Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
И Н С ТА Н Ц И Я В К УС А Михаил Хлебников БОЛЬШАЯ ЧИ(С)ТКА ЛИМБУС ПРЕСС Санкт-Петербург УДК 82-4 ББК 84 (2Рос-Рус)6 КТК 680 Х55 Хлебников М. Х55 Большая чи(с)тка : эссе / Михаил Хлебников. – Санкт-Петербург : Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2021. – 360 с. Михаил Хлебников, литературовед, критик и кандидат философских наук, квалифицированным пером рисует карту текущей отечественной словесности, расставляя приоритеты и демонстрируя хрупкую эфемерность мыльных пузырей, по недоумению принимаемых за изделия духа. В своей «Большой чи(с)тке» автор доказательно и остроумно (подчас убийственно остроумно) проводит ревизию сложившихся представлений о сегодняшней литературной действительности в России. В поле зрения Хлебникова попала значительная часть нынешних «властителей дум» – Алексей Иванов, Дмитрий Быков, Андрей Рубанов, Евгений Водолазкин, Андрей Аствацатуров, Алексей Сальников и многие другие. Очень познавательное чтение. ISBN 978-5-8370-0773-6 www.limbuspress.ru ©  ООО «Издательство К. Тублина», 2021 ©  ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2021 ©  А. Веселов, оформление, 2021 Часть 1 ТИТАНЫ, ЖАНРЫ, МАНИФЕСТЫ БЛОК, ЗЕРКАЛО, НОГА, ИЛИ В ПОИСКАХ ПОТЕРЯННОГО БЛИЗНЕЦА ДМИТРИЯ БЫКОВА …В историю книгопечатания Уильям Буллок вписал своё имя изобретением в 1863 году ротационной машины с автоматической подачей бумаги через валики прямо с рулона. Скорость печати возросла до тридцати тысяч листов в час. Естественно, что машина Буллока существенно упростила и удешевила типографский процесс – книги и газеты находили всё большее количество читателей. К сожалению, сам Буллок четыре года спустя стал жертвой собственного изобретения. Находясь в типографии, он заметил, что механизм одной из машин заклинило, и, пытаясь исправить поломку, пнул остановившийся блок. Однако машина зажала и раздробила его ногу. Последовавшая через несколько дней гангрена не оставила изобретателю шансов. Говоря о войне изобретений против своих творцов, напомним, что литература ранее уже успела показать вариант этого рокового 7 столкновения. Все помнят сюжет романа Мэри Шелли, написанного в начале XIX века: доктор Франкенштейн становится жертвой собственного научного тщеславия. Созданный им монстр преследует не только доктора, но и близких Франкенштейну людей: родных, друзей, любимую девушку. Не менее драматичные примеры конфликта творца и его создания мы находим в истории самой литературы. Нередко писатели становятся невольными жертвами ими же изобретённых приёмов, которые они первоначально самонадеянно считали самыми удачными и яркими. Одно из заметных мест в современной оте чественной словесности занимает Дмитрий Быков, отметившийся практически во всех известных на сей день жанрах литературы. Романист, поэт, автор биографических книг, новеллист, эссеист, автор пьес, некоторые из которых были даже поставлены. Но пространство книжных страниц оказывается для него слишком тесным. И вот в ход идут публичные лекции, передачи на радио, которые не могут не поражать своим размахом. Так, о русской литературе XX века автор готов прочитать сто лекций. Кругло, солидно, исчерпывающе. Собственно, размашистость и уровень дерзаний служат преградой, своего рода предохранителем от возможных придирок недоброжелателей. Да, признаем, Быков порой ошибается, например, приписывая М. Булгакову дворянство. Но мы должны оценить масштаб: сотни 8 лекций и выступлений, тысячи имён, названий, дат... Просто взятые наугад темы лекций Дмитрия Львовича, с которыми он ездит по городам и весям, странам и континентам: «Гарри Поттер», «Иисус Христос», «Русский анекдот». Замечу – именно в такой последовательности: без пауз и переходов. От Рона Уизли к Матфею, от Матфея к Штирлицу... Другое дело, что наделение автора «Мас тера и Маргариты» дворянским титулом демонстрирует явную глухоту литературоведа к тому, о чём написан роман, и непонимание того, кто мог его написать. А в публичной лекции о Некрасове Быков говорит об утонувшем Добролюбове, тогда как все помнят, что молодой одарённый критик умер от туберкулёза. Это нужно понимающе списать на то, что персонажи и творцы русской литературы по- просту слиплись в сознании автора: Писарев, Катерина, Добролюбов... Сотни выступлений, тысячи имён... Но мы предлагаем уйти от увлекательного, но мелкотемного процесса «ловли блох» и обратиться к вещам более основательным. Быковым в ряде написанных им книг и прочитанных лекций выдвигается теория литературных двойников. Смысл её несложен: почти у каждой крупной фигуры в русской литературе обнаруживается своё современное отражение. У Леонида Андреева это Петрушевская, у Марка Алданова – Акунин, у Горького – Прилепин. В зависимости от того, кого и с кем скрещивает 9 наш селекционер от литературы, читателю/ слушателю предлагается набор приз н аков, по которым и определяются пары. Так, в биографической книге об Окуджаве выясняется, что он – зеркальное отражение Блока. Доказательства приводятся самые разные. Блок выступил певцом революции в «Двенадцати», Окуджава подписал «Письмо сорока двух» в октябре 93-го года, одобряющее расстрел парламента. Несомненная параллель, по мнению Быкова, хотя разница между гениальной поэмой Блока и подписью Окуджавы в коллективном подловатом верноподданническом письме слишком заметна, чтобы её не видеть. Следую щая параллель: и тот, и другой писали стихи о женщинах. Тонкое, неожиданное замечание. Или ещё одно сравнение, претендующее на «поразительное сходство»: «Эпических попыток у Блока было несколько, из них наиболее серьёзная – “Возмездие”. Она не доведена до конца. Окуджава написал своё “Возмездие” – роман “Упразднённый театр”, книгу о доме и о своём раннем детстве, о генезисе и корнях, – и тоже не довёл замысел до конца. Любопытно, что поэма Блока обрывается в миг, когда герою немного за двадцать, а автобиографический роман Окуджавы доведён до ареста родителей, когда герою тринадцать». пишет поэму, Окуджава – роман. Поэту в момент написания тридцать лет, прозаику – за семьдесят. «Возмездие» останется на10 всегда в русской литературе, «Упразднённый театр» не рискнёт причислить к классике даже самый упёртый поклонник Окуджавы. Но Быкову «любопытно»... Последним аргументом для сомневающихся, если таковые остались, становится фотографический довод: «Даже в авторском облике – часто субтильном, сниженном, хотя и Окуджава, и Блок были рослыми кудрявыми красавцами (Окуджава, правда, рано полысел, и мы чаще всего видим его на фотографиях старым или по крайней мере пожившим),  –  отмечается ра зительное сходство». В итоге литературоведческие и биографические труды рассыпаются в хаотический набор интересных утверждений и смелых догадок. И вовсе не глумлением будет предположить, что читателю запомнится лишь тот «доказанный факт», что Блок был «лысым Окуджавой», а Окуджава – «кудрявым Блоком». Как мы видим, Быков подобно американскому изобретателю и с таким же старанием пытается втолкнуть Окуджаву в Блока, как Буллок – блок в машинное нутро. В отличие от случая Буллока здесь нам искренне жаль Блока. Далее в тексте происходит ещё одно весьма неожиданное родственное открытие: «Самое интересное тут, что в Польше у Окуджавы был двойник  –  крупнейшая европейская поэтесса Агнешка Осецка». Здесь уже становится по-настоящему «интересно» и «любопытно»: каким способом изобретательный автор 11 АВИТАМИНОЗ* Осенью 1945-го года Джордж Оруэлл опубликовал небольшое эссе с говорящим названием «Хорошие плохие книги». В нём писатель попытался сформулировать концепцию второсортной литературы как необходимого основания литературного процесса. К ней он относит, в частности, сочинения Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, попутно называя десятки имён, мало что говорящих современному читателю, но пробуждающих несомненный библиофильский зуд. Трудно просто скользнуть глазами и не остановиться на имени Гая Бутби – автора популярных в начале прошлого века романов про таинственного доктора Николя, очередного претендента на мировое господство, к которому он идёт с помощью своего чёрного кота, гипнотизирующего жертв властолюбивого доктора «зелёными фосфоресцирующими глазами». Волевым усилием освободимся от книжного соблазна и обратимся к объяснению природы популярности «хороших плохих книг» автором «Скотного двора». Несмотря на скромный объём эссе, Оруэлл умудряется запутаться в своих построениях, что, в общем-то, характерно для автора. Сначала он выделяет в качестве основной характери*  Автор благодарит Елену Погорелую за её ценные замечания и советы. 36 стики «хороших плохих книг» эскапизм, свойственный детективной и приключенческой литературе. Потом неожиданно возникает такой критерий как отказ от «рафинированной интеллектуальности», обеспечивающий успех «плохих книг» у широкой публики. Оруэлл ссылается при этом на пример роман «Мы, обвиняемые» Э. Реймонда, сравнивая его с «Американской трагедией» Драйзера: «Думаю, роман много приобретает от того, что автор лишь частично осознаёт вульгарность людей, о которых пишет, а потому он не презирает их. Вероятно даже, этот роман – как “Американская трагедия” Теодора Драйзера – выигрывает от грубой, скучной манеры, в которой написан; деталь наслаивается на деталь почти без какой бы то ни было попытки отбора, и в результате постепенно создаётся эффект чудовищной, всё перемалывающей жестокости». Проблема в том, что «вульгарность» и «отсутствие презрения к людям» не всегда выступают синонимами успеха. Более того, встречаются случаи, когда литературная вульгарность вполне органично сочетается с крайне низкой оценкой окружающих. Пожалуйста, откройте малоизвестные сочинения популярного Михаила Веллера. Понимал это и Оруэлл, вынужденно переходя к широким обобщениям и рассуждая уже об антиинтеллектуализме как таковом, безо всякой «рафинированности»: «Существование хорошей плохой литературы – тот факт, что человека может увлечь, тронуть или даже 37 СОВРЕМЕННАЯ АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ: ПУТЕШЕСТВИЕ ОТ ПИСАТЕЛЯ К ЧИТАТЕЛЮ И ОБРАТНО Сегодняшний любитель лёгкой развлекательной литературы может без труда зафиксировать следующую тенденцию. Всё большее место на издательском рынке занимают произведения альтернативной истории. Её герои, переместившись тем или иным фантастическим образом из настоящего в прошлое, после краткого, но энергичного периода «врастания» в окружающий мир, засучив рукава и припомнив обрывки школьного курса физики и химии, начинают деятельное преображение истории. На полках книжных магазинов всё большее место занимают томики с броскими названиями: «Броненосцы Петра Великого», «Попаданец в пенсне», «Десантура за Сталина». Популярность этого направления в фантастике объясняется, как правило, травматическим следствием крушения советской империи, желанием вернуть утраченное величие. Но внешне простые явления культуры не всегда элементарны, их природа может быть намного глубже и значительнее. И прежде чем говорить об этом, необходимо, пусть и пунктирно, обозначить непростую судьбу альтернативной истории, сопряжённой с общим развитием отечественной фантастической прозы. 57 В советской идеологической системе отношение к фантастике было неоднозначным в силу нескольких причин. Её умеренно одобряли и печатали в качестве «пояснительных текстов», пропагандирующих неумолимый рост технического прогресса и дерзаний человеческого разума в самом свободном из обществ. Впрочем, дерзания должны были сопрягаться с определёнными партийными установками, частая смена которых приводила к невольной дерзости самих авторов, не успевавших или не желавших отслеживать «последние тенденции». Так в число «отчаянных диссидентов» были записаны И. Ефремов и братья Стругацкие, что и предопределило их дальнейшую непростую издательскую и писательскую судьбу. Если «взгляд в будущее» представлял потенциальную угрозу для громоздкой идеологической системы, то возможность коррекции прошлого могла расцениваться как злонамеренное покушение на принципы исторического материализма. Один из них постулировал тезис о внутренней обусловленности всякого явления своей исторической эпохой. Экономические формации, сменяющие друг друга, озаряемые вспышками революций, с неумолимой предопределённостью вталкивают человеческую историю в единственно правильную колею. Любая попытка вмешаться и «подправить», «подстегнуть» неторопливую лошадь истории заранее обречена на провал. «Волюнтаризм», даже в художественном пре58 КАК МЫ ПИШЕМ, ИЛИ ТЕОРИЯ ШЕСТИ РУКОПОЖАТИЙ В конце 2018 года вышел в свет сборник эссе современных писателей «Как мы пишем». Это повторение эксперимента известных советских литераторов: книга с таким названием была опубликована в 1930 году. Но если писатели прошлого действительно рассуждали о ремесле и делились секретами мастерства, то сегодняшние творцы чаще предпочитают перечислять свои достижения и примечательные факты биографии, которые, увы, не всегда проливают свет на то, «как они пишут». В 1930 году в Ленинграде выходит сборник «Как мы пишем», составленный из текстов восемнадцати советских писателей. Назовём в частности такие имена как М. Горький, А. Толстой, А. Белый, М. Зощенко, В. Шишков, которые при всех раскладах занимают первые места в отечественной словесности. В предисловии составители и, как бы сейчас сказали, «кураторы проекта» объяснили необходимость издания следующим образом: «Дать хотя бы краткие и не вполне систематизированные очерки технологии литературного мастерства, как оно понимается наиболее опытными мастерами современной русской литературы». Выделенная курсивом технологичность хорошо ложится на современные представления о том времени: насильственное 70 растворение личности в коллективе, жёсткий контроль за творцами со стороны партийного аппарата. Это сладкое слово «тоталитаризм»... Но не всё так просто. Вслед за технологичностью следует важное замечание: «Сборник “Как мы пишем”, разумеется, ни в малой мере не претендует на то, чтобы стать сводом каких- то твёрдо установленных литературных рецептов: никакая стандартизация в области художественного творчества, конечно, невозможна». С целью организации материала составители разработали вопросник, состоявший из шестнадцати пунктов. В нём формулировались вопросы, ответы на которые должны были приблизить читателя к пониманию специфики литературного творчества. Спрашивали о влиянии прототипов на персонажей книг, длительности подготовительного периода, наличии плана произведения, влиянии ритмики на текст, предпочтительном времени суток для работы. Был вопрос, вызывающий сегодня тёплую ностальгию: «Техника письма: карандаш, перо или пишущая машина?» Седьмой вопрос, напротив, поражает своей актуальностью и деловитостью: «Наркотики во время работы – в каком количестве?» Оговоримся сразу, что под наркотиками в те годы понимался широкий набор стимулирующих, тонизирующих средств: начиная с кофе, чая, табака. Через восемьдесят восемь лет петербургское издательство «Азбука», воспользовавшись опытом предшественников, выпустило 71 ОКТОБЕРФЕСТ ПИСАТЕЛЯ ЛЕОНТЬЕВА Всегда приятно, когда становишься свидетелем исторического события. Личная ограниченность сменяется чувством причастности к чему-то вневременному, значимому, тому, что «навсегда». Увы, выстрела «Авроры» я не слышал, не видел живого выступления «битлов». Будучи литературным человеком, долго ждал нечто такое, что можно прочитать и сказать: «Свершилось». За этим простым словом – тектонический слом эпох, смена эона, как выразились бы мистически одаренные люди. «Свершилось» прозвучало, когда я открыл десятый номер журнала «Дружба народов» за 2019 год, в котором опубликован «Манифест новой российской литературы». Автор (лучше бы, конечно, пророк) – Артемий Леонтьев. Прозаик из Екатеринбурга озвучил революционный документ в сентябре в Ульяновке (каков контекст) на международном форуме молодых писателей. Новость о манифесте пронеслась по социальным сетям, литературная публика не жалела капслоков, общее настроение почему-то рождало воспоминание о залихватском с прищуром: «Есть такая партия!» Очевидцы утверждали, что когда автор зачитывал свой текст, то многие просто выбегали из зала, трясущимися руками прикуривали и не могли вымолвить. Я выдохну за всех. Словами. 86 Как и положено, манифест начинается строго и директивно: «Считаю, что на данный момент в современной российской словесности сложились две главные проблемы». Автор выкатывает: «Во-первых, я убежден, что нам, авторам, вне зависимости от возраста и степени известности, нужно научиться ярко выраженной стилистической индивидуальности». Сразу скажу, что «во-вторых» читатель не дождётся. Но не будем придираться, ведь речь идёт о фундаментальном – «яркой стилистической индивидуальности». После эпохального зачина Леонтьев начинает неожиданно перечислять имена художников и направлений в живописи. Тернёр, Делакруа, Мунк, Ван Гог, Сезанн, импрессионизм, фовизм, сюрреализм. Потом нам всё же объясняют значение имён и течений: «Они расширили представление о ней, показав, что живопись  –  это необъятная вселенная, в которой великое множество не открытых ещё не только планет, но даже солнечных систем». Такое заливание именами и широкий обобщающий взгляд, включаю щий солнечные системы, присущи скорее рефератам на тему «Мировая художественная культура» для студентов негуманитарных специальностей, которых «великое множество» на просторах «необъятной вселенной» Сети. Яндекс в помощь. Затем автор манифеста решает быть оригинальным и проводит неожиданные, дерзкие параллели между живописью и литературой: «Вместе с тем в эстетике Павла 87 РОМАН АЛЕКСЕЯ ИВАНОВА «ТОБОЛ», ИЛИ О ПОЛЬЗЕ ПРЯМОЛИНЕЙНОСТИ В современной русской литературе есть небольшой ряд писателей, каждая книга которых вызывает живой интерес как читателей, так и критиков. К числу подобных авторов, без сомнения, относится и Алексей Иванов. Последний его роман объявили «консервативно прямолинейным» и коммерческим. После успеха в начале двухтысячных романа «Сердце Пармы» книги Иванова издаются большими по нынешним временам тиражами, по ним снимаются фильмы и сериалы. Не каждую работу писателя встречают всеобщим одобрением, что для литературы явление естественное. Есть вещи, вызывающие «неоднозначную реакцию», что равно нормально для писателя, читателей и критиков. Например, роман «Блуда и МУДО» часто упрекали за «сомнительную семейную философию», предложенную автором. Дилогию из «Псоглавцев» и «Комьюнити» отнесли к очередным неудачным попыткам удобрить отечественную литературную почву условным Стивеном Кингом. В любом случае претензии проговаривались на основе восприятия и анализа текстов Иванова. Иная ситуация сложилась после пуб ликации романа «Тобол», разбитого на два тома: «Тобол. Много званных», «Тобол. Мало избранных». Книги вышли с некоторым пере96 рывом, первая в 2016 году, вторая – в 2017-м. «Тобол» относится к исторической прозе, которую можно считать визитной карточкой писателя. Помимо «Сердца Пармы» здесь следует упомянуть «Золото бунта» – эти книги стали основой писательской репутации Алексея Иванова. Завершение публикации предполагало обсуждение романа целиком, сравнение между ожиданием того, как и куда будет двигаться повествование, и тем, насколько ожидания/ опасения читателей и критиков оправдались во втором, заключительном томе. Да, критика проявила определённый интерес, «откликнулась на событие», но отзывы были странно касательны по отношению к собственно тексту. Многие из авторов указали на неоднозначность восприятия «квалифицированными читателями» как второго тома «Тобола», так и романа целиком. Василий Владимирский отметил следующее: «О первой части “Тобола” Алексея Иванова, книге “Много званных”, не писал, кажется, только ленивый. А вот со вторым томом совсем другая история: реакция более чем сдержанная, никакого ажиотажа, рецензии в СМИ можно пересчитать по пальцам одной руки». Нам кажется, что известный критик несколько поскупился в отношении количества и пальцев, и конечностей в целом. Отзывы были. Но правда и в том, что значительная часть из них носила весьма сдержанный характер. Рецензенты бодро рапортовали 97 «ТРЕТИЙ СОРТ» ПРО ТРЕТЬЮ СМЕНУ Третья смена в пионерском лагере «Буревестник», расположенном неподалеку от волжского города со стёртым советским названием Куйбышев, началась под знаком грядущего большого события – Олимпиады-80. Впрочем, грандиозное спортивно-политическое мероприятие было заслонено другим локальным, но не менее ярким происшествием, затронувшим напрямую как отдыхающих, так и взрослых: вожатых, воспитателей и прочий персонал, перешагнувший пионерский возраст. В «Буревестнике» появились вампиры. Под этим скрыты не детские игры в знакомого всем Фантомаса или ЧП идеологического характера с пением под гитару вредоносных песен и демонстрацией футболок с аморальными рисунками типа Микки Мауса. Нет, классические кровососы со всеми же классическими брэмостокеровскими приблудами – нездоровым поздним ночным питанием, клыками, хорошей физической подготовкой – объявились в обычном пионерском лагере. Историю об этом в романе «Пищеблок» нам рассказывает известный отечественный автор, которого не нужно представлять широкой публике. Алексей Иванов относится к тем писателям, чьи книги автоматически выкладываются на видных местах в любых книжных магазинах. И это более чем заслуженно. Пре120 дыдущая работа автора, исторический роман «Тобол», несмотря на противоречивость оценок, на мой взгляд, следует не только записать в разряд личных удач Иванова, но и отнести к тем книгам, которым уготована долгая своя история. На фоне «Тобола» пионерский ужас тик Иванова выглядит весьма специфически. Речь идёт не о жанровом развороте – большой писатель имеет право писать то, что пожелает. Проблема в том, как написан «Пищеблок». Срывая интригу, скажу сразу: крайний роман Иванова относится к его неудачным книгам, которых не так уж и много, учитывая солидную писательскую биографию Алексея Викторовича. что «Пищеблок» не единственное обращение автора к литературе ужасов. Напомню, что в 2011 году под псевдонимом Алексея Маврина выпускается роман «Псоглавцы», а в следующем году уже под своим именем Иванов публикует второй роман «Комью нити», составляющий с «Псоглавцами» дилогию. Романы представляют собой попытку написания мистического триллера европейского толка с солидной интеллектуальной подложкой и символической многозначностью. В этом сегменте успешно работает, к примеру, А. Перес-Реверте, книги которого хорошо продаются и в России. Но отечественный вариант евротриллера не зашёл отечественному читателю. Соотечественники отказались бояться псоглавцев, вяловато охраняющих 121 СОКОЛИНАЯ ОХОТА АНДРЕЯ РУБАНОВА О непростой судьбе российской жанровой литературы мы уже говорили. Разговор шёл о «романе ужасов» или просто ужасном романе Алексея Иванова «Пищеблок». Не менее сложной представляется ситуация с отечественным фэнтезийным романом – жанром, к которому можно уверенно отнести роман Андрея Рубанова «Финист  –  ясный сокол». Вообще, развитие фэнтези на отечественной почве схоже с японским карликовым деревом. Маленькое, кривоватое и чахлое. И аналогия здесь прямая. Чтобы раскрыть её, обратимся к особенностям фэнтези как вида фантастической литературы. Не секрет, что фэнтезийный жанр возникает и развивается в западноевропейской литературе. Несмотря на то, что фэнтези приобретает популярность только в середине прошлого века, когда создаются эталонные его образцы (Толкин, Льюис), корни жанра уходят в глубокое историческое прошлое, в котором литературы в нашем понимании ещё даже не существовало. В основе жанра находится интерпретация европейского эпоса и истории: цикл преданий про короля Артура, литературно-мифологическое отражение битвы при Пуатье, часть германских и скандинавских мифов и преданий. В сумме они образовали некое социокультурное ядро. Оно повествует о двух важнейших взаимосвязанных событиях: 135 поиске святого Грааля и подготовке к последней битве между Добром и Злом. Высшей точкой становится детализированное, пошаговое описание самой битвы. Подробно расписываются персонажи, особенно те, кто представлял сторону добра. Персонификация героев включает в себя их генеалогическое исследование, так как они относятся к благородному сословию. И здесь возникает первая серьёзная трудность, касающаяся возможности создания фэнтезийного романа в русской литературе. Если попытаться подобрать какое-то соответствие преданиям о короле Артуре и его сподвижниках и врагах в русском фольклоре, то мы упираемся в феномен русских былин. Известный современный историк Андрей Фурсов, рассуждая о природе власти в России, отмечает, что древнерусский общественный строй отличался большим демократизмом по сравнению с Западной Европой, крестьянское сословие которого было жёстко и быстро закрепощено. Не случайно героями русских былин выступают простолюдины: Илья Муромец, Добрыня Никитич. Даже фигура Алёши Поповича, социальное происхождение которого в некоторых историко-литературных исследованиях определяется достаточно высоко и сводится к фольклорному отражению ростовского боярина Олёши Поповича, подтверждает положение о демократизме русских былин. Во-первых, Алёша занимает явно подчинён136 ЦЫПКИН НА РУКАХ Недавно в библиотеке я стал свидетелем показательной сцены. Немолодая интеллигентная читательница обратилась к библиотекарю с вопросом: «Есть в свободном доступе книги Александра Цыпкина?» Библиотекарь ответила, что все книги на руках. Читательница попросила зарезервировать книги. В ответ библиотекарь, видимо зная вкусы и интересы многолетней читательницы, поинтересовалась, знает ли та о некоторых особенностях прозы столь популярного автора. Женщина ответила, что для неё достаточным основанием является то, что рассказы Цыпкина со сцены исполняет сам Константин Хабенский. «Достаточно!» – сказал и я себе. Пришло время, чтобы произнести несколько слов о писателе, который во многом определяет лицо современной отечественной литературы. И вполне возможно, что и её безрадостное будущее. И это, как увидит читатель, не гипербола. С творчеством Цыпкина я познакомился, когда делал обзоры по продажам крупнейшего в Новосибирске книжного магазина. В рейтинге мелькали как привычные глазу знатные творцы бестселлеров, так и экзотические имена. Пелевин, советы по обретению семейного счастья, Дэн Браун с тамплиерами, загадки нумерологии, Стейнбек. Цыпкин с книгами занимал, как правило, нижние плац150 картные места, рядом с такими шедеврами как «Переговоры с монстрами. Как договориться с сильными мира сего» и неподалёку от многообещающих «Пяти языков любви. Как выразить любовь вашему спутнику». Лежал Цыпкин тихо, но не уходил. Были и феерические взлёты, когда в тройке лидеров первые два места занимали его книги. Небывалый подъём объяснялся приездом столичных артистов, которые открыли для себя способ зарабатывания, ещё более лёгкий даже по сравнению с антрепризой,  перед публикой рассказов Цыпкина. Публика слушала, впитывала, а потом согласно всем законам маркетинга шла за текстами в книжный магазин. За источником постоянной духовной подпитки. Гастролирует Цыпкин и сольно. На афишах именуется просто писателем. Вид задумчивый, лицом бородат. Тут тебе и современность, и лёгкий намёк на облик забытого отечественного сочинителя позапрошлого века, которого по фамилии никто не знает, но каждый видящий интуитивно понимает – писатель. Тот, кто задавал проклятые вопросы, уважал за страдание народ и поэтому подвергался гонениям, включающим ссылку в далёкую Сибирь. Но сегодня русский писатель Цыпкин приезжает в Сибирь добровольно, на заработки. Жанровая принадлежность новаторская  – перепечатка фейсбучных постов автора. Относительно новаторская, потому что продви151 ПОСРЕДСТВЕННО Не без чувства ответственности (лучше поздно, чем никогда) начинаю цикл текстов под общим названием «Большая чи(с)тка», посвящённый современной русской литературе. Для того чтобы разговор был конкретным и достаточно объективным, мною принято волевое решение отказаться от произвольного выбора текстов и следовать за перстом указующим. В качестве оного выбран короткий список «Большой книги». Причина простая. На сегодняшний день «Большая книга» наиболее щедро одаривает своих избранников. Первая премия  –  три миллиона рублей, вторая – полтора и третья – просто миллион. Суммы серьёзные. Если все три лауреата сбросятся и доплатят ещё пятьсот тысяч, то смогут, например, купить половину трёхкомнатной квартиры в Крылатском районе столицы. Совсем недурно... Поэтому, уделив должное 165 внимание материальному наполнению премии, сосредоточусь на том, какие творения каких авторов вступят в ожесточённую борьбу в этом её сезоне. В качестве первого участника большой гонки за миллионами «Большой книги» у нас Алексей Сальников с романом «Опосредованно». Звезда уральского поэта  –  автора очень культурных, «с реминисценциями», стихотворений – взошла, несмотря на то, что собственно поэтическое творчество Сальникова к этому эффекту не располагало: Любая речь становится первобытней, Тем сильнее, чем толще стены, плотнее вата, Сказал бы «времени», но время, как Мастера и Маргариту, В приличном обществе вспоминать чревато. «Приличное общество» обратило внимание на уральского самородка после публикации его третьего романа «Петровы в гриппе и вокруг него». Сразу оговорюсь, что мне симпатично то, как создатель «Опосредованно» пришёл к читателю. Все его романы первоначально изданы за пределами столиц, и счастливый билет Сальникову был выписан в журнале «Волга», опубликовавшем как «Петровых», так и претендента на лауреатство. Безусловно обнадёживающий симптом  –  внимание к нестоличным изданиям. Переизданный в кузнице «интеллектуальных бестселлеров» имени 166 «ПОЙ ЖЕ, ПОЙ. НА ПРОКЛЯТОЙ ГИТАРЕ…», ИЛИ НЕВЫНОСИМАЯ ЛЁГКОСТЬ БЫТИЯ У некоторых марок идея продукта практически полностью основана на высокой цене. Джек Траут. Позиционирование. Битва за узнаваемость Возникновение новых жанров в литературе проходит, как правило, неспешно, десятилетия, отделяющие процесс зарождения до создания канонических текстов, – вполне нормальное явления. В нашем случае речь пойдёт о филологической прозе и высшей стадии её развития – филологическом романе. Корни его можно отыскать в литературных экспериментах двадцатых годов прошлого века. Тогда были предприняты попытки модернизации привычной жанровой иерархии. Литераторы и профессиональные литературоведы (В. Каверин, К. Вагинов, В. Шкловский, Л. Гинзбург) попытались осовременить традиционный роман, наполнить его документально-научным, чаще всего филологическим содержанием. Различные комбинации романной структуры с литературоведческим содержанием можно проследить и в прозе следующих десятилетий. Особое место здесь занимает «Пушкинский дом» Андрея Битова, ставший культовым 177 в семидесятые годы, задолго до своей официальной публикации. Подлинный же расцвет филологической прозы приходится на девяностые годы, совпавшие с периодом активного освоения постмодернистской эстетики и методологии представителями отечественной литературы и гуманитарной науки. Важно то, что без утверждения постмодернистского образа мира филологическая проза, скорее всего, так бы и оставалась объектом единичных экспериментов, о котором знали бы избранные и который ценили немногие. Попытаемся сжато определить сущность филологической прозы. Собственно художественный пласт произведения подчинён, или по меньшей мере определяется литературоведческой, культурологической составляющей. Из этого следует отказ от реализма в его классическом варианте. Вместо реализма выдвигается принцип правдоподобия. Герои и частные детали составлены из портретов и элементов, уже существующих в литературе. Читатель может развлечь себя игрой в угадайку, испытывая законное удовольствие от своей эрудиции и проницательности, или удивляться авторской изощрённости. Текст представляет собой не развитие сюжета с упором на психологизм – ещё один лишний элемент, – а развёртывание концепции, которая формально утверждается или опровергается. Как правило, автор избегает однозначности, ибо всякая теория невозможна без старого доброго ре178 КТО КОМУ ЗАЧЕМ СКАЗАЛ «МЯУ» Существует множество книг на тему «Как написать бестселлер». Некоторые из них даже проиллюстрированы сложными загадочными графиками и таблицами, которые окончательно запутывают самого прилежного читателя, усвоившего такие понятия, как «удачная флуктуация на рынке», «ДНК бестеллера». Не претендуя на создание очередного «Кода бестселлера», отмечу куда более скромный, локальный, но не менее интересный эффект. Иногда книга и её автор выигрывают не за счёт писательских усилий или попадания «в яблочко» читательских ожиданий, а благодаря «неучтённому фактору». Поясню этот момент на примере очередного претендента на высокие места в списке «Большой книги». Итак, «Дни Савелия» Григория Служителя. Как и «Опосредованно» Сальникова, роман выпущен в «Редакции Елены Шубиной». Примечательно? Да. Но это не тот «чёрный лебедь», который выделяет книгу. Делает её особенной предисловие Евгения Водолазкина. Роман последнего «Брисбен» также в числе претендентов на миллионы «Большой книги». Издан он также в редакции Елены Шубиной, что делает премию вообще похожей на добрый семейный праздник с лёгким инцестуальным оттенком. Но опять же  –  отстранимся, хотя тема и привлекает. Поговорим о самом предисловии признан196 ного мастера слова, ибо оно, как ни странно, улучшает книгу Служителя. Объяснюсь. После его прочтения в сознании читателя происходит самый настоящий анафилактический шок. Приторность растёт постепенно, но неумолимо: «Бывает так, что талантливый актёр и талантливый писатель соединяются в одном лице. И тогда оба дара начинают взаимодействовать, усиливая и взращивая друг друга. Так сложилось у Григория Служителя». Добивает Водолазкин мастерски в финале, когда просто предлагает рыдать от счастья, что у нас есть такой автор с таким персонажем. Чтобы не заподозрили в гиперболе или навете, приведу цитату: «Будем плакать и смеяться. И радоваться тому, что в нашей литературе появился такой Савелий. Ну, и такой Григорий, конечно». Видите, я ещё смягчил, так как Евгений Германович попросту подталкивает читателя к обычной истерике. После подобного любой неприлично сентиментальный текст приобретёт черты прозы Хемингуэя: благородную мужественность, простоту, лаконичность. Начну с хорошего и я. В плюс идёт внелитературный контекст. Автор  –  актёр Студии театрального искусства, окончил перед этим режиссёрский факультет ГИТИСа. Помимо этого, он солист группы O’Casey. Неплохо, что не все представители актёрского сообщества стремятся стать звёздами инстаграма, удачно устроиться в браке или не менее выгодно развестись. Ещё лучше то, что Служитель 197 ВЕНЕДИКТ ЕРОФЕЕВ, ИЛИ ХРИЗАНТЕМА НА ТАХТЕ Последний – хочется сказать «крайний» – подъём интереса к отечественной литературе пришёлся на так называемые перестроечные годы. Не каждый знаток литературы сегодня может вспомнить гремевшие тогда имена. Сергей Каледин, Валерия Нарбикова, Леонид Габышев, Виктор Ерофеев объявлялись «открытиями», «вехами», «создателями нового языка». Иногда творцы вступали между собой в заочный конфликт. Многие критики тогда серьёзно обсуждали вопрос: Виктора Ерофеева или Валерию Нарбикову следует считать основоположниками современной эротической прозы? Всерьёз, по-взрослому сравнивали такие шедевры, как «Русская красавица» и «Око- ло эколо». По степени присутствия и влияния этих текстов на современную словесность их можно сравнить с шумерской литературой. Хотя, наверное, я неправ: сегодняшние российские фантасты с интеллектуальной подкладкой время от времени обращают свой взор на мифических героев, к которым относится и Гильгамеш. За прошедшие десятилетия кто-то из звёзд перестроечной прозы ушёл из жизни, а по поводу остальных публика просто не знает, что они живы. Заметим, что некоторые из авторов и сами разочаровались в литературном 207 творчестве. Так, Валерия Нарбикова переключилась в основном на живопись, а немногочисленные прозаические вещи публикует в таких солидных и не всякому доступных издательствах, как «ДООС и Елена Пахомова». Её собрат по терпкому эротическому слову Виктор Ерофеев в основном посещает культурные ток-шоу и пытается интриговать читателя сочинениями типа «Хороший Сталин». Аудитория на провокацию не ведётся, и автор возвращается в пыльный уют телевизионных студий – говорить о загадках русской души. Впрочем, Виктору Ерофееву ещё относительно повезло. Его иногда путают с однофамильцем (неискушённый читатель может по ошибке и прикупить «Хорошего Сталина») – Венедиктом Ерофеевым, посмертная литературная судьба которого оказалась интересней творчества его здравствующих коллег  перестроечной литературы. Венедикт Ерофеев скончался в мае 1990 года на пороге тогда ещё всесоюзной славы: при его жизни вышли первые издания его главной книги «Москва–Петушки», на сцене поставлена пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», журналисты успели взять интервью, критики написали первые статьи, в которых отметили и выделили. Смерть Ерофеева и геополитические сдвиги эпохи не погасили интереса к его творчеству. Несмотря на общее падение интереса к литературе, его немногочисленные тексты 208 «КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ПЛОХО» Среди номинантов на премию «Большая книга» выделим «Калечину-малечину» Евгении Некрасовой. И обращает она на себя внимание двумя объективными факторами: молодостью автора и скромным объёмом выдвинутого на премию романа. Нередко молодые прозаики пытаются удивить читателей и критиков, выкатив нечто основательное, вложившись в листаж. Несмотря на несолидный – для столь солидной премии – возраст, Некрасова уже писатель с биографией. Среди высших, до сегодняшнего дня, достижений – получение премии «Лицей» в 2017 году. Публикации в серьёзных изданиях: «Новый мир», «Знамя», «Волга» (счастливый для А. Сальникова, другого финалиста «Большой книги», журнал). Всё очень неплохо для успешной, если она вообще возможна, писательской карьеры в России. Объём книги (роман растянут почти на триста страниц: солидные поля, размер букв, говорящий об искренней заботе издателей о зрении читателей, и даже немаленькая серия рисунков для наглядности) не может обмануть опытного книгочея. Перед нами, скорее, повесть. Ход событий, персонажи  –  всё указывает на этот прекрасный и плодотворный для русской литературы жанр. Но выдвигать на премию «Большая книга» повесть  –  несерьёзно, 241 поэтому простим издателям нехитрые, всем нам знакомые трюки. И большой плюс автору – за отказ лить слова ради самих слов, нагонять количество знаков, которое, по Гегелю, должно перейти в качество. Судя по другим текстам, представленным в коротком списке «Большой книги», многие из современных российских писателей – убеждённые диалектики. с того, что делаю нечасто: скажу о том, что понравилось. Первая часть книги произвела сильное впечатление. Серый околомосковский городок, взрослое население которого проводит существенную часть своей жизни в электричках по пути в «гулливерский» город – и обратно, возвращаясь в безликие спальные районы с квартирами по «божеской», немосковской цене. Днём улицы пусты, если не считать пенсионеров и школьников. Первые уже отъездили своё и относятся к категории неудачников, так как не сумели «зацепиться»; вторым ещё предстоит принять участие в этом увлекательном соревновании. Среди этих вторых – Катя, главная героиня книги. Ей десять лет, она учится в третьем классе. Родители её – пассажиры тех самых электричек, участники лотереи, условия которой понятны, но победить в которой нельзя. Каждое утро они уезжают на работу: первым  –  папа, через несколько электричек  –  мама. Возвращаются поздно. Если у папы есть настроение, 242 НАСТОЯЩИЕ КНИГИ ОГЛУШАЮТ, КАРЛ! «Большая чи(с)тка» добралась и до представителей ближнего зарубежья, выдвинутых на соискание «Большой книги». Сегодня у нас на очереди «Земной рай» Сухбата Афлатуни – узбекского поэта и прозаика, пишущего на русском языке. Под настоящим именем  –  Евгений Абдуллаев – публикуются критические статьи номинанта, Сухбат Афлатуни отвечает за поэзию и прозу. Неспешная победная поступь постмодернизма может привести к тому, что Абдуллаев откликнется на очередной роман Афлатуни сдержанно положительной рецензией с указанием на отдельные недостатки книги и пожеланием творческого роста автору. Но пока это время не наступило, откликнусь я и подчеркну отдельные достоинства «Земного рая» Афлатуни. Для начала отметим, что автор отнюдь не дебютант в крупной прозе. Начинал он с «Ташкентского романа» в 2006 году. Потом, после десятилетнего перерыва, выходит «Поклонение волхвов». Долгую паузу должны были компенсировать целых два тома нового романа, но никто особенно не оценил размаха и не назвал «Поклонение» долгожданным. В 2016 г. появляется «Муравьиный царь». Четвёртый роман, «Земной рай», достиг относительного успеха, свидетельство чему – его присутствие в коротком списке премии. 252 Театр начинается с гардероба, книга с аннотации. И здесь роман Афлатуни, безусловно, интригует: «Две обычные женщины Плюша и Натали живут по соседству в обычной типовой пятиэтажке...» Одно предложение, но здесь уже всё хорошо. «Натали в типовой пятиэтажке» и «обычная женщина Плюша». Может быть, мой жизненный опыт ограничен, но имени Плюша я ещё не встречал. «Земной рай» – первый опыт и, надеюсь, последний. Но не будем придираться и перейдём к самому роману и его героям. Начинается он с невнятного эзотерического пассажа: «Если говорить о смерти, то в естественных условиях она встречается в двух видах: мужском и женском. Оба этих вида между собой не общаются, между ними идёт борьба за территорию, верх одерживает то одна, то другая сторона. Последние два столетия мужские особи обитают преимущественно в городах; женские облюбовали деревни, леса и цветущие луга». Загадочно, мистично, но, увы/ура, недолго. Автор вспоминает про обещанных «двух обычных женщин». Итак, Плюша. Обитает на втором этаже пятиэтажки в двухкомнатной квартире. Одна из комнат после смерти матери Плюши закрыта, осиротевшей дочери достаточно одной. Возраст Плюши не называется, но можно предположить, что ей около пяти- десяти. Афлатуни придумал приём, с помощью которого образ Плюши индивидуализируется. В ход идут уменьшительно-ласкательные 253 БОЛЬНАЯ СОВЕСТЬ С ТРЕМЯ СПРАВКАМИ По поводу одного двойного юбилея К сожалению, в сознании отечественного читателя и зрителя Новосибирск занимает излишне скромное, не соответствующее его действительному значению место. Но есть в его истории событие, ставшее знаковым для нашей культуры и истории. Речь идёт о мероприятии с неприметным, стёртым названием «Праздник песни», прошедшем весной 1968 года в Новосибирске. Широкой публике оно известно как «фестиваль бардов». Его, безусловно, центральный эпизод – выступление Александра Галича. Один из новосибирских журналистов следующими словами определяет значение этого события: «Никто не может усомниться, что события марта 1968 г. имеют непреходящее значение в истории современной русской культуры, в истории Новосибирска, в истории новосибирского академического центра. А центральной фигурой в этом событии был Галич». 267 Немного подумав, автор «повышает градус» и называет выступление Галича уже мировым событием, что в перспективе предполагает внесение корректив в историю человеческой цивилизации как таковой. Подобное сверхкомплиментарное отношение к фигуре поэта следует рассматривать не как исключение, но скорее как следование правилу. Например, В. И. Новодворская мастерски сумела превзойти предложенный новосибирским автором уровень оценки, вроде бы и так уже высочайший, предложив следующую формулировку: «Секрет Галича  –  в его библейских масштабах». На этом фоне Д. Быков, известный размахом своих суждений и мнений, выглядит неожиданно скромно: «Галич продолжает прикасаться к самой чёрной язве. По-прежнему мы не понимаем, как можно всё знать и с этим жить. По-прежнему он  –  наша больная совесть». «мировому событию» в 2018 го д у (когда писалась эта статья) исполнилось пятьдесят лет. Но это ещё не всё. Также 2018-й – год, на который приходится и вековой юбилей самого А. А. Галича. Подобное «сочетание звёзд» даёт повод не просто сказать дежурные слова, но и с позиций нашего времени, на расстоянии попытаться заново увидеть и понять, как события весны 1968 года, так и особенности личности и творчества А. Галича. Для решения последней задачи обратимся к книге М. Аронова «Александр Галич. Полная 268 «БУДУ ЖИТЬ И ЕСТЬ ОКРОШКУ...» О дневниках А. К. Гладкова Читатели со стажем помнят парадоксальную ситуацию, внезапно возникшую в журнальной жизни нашей страны в начале девяностых годов прошлого века. Тогда журналы разной политической и эстетической направленности (от «Нового мира» и «Звезды» до «Нашего современника») почти синхронно из номера в номер начали печатать «всего Солженицына». Явление это имело два взаимосвязанных итога: оформление окончательного крушения политической и художественной цензуры и начало крушения «феномена Солженицына», писательский авторитет которо- го долгие годы определялся исключительно наличием самой фигуры Александра Исаевича безотносительно к его многочисленным сочинениям, практически неведомым советскому читателю. А что было нелегально доступно избранному кругу – то по умолчанию становилось объектом истового поклонения, а если и получало сколько-нибудь критическую оценку, то в форме: «великий писатель ищет себя», «Толстой тоже ошибался». Четверть века спустя мы снова наблюдаем схожую ситуацию в отечественной словесности. Речь идет о публикации дневников А. К. Гладкова, с которыми читатель познакомился в трёх номерах «Нового мира» за 295 2014 год. Уже в следующем году эстафету подхватывают «Звезда» и «Знамя», в 2016 г. к кампании присоединяется «Нева». Однако это неординарное событие в литературной жизни последних трёх лет не находит адекватного отражения ни в умах читательской публики, ни в профессиональном критическом сообществе. Со сдержанными, можно сказать дежурными, откликами выступили С. Боровиков и К. Богомолов. Но и у обоих маститых критиков прослеживается странное, несколько двойственное отношение к предмету. Сергей Боровиков («Знамя», 2016, № 10), говоря о публикации дневников Гладкова, утверждает их «общественно-сенсационное значение», старательно избегая при этом какой-либо детальной аргументации. Константин Богомолов («Урал», 2016, № 6) практически побуквенно опровергает смелое суждение своего коллеги: «...Массированная публикация дневников Гладкова не наделала шума, не привлекла всеобщего внимания к персоне летописца». Впрочем, причиной тому является, по мнению автора, неудачное маркетинговое решение: «Нынче мало кто дочитает до середины архивных записей, разметавшихся по двум десяткам журнальных книжек». В случае же издания дневников в отдельном томе их ждёт несомненный успех в силу «наваристости» (определение Богомолова) текста. Об особенностях приготовления и составе «блюда» Гладкова мы скажем далее, а пре296 «ПРОДОЛЖАЛ ОТСТАИВАТЬ СВОИ ОШИБОЧНЫЕ ВЗГЛЯДЫ...» К истории одного забытого романа Год 1956 прошёл под знаком двух важных политических событий. Первое из них – XX съезд партии и развернувшаяся кампания разоблачения культа личности. Второе  –  венгерский мятеж, показавший, что период внешней экспансии коммунистической идеологии подошёл к своему завершению. В художественной, культурной жизни страны 1956 год – точка отсчёта, связанная со стремительной идеологической мутацией романа Пастернака «Доктор Живаго». Из спорной, но интересной книги, которая должна была быть напечатана в журнале «Знамя», роман превратился в «злобный антисоветский пасквиль». На фоне этих, безусловно, масштабных явлений и событий достаточно скромно выглядит публикация в этом же году романа Валентина Иванова «Жёлтый металл» и последовавшая за ней непубличная по большей части критическая кампания. Но как раз в этой затемнённости и незаметности скрываются проблемы, настоящий объём и значение которых мы можем увидеть из нашего времени. Собственно разговор о романе следует начать с краткого жизнеописания автора и его творчества, без которого многие ключевые моменты книги останутся непонятными для современного читателя. 312 Биография Валентина Иванова, точнее, то, что нам о ней известно, позволяет лишь обозначить пунктирной линией основные события его жизни. Будущий писатель родился 31 июля 1902 года в Самарканде. О своих родителях в автобиографии 1952 года он пишет достаточно уклончиво: «Отец умер рано, его я не помню и воспитан матерью, учительницей французского языка. Работать начал с 16-тилетнего возраста с перерывами для окончания среднего образования». Несколько лет спустя в ответе на анкету Дома детской книги Иванов уточняет: «Работать я начал с весны 1918 года грузчиком на кирпичном заводе... С работой на тачке я справлялся, так как был юношей скороспелым и физически очень сильным». Как мы видим, упор делается на раннее приобщение писателя к правильному социальному классу, призванное затемнить невнятное социальное происхождение: «не помню», обтекаемое «учительница французского языка». Также Иванов удачно забывает об учёбе в гимназии, память начинает функционировать только после оздоровляющего знакомства будущего писателя с тачкой. В 1919 году Иванов добровольцем вступает в Красную армию, но уже в начале следующего года демобилизуется, стремясь получить начальное образование. Школу он заканчивает уже в Пензе в солидном «ломоносовском» возрасте. Но в отличие от архангельского гения, продолжить образование Иванов не смог. В качестве объяснения 313