здесь повсюду бродили морос, но ординарцу генерала Горостьеты и ветерану войны, в которой по жестокости и сами кристерос, и их враги-федералы могли дать каннибалам сто очков вперед, терять было нечего. Кроме жизни. Но к такому риску он давно привык. КРИК Даже самые изворотливые, самые изощренные противники не умеют летать по воздуху – вот почему команданте приказал чилийцу обнести место ночного привала веревкой, при помощи которой сбежавший мерзавец Сеферино вел караван. К веревке предварительно привязали несколько пустых консервных банок. Лошади, включая бесхозных, сбились в образованном круге вместе с людьми. Костер не разводили. Револьверы и карабины были под рукой. Никто не спал. Санчес, положив на грудь кольт, лежал в отдалении от подчиненных, уставившись на полуноч199 ные звезды. Сельва, к которой он так и не смог привыкнуть, изредка ухала, ревела и всхлипывала, однако стерегущие лагерь жестяные сторожа ни разу не подали своего голоса. Возможно, гуарани нарочно сгущал краски, когда говорил о морос. Возможно, он нагло врал о неуязвимости дикарей. Морос – всего лишь жалкие кочевые племена, немногим отличающиеся от обезьяньих стад. Они – примитивные реликты, вооруженные палками-копалками. Индеец нарочно повел его и его людей самой длинной дорогой, чтобы окончательно запутать и оставить в лесу. Ничего! Уроженец деревни, в которой самый главный из всех законов – закон мести за вероломство – вливается в очередного появившегося на свет младенца сразу же, как тот хватает губами материнскую грудь, с этим краснокожим еще разберется. Но первым делом – озеро. Он прорвется к большой воде, чего бы это ни стоило. Два оставшихся товарища не разделяли его решительности. Улавливающий каждый звук сельвы Аухейро слышал, как стучат зубы несчастного Пако. –  Команданте, – наконец не выдержал чилиец, – кажется, банки звенят. –  Заткнись, Аухейро! – был ответ. –  И все-таки, команданте… –  Ты одним выстрелом сбил спрятанного в зелени ревуна, до которого было не менее тридца200 остающегося нетронутым папоротника  –  и не смог сдержать стон. Перед двумя выбившимися из сил мужчинами открылась поляна, на которой, вся в отблесках заката, стояла похожая на огромный гриб знакомая хижина. ИЗГНАНИЕ КИХОХО В то время как есаул с Беляевым возились с мистером Фриманом, Экштейн, снедаемый тревогой, нареза́л круги по лагерю. Отчаяние уже готово было поглотить его, но тут кусты раздвинулись и неслышно пропустили девушку. Бережно неся в ладони горстку трухи, похожую на размельченную кору, Киане опустилась на корточки возле костра. Остававшейся в чайнике воды хватило, чтобы развести в ней серо-бурую массу. Пока вода бурлила, индианка, развязав мешочек на своем пояске, высыпала на ладонь несколько катышков, похожих на мелкий горох, внимательно их пересчитала и тоже ссыпала в кипяток, потом, налив до краев кружку, терпеливо дождалась, когда варево остынет. Опыт жизни с чимакоко не позволял Беляеву даже на секунду усомниться в правильности действий дочери вождя. Наблюдая за обитателями сельвы, хранящими в своей памяти свойства сотен, если не тысяч растений, Алебук неоднократ208 но убеждался в таланте врачевания, присущем не только шаманам и воинам чимакоко, но и таким совсем еще юным созданиям, как трогательная Киане. Вот почему, разжав при помощи Серебрякова англичанину зубы, Иван Тимофеевич послушно влил ему в рот две ложки приготовленного напитка. Последствием отчаянной попытки излечения стала рвота, заставившая мистера Фримана, который уже отправлялся в иные миры, вновь взяться за ручку двери, только что им за собой закрытую. Пока англичанина выворачивало наизнанку, Киане, радостно подняв на Экштейна свои чудесные детские глаза, сказала: –  Хорошо блюет. Очень хорошо. Пусть открывает рот! Пусть открывает! Из него выходит кихохо. Индейцы считают любую болезнь живым существом, которое проникает в человека через ротовое отверстие. Они зовут это существо кихохо. В случае уговоров или воздействия лекарствами кихохо выходит из больного опять-таки через рот. Вот почему рот у индейцев всегда ассоциируется с дверью – чимакоко предпочитают без нужды его не распахивать, – пояснил Беляев лейтенанту процедуру лечения, пытаясь его несколько успокоить. Экштейну, как, впрочем, и ошарашенному казаку, было от чего тревожиться. В хрипах, которые издавал в перерывах между очередным приступом рвоты британец, Александру Георгиевичу 209 ждой, дым, который не просто разъедает глаза, а словно их выцарапывает, страх за обувь, готовую вот-вот развалиться, и вдобавок крадущиеся следом “друзья”. Судя по всему, они решили пока не употреблять нас на ужин. В противном случае дикарям ничего не стоит взять лагерь голыми руками – мы настолько утомлены, что не сможем организовать достойного сопротивления». ВОЗВРАЩЕНИЕ КИХОХО Увы, Экштейн констатировал правду. Несмотря на уху, галеты и остатки муки, из которой экономный Серебряков по вечерам пек прозрачные лепешки, никто из путешественников не мог похвастаться бодростью. Мулы объели всю траву в лагере и окружающие стоянку кусты, не побрезговав и побегами ядовитого растения, называемого индейцами гулани, отчего состояние их заметно ухудшилось. Несчастные представляли собой настолько жалкое зрелище, что от одной мысли, что на эти ходячие скелеты придется навьючивать оставшиеся ящики и мешки, Серебряков мрачнел. Между тем ночной холод по-прежнему преследовал путников. Температура совершала пике от дневной жары до десяти градусов по Цельсию с такой же скоростью, с которой вечерами падало в сельву солнце. Дошло 215 до того, что пришлось спасаться старым охотничьим способом, применяемым в находящейся отсюда за миллион световых лет России. На прогоревшие угли казак накидывал несколько одеял – и все, включая едва живого англичанина, прижимаясь друг к другу, до утра согревались медленно остывающим пепелищем. Неожиданно зарядили дожди; вода мгновенно пропитала мешки, одеяла и обувь. Над тлеющим костром Экштейну и Серебрякову пришлось сооружать навес. Услуги Ивана Тимофеевича были обоими решительно отвергнуты  –  простуда, заявившая о себе едва слышным покашливанием, превращалась в проблему. Никого уже не обманывал оптимизм Беляева, струившийся из него, как из неиссякаемого источника. Вынужденный теперь чуть ли не постоянно прикрывать рот платком, он оправдывался перед молодым человеком: голубчик. С тех пор, как побывал в царскосельском лазарете, поселилась, представьте, этакая гадость в легких – и чуть что, дает о себе знать. Пройдет, пройдет… Упрямство мистера Фримана било все рекорды. Уже на третье утро после того, как уходящий кихохо вывернул наружу кишки британца, он попытался отыграть у болезни партию. Англичанин на несколько секунд придал своему телу вертикальное положение при помощи ка216 ИНОГДА ВСЕ-ТАКИ СТОИТ ЗАЛЕЗАТЬ НА ДЕРЕВЬЯ Они тронулись в путь под несусветным ливнем. Мулы едва брели, хотя есаул постарался избавить их от лишних килограммов. Подчинившись решению казака, Экштейн закинул за спину тяжеленный мешок. Впрочем, Серебряков и себя не жалел. Британец ковылял, схватившись одной рукой за холку мула, а другой опираясь на свой карабин. Ливень взбил красную глинистую почву, превратив ее в липкое месиво, всасывающее где по щиколотку, а где и по колено. Экштейн уже не раз и не два оставлял в очередной ловушке и без того дышащие на ладан ботинки. Беляева нещадно терзал кашель, и он вынужден был через каждые пять – десять метров хвататься за ствол дерева или мокрые ветки кустов, чтобы восстановить дыхание. То, что пенсне все еще блестело на его носу, а не затерялось в очередном болоте, было чудом. Однако вечером, задыхаясь от забивающей горло мокроты, Беляев самолично развесил очередные дары. Их ночевку под сейбой нельзя было сравнить даже с самым примитивным, наскоро устроенным биваком. Шум лившейся с неба воды не ослабевал; в сельве, казалось, попряталось все живое. Экспедицию окружила темнота, о которой особо одаренные воображением священники 219 упоминают разве что в связи с самыми страшными мытарствами грешных душ. В ночи раздался тихий голос приютившегося рядом с Экштейном Беляева: – Питиантута. –  Что? – вздрогнул Экштейн.  – Питиантута. Посчитав услышанное бредом, лейтенант расстроился. К счастью, дело оказалось не в высокой температуре. Более того, кихохо дал хозяину дома, в котором поселился, временное послабление, ненадолго избавив Ивана Тимофеевича от кашля. Почувствовав недоумение молодого человека, Беляев объяснил: –  Я раздумывал над названием озера, голубчик. Не скрою, был соблазн назвать его по-русски: Новый Светлояр, или Ковчег, или даже Южная Ладога. Представляете? Есть Ладога северная, со всей своей мощью, монастырями! Будет Южная, здесь, на другом конце земли  –  со своим Валаамом. И все-таки решил назвать по-индейски: Питиантута – Мертвый Муравейник! Экштейн молчал. Беляев тихо рассмеялся: – Знаю, о чем вы сейчас подумали. Лежим в луже, на краю жизни и смерти, неизвестно  –  есть озеро, нет, доберемся ли до него или окажемся в полных дураках, а Беляев все о своем. Выдумывает всякую чушь, поет о стране с кисельными бе220 и мешок Серебрякову, Экштейн последнюю часть пути тащил Ивана Тимофеевича на закорках, одинаково удивляясь как тому, что у него еще оставались силы, так и легкости ноши. Опустив бормотавшего благодарности Беляева под сенью исполина на землю, он решил, пока Киане готовила отвар Алебуку, а казак с англичанином сооружали навес, попытаться вскарабкаться по могучим ветвям наверх и произвести рекогносцировку. Несколько раз молодой человек останавливался передохнуть, прижимаясь к стволу и слизывая с коры горьковатую влагу, пока не угнездился на пружинящей вершине гиганта. И вот тут-то осматривавшего привычный ад Экштейна словно кто-то внезапно схватил за горло – впереди по всему горизонту раскинулась едва видная в дождевом тумане серая полоса. РИАРТ И СКЕНОНИ –  Ботинки, господин министр, – отвечал толь- ко что прибывший в Асунсьон из инспекции по приграничным фортам начальник Генерального штаба. – Ботинки – вот моя головная боль. Дело не в их количестве – с этим интендантство потихоньку справляется, – дело в том, что наши крестьяне никак к ним не могут привыкнуть. Со старослужащими еще куда ни шло, однако 223 с призывниками – хоть плачь. Стоит им надеть обувь – беда. Врачам постоянно приходится иметь дело с мозолями и травмами. Доходит до сепсиса. В госпиталях уже полным-полно калек. Ума не приложу, что предпринять в случае мобилизации. –  Пусть маршируют на войну босиком. У меня другая головная боль, генерал! Главной заботой Риарта было вооружение парагвайской армии. – Наша авиация из рук вон плоха,  –  вздыхал министр. – Как можно воевать на старых «Анрио» и «Моран-Солнье»? Подозреваю, проданные нам за звонкую монету истребители найдены где-нибудь в полях под Реймсом после Великой войны, их просто подлатали на скорую руку. «Консолидейтед-Флит 2» совершенно не годны для боевых действий – это учебные бипланы. Нескольких бомбардировщиков «Потез» недостаточно даже для того, чтобы разогнать боливийских кавалеристов – я уже не говорю о более серьезных операциях. А артиллерия! Двадцать четыре миномета – все, что мы можем себе позволить вместо полевых орудий. Скенони знал, чем можно хоть немного утешить Риарта: – В сельве удобнее переносить в разобранном виде систему Стокса – Брандта*, чем таскать за со* Французский батальонный 81-мм миномет образца 1927/1931 годов, который легко и быстро разбирался на три части – ствол, треногу и опорную плиту. 224 –  Кстати, о доне Хуане, – оживился Риарт. –  Мои разведчики проводили его от форта до ручья Вернео, и это – граница наших представлений о лесах Центрального Бореаля, – сказал Скенони. Покажите место на карте. Начальник Генштаба показал. От краев одной из самых важных, самых охраняемых в ведомстве Риарта государственных тайн густо тянулись к рубежу, на котором сержант Эскадо попрощался с участниками экспедиции, переплетенные ниточки уже разведанных троп, рек и ручьев. По просьбе министра рубеж был отмечен красным карандашом. Далее по-прежнему простиралось белое пятно. ГАЛИНДО И ОЛИВЕЙРА – Парни, проживающие на авенида Арс, не дают мне вздохнуть, – жаловался дону Серхио глава хунты. – Какого черта вы впрягли в это столь щекотливое предприятие немцев? – После войны в Европе их репутация густо замазана черной краской. Я подумал, еще один темный штришок будет незаметен, – откликнулся полковник. Галиндо был слишком расстроен для шутки. –  Гринго ясно дали понять – Германию они не потерпят. И так помимо бошей возле кормушки 226 толчется немало любителей вкусненького. К тому же вряд ли в ближайшие сорок  –  пятьдесят лет заседающие в Берлине демократы всерьез заинтересуются парагвайской границей. Зачем тогда было втягивать в наши дела Кундта? Кстати, о человеке главнокомандующего, некоем Рёме  –  вы когда-нибудь интересовались его биографией? –  Интересоваться биографиями – моя специальность, господин президент. –  Эрнст Рём – пьяница, авантюрист и преступник. Вот поэтому он нас и заинтересовал, – невозмутимо парировал Оливейра. –  Германия слишком раздавлена, чтобы играть на нашей доске, – наседал Галиндо. – У меня на этот счет несколько иное мнение, – тихо, но отчетливо произнес ценитель экзотических птиц.  –  Смею утверждать: Германия – страна со многими неизвестными. В любой момент там все может перевернуться. И тогда у Боливии, которая вовремя оценила шансы, появится мощный союзник. –  Что вы имеете в виду? –  Только то, что нам нельзя упускать ни малейшей возможности хорошо заработать. –  Под словом «нам» вы имеете в виду страну? – зачем-то переспросил взбешенный наглостью опасного интригана, попирающего своими сапогами ковер президентского кабинета, Галиндо. 227 И тотчас пожалел о сказанном. Унижение последовало незамедлительно: полковник Оливейра мог позволить себе поставить человека, обязанного ему слишком многим, на место. –  И страну тоже, господин президент, – мягко уточнил он. СТРЕМЛЕНИЕ ДЕЙСТВОВАТЬ Взорам Рамона и его незадачливого товарища открылась та самая поляна. Все оставалось на местах  –  брошенные фонарики, батарейки, брезент: дикари, если они и побывали здесь, ничего не взяли. В хижину команданте не заглядывал: зрелище убитого им человека явно не подняло бы ему настроения. Однако Аухейро, натянутые струны нер в ов которого лопнули, заранее содрогаясь, все же не мог не навестить товарища. И, зайдя в хижину, замер. Пока они с команданте бродили по местным лесам, Родригеса навестили рыжие муравьи  –  к источнику пропитания этих тварей по земляному полу протянулась шевелящаяся дорожка. Искусство крошечных трудяг за считанные часы расправляться с пятиметровыми черными кайманами удивляло даже видавших виды краснокожих. Насекомые и здесь остались верны себе: они все еще копошились на скелете, бегая по одежде, вылезая из глазниц черепа, похожего, благо228 даря усердию чистильщиков, на отполированный шар. Все уже было ими подчищено, все съедено, все унесено. Мастера словно в последний раз проверяли свою работу. Что и говорить, они выполнили ее безукоризненно, оставив после себя свое образное совершенство. Сомкнувшиеся в дружелюбном оскале нижние и верхние зубы мертвеца окончательно сломали Аухейро – закрыв лицо руками, он вылетел из юдоли скорби. Впрочем, команданте не замечал истерики чилийца. Поначалу Рамон пришел к выводу, что произошло спонтанное размагничивание компаса из-за материала стрелки: повышенная температура воздуха могла ускорить процесс. Но тут же хлопнул себя по лбу, вспомнив, что двое суток назад, расставаясь с ненужными вещами здесь, на этой самой поляне, машинально переложил запасной компас в свой рюкзак. Конечно же, он сам себя посадил в калошу, как последний школьник. Любой мальчишка знает: нельзя допускать присутствие другого компаса ближе двух метров. Вот почему азимут, который он брал, всегда был неправильным. Они потеряли целых два дня и уйму сил из-за этой дурацкой оплошности. Наемники провели возле хижины бессонную и безрадостную ночь. Санчес, не желая принимать во внимание крайнюю подавленность Аухейро, заставил того еще раз перетряхнуть вещи и отобрать самое необходимое: карабины, 229 тиями, Санчес все-таки потащил его на себе и тащил до тех пор, пока впереди, в хоре бесчисленных птичьих голосов не послышалось жалобное ржание. ПИТИАНТУТА Если уж мистер Фриман дрогнул при виде озера, что было говорить об остальных! Вопль вырвался даже у сдержанной Киане. Прошлое показалось лейтенанту ночным кошмаром, и клочья этого кошмара растаскивались сейчас встречающим их ветром. Стоило Экштейну подхватить горсть озерного песка, по которому не ступала не только нога белого человека, но, вполне возможно, и вообще человеческая нога, Александр Георгиевич вновь ощутил стеснение в горле. Перед молодым человеком простиралось сейчас то самое Беловодье, о котором грезил неутомимый советник парагвайского Генштаба. Местный Светлояр, катящий свои прозрачные волны, оказался настолько огромным, что его противоположный берег едва просматривался. –  Поздравляю с открытием, дон Беляев! – подал свой голос едва живой англичанин. – Я упомяну всех вас, друзья мои!  –  взволнованно откликнулся едва живой Алебук. Итак, почти недостижимая цель была достигнута. Но если Иван Тимофеевич не видел никакой 233 мистики в том, что, следуя берегом Гроа, рано или поздно экспедиция доберется до заветного места, то Серебряков отнес явление озера к чуду, дарованному Христом в ответ на его ежедневные молитвы. Есаул превзошел сам себя, перечислив в вечернем правиле помимо Иисуса, Богородицы и всех апостолов огромное количество святых, способствовавших благополучному завершению поиска. Затем он несколько раз широко перекрестил не только воду, землю и облака, но, на радостях, и ненавистную сельву. Заботливо усаженный Экштейном на одеяло, края которого истрепались до сплошной бахромы, а поверхность зияла прожженными угольками костра дырами, Иван Тимофеевич дал волю чувствам: –  Знаете, какая у меня в детстве была любимая сказка? «Конек-Горбунок»! Под подушкой прятал. В кадетском корпусе не расставался. За горами, за лесами, За широкими морями, Не на небе – на земле, Жил старик в одном селе. У старинушки три сына: Старший умный был детина, Средний сын и так и сяк, Младший вовсе был дурак. Братья сеяли пшеницу Да возили в град-столицу… 234 стоит нам ретироваться отсюда без благословения хозяев, и пяти минут не пройдет, как морос украсят нашими головами свои копья. –  Что остается делать? –  Остается заняться самым утомительным делом на свете, Александр Георгиевич. Ожиданием. ЖУРНАЛИСТЫ ЧАСТО БЫВАЮТ НЕ СОВСЕМ ПРАВЫ, ИЛИ «ПОЧЕМУ Я ОБО ВСЕМ УЗНАЮ ИЗ ГАЗЕТ?» – Аргентинские источники заявляют: боливийцы нашли в Чако труп генерала Беляева. – Мистер Бьюи шелестел «Асунсьонским вестником», который от корки до корки был просмотрен им при свете керосиновой лампы, в то время пока «паккард» министра подпрыгивал на булыжниках столичных улиц. Повинуясь жесту постояльца, к столику на знакомой веранде подскочил официант и унес лампу с собой. Джентльмены, как обычно, предпочитали полный мрак. –  У меня нет такой информации, – сухо отвечал Риарт. Мистер Бьюи зашел с другого конца. –  Все никак не могу договориться насчет вентилятора в номере, – пожаловался почетный обитатель «Гран Отель-дель-Парагвай». – Странно, 242 гостиница рекламируется чуть ли не как королевская, а в ней нет обыкновенного электрика. Явился какой-то странный малый, но вся его деятельность свелась к вымогательству. Пришлось пойти на принцип – и вот результат: спасаюсь от жары в ванной – хорошо еще, есть вода, правда, желтоватая, но и на том спасибо. –  Я пришлю специалиста,  –  откликнулся на жалобу Риарт. – И от лица государства примите мои извинения. –  Парагвайцы вызывают в скромном лондонском торговце чувство глубокого уважения, дон Луис, – откликнулся на любезность министра бывалый разведчик. – Но не кажется ли вам странным, что в благословенной Господом стране даже такой вопрос, как замена сущей ерунды в частном отеле, решается на самом высоком уровне? Честно говоря, это обстоятельство вызывает некоторую тревогу за наше общее дело, и… –  Что касается всего остального, вам не стоит беспокоиться, мистер Бьюи,  –  перебил англичанина Риарт. – Вооруженные силы Парагвайской Республики… –  Я не имею в виду армию, – перебил Риарта англичанин.  –  Хотя весь мой жизненный опыт подсказывает: что касается халатности и элементарного разгильдяйства, любая армия даст тому же отелю сто очков вперед. Но оставим в покое вооруженные силы. Меня крайне тревожит 243 Кажется, они навестили озеро первыми. Впрочем, что я буду пересказывать. Вот, почитайте-ка на досуге. Электрический свет, на который так надеялся вернувшийся к себе дон Луис, оказывал услуги вплоть до того момента, когда Риарт прочитал незатейливый заголовок: «Великий Чако: Боливия впереди». Затем весь город погрузился во тьму. Похоже, трижды проклятый британец был недалек от истины: в этой стране отказывало решительно все. Оставалось проверить телефонную связь между Асунсьоном и казармами в Вильяррике, куда укатил неутомимый начальник Генерального штаба, – и уж она сработала на удивление бесперебойно, предоставив Риарту возможность наконец излить свои чувства: –  Скенони! Почему я обо всем узнаю из газет?! Ответ последовал незамедлительно: – Доверять журналистам – последнее, что бы я посоветовал господину министру. ЦИРКУЛЬ Взору Рамона Санчеса и его незадачливого товарища открылась та самая проклятая поляна. Все лежало на своих на местах – брошенные фонарики, батарейки, свернутая в рулон палатка, седла, мешки с подгнившей мукой, от которых тянулись 245 во все стороны цепочки муравьев. Тростниковые стены хижины прятали останки обглоданного теми же муравьями мертвеца. Обреченных лошадей густо облепили москиты и мухи. Дикари, если они и побывали здесь, ничего не взяли. Какое-то время Рамон оторопело смотрел на свой компас, а затем со злостью зашвырнул его в заросли. Команданте был слишком потрясен и вымотан, чтобы разгадывать этот дьявольский фокус. Усталость вытеснила и чувство элементарной осторожности: он готов был рухнуть здесь же, рядом с выброшенной амуницией, невзирая на перспективу быть убитым и съеденным дикарями. То, что прежде им все же были постелены одеяла, наложена шина из подручных средств на распухшую ногу несчастного Аухейро, разведен костер, приготовлен ужин из вскрытых ножом и разогретых на угольях консервов, относилось к разряду фантастики. Упрямый мексиканец не собирался сдавать позиции  –  чего нельзя было сказать о его подчиненном. Любая война свидетельствует: достаточно двух- трех моментов, в которые смерть не просто потреплет по плечу, а явит всю свою бездну, – и натренированный стрельбами, турником и полигонами здоровяк внезапно надламывается, как прогнившее изнутри дерево. Лежа с закрытыми глазами под небом, в котором было тесно от звезд, Аухейро постанывал и, забываясь, нес всякую чепуху. Лоша246 –  О дикарях, команданте. Я о каннибалах, которыми нас пугали. Их нет – вот что я понял. Зря вы убили Родригеса. Морос не существуют. Это всего лишь страхи. Наши страхи, команданте. Морос – то, что мы сами себе выдумываем. Ночные кошмары… знаете, как в детстве. По большому счету, мы и являемся этими самыми дикарями. Они внутри нас, вот что я понял. – Аухейро слабо постучал по своей груди. – Они здесь, команданте. Вот где они попрятались… Здесь они и будут жить вечно… Чилиец еще что-то бормотал, но цепочка разомкнулась, нити развязались. Он все быстрее приближался к границе безумия – и вскоре ее пересек. через несколько часов глаза еще одному мертвецу, недоучившийся студент, ординарец славного генерала Энрике Горостьеты, наемник и революционер Рамон Диего Санчес, голова которого на его родине была оценена на вес золота, засобирался в путь. ОЖИДАНИЕ Дикари исправно продолжали забирать дары. На этот раз на совете «племени» Сильная Рука Беляев не скрывал озабоченности: –  Даже если баловать морос раз в неделю, бус едва ли надолго хватит. 248 Оставшиеся зеркальца разбили на множество частей, а бусы решили делить. Из большой нитки получались три малые, годные разве что для украшения младенцев. Беляев, инициатор вынужденной хитрости, разглядывая результат, вздохнул: –  В одной армянской сказке пришел к скорняку человек с бараньей шкурой и попросил сделать из нее шапку. Тот согласился. Тогда человек подумал и спросил: «А две можешь?» – «Могу и две». – «А три?» – «И три могу». – «А семь?» – «Что же, скрою и семь». Ударили по рукам. Клиент явился забирать заказ – что же видит: скорняк сшил ему семь крохотных шапочек. Посмеявшись, он признался Экштейну: –  Конечно, я виноват. Я исходил из прежнего опыта общения с гуарани. Нужно было запастись мешками. Кто же знал, голубчик, что морос более падки на подношения, чем мака и чимакоко. С тех пор каждый раз, когда, навестив «торги», Беляев и Экштейн появлялись в воротах «крепости», их встречали три пары внимательных глаз. То, что новостями из сельвы всерьез заинтересовался мистер Фриман, было самым явным признаком надвигающейся беды. День шел за днем, но, увы, ничего утешительного «парламентеры» принести не могли. Внутреннее напряжение пока не выпускалось наружу, тем более что работы у экспедиции хватало. С тех пор как двумя картографами был пройден весь берег, угнездившийся 249 И ВНОВЬ ОЛИВЕЙРА И ГАЛИНДО –  Я жду вестей, дон Серхио, – напомнил Оливейре главный путчист. – Вы будете шокированы, господин президент, – откликнулся полковник, – но я занимаюсь тем же самым. И что-то подсказывает мне  –  вести не заставят себя долго ждать, кто-нибудь да откликнется: мои люди или, упаси Бог, господин Беляев. И вы не представляете, какой завертится калейдоскоп, когда это произойдет. КАЛЕЙДОСКОП Через год после возвращения исхудавших людей к железнодорожной насыпи возле форта, после их краткого отдыха в Пуэрто-Касадо, во время которого вернувшиеся с того света наслаждались теплым молоком и галетами, после торжественных встреч на реке Парагвай, где целая флотилия лодок и каноэ вышла навстречу посудине, доставившей в столицу героев, после криков «Вива эль хенераль Беляев!» и «Вива Русия!», после оркестров с неизменным «Прощанием славянки», после торжественной встречи в Военном министерстве и не менее торжественной – в университете, короче, после всех этих прогремевших на всю страну событий тихому постояльцу «Гран 255 Отель-дель-Парагвай», имевшему обыкновение освежаться по утрам на террасе чашечкой кисло-сладкого кофе, вместе с кофейным прибором и двумя кубиками тростникового сахара была доставлена некая записка. Утро было слишком прекрасным, чтобы покидать насиженное место. Неторопливый цокот копыт раздавался то здесь, то там, голоса разносчиков мате и газет, в отличие от невыносимого птичьего гомона, звучали для почтенного коммерсанта ангельским хором. Утро – время молодых: вот еще почему посланец далекой страны так любил эти часы. Поинтересовавшись у расслабленного официанта, кто доставил сию бумагу, он выслушал в ответ: записку передал некий однорукий господин, навестивший холл гостиницы за пять минут до появления самого Бьюи. –  Однорукий? – радостно переспросил работника разведчик. Официант лениво кивнул. Отпустив вестника, мистер Бьюи развернул листок, который, судя по аккуратности сгиба, был сложен инвалидом не без помощи посторонних (выполнить просьбу мог любой мальчишка-разносчик), и прочитал следующее: «Жду вас на противоположной стороне улицы». Посланцу обитающих на реке Темзе богов оставалось в три глотка разделаться с напитком, подхватить трость и котелок, пружинисто 256 лина в пятидесяти километрах от Асунсьона: там проживало одно из племен гуарани  –  индейцы поклялись охранять могилу до скончания века. P. S. Но все это было потом, а в июне 1932 года, накануне Чакской войны, Иван Тимофеевич гостил у недавно женившегося и перебравшегося в собственный домик капитана Экштейна. В патио, над которым скользили краснеющие вечерние облака, заметно располневшая Киане, в юбке и кофточке с глубоким вырезом, в котором серебрился маленький крестик, угощала их заваренным особым индейским способом мате. Перед тем как мужчины приступили к ужину, речь зашла о Френсисе Фримане. На обратном пути, уже накануне встречи путешественников с парагвайским патрулем, британца ужалила какая-то неведомая ползучая тварь. Укус вызвал гангрену, и по настоянию Киане, сразу оценившей масштаб опасности, Фриман был подвергнут жестокой и крайне опасной, но жизненно необходимой операции – недрогнувший Серебряков раскаленным добела на костре топором отхватил ему руку по локоть. В Пуэрто-Касадо несчастного встречал профессиональный хирург – на восстановление под пристальным надзором 265 врачей ушло несколько месяцев. Все это время Иван Тимофеевич нешуточно волновался за судьбу британца, однако тот на письмо Беляева предпочел не ответить, а затем и вовсе как в воду канул… Экштейн завел разговор о так и не увиденных ими морос: –  До сих пор слышится мне тот крик в ночи. Даже сейчас, как вспомню, мурашки по коже. –  У сельвы свои законы, – заметил Беляев. – Надеюсь, голубчик, вы не обижаетесь на меня за то, что я вовлек вас в эту авантюру? Что касается страха перед дикарями – вы молоды, в ваши годы все плохое вытесняется из памяти очень быстро. Появившиеся июньским утром 1932 года в аргентинском порту Мар-дель-Плата двое в штатском вежливо попросили однорукого господина, уже ступившего на трап парохода «Вива», на несколько минут задержаться на берегу. Их безупречный английский сыграл свою роль – разглядев в говоривших соотечественников, тот согласился. был тщательно выбрит, ухожен и, судя по тому, с какой ловкостью подхватил рюкзак и кожаный футляр с карабином, переместив их за спину, явно привык управляться одной ру266