Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Пегги Гуггенхайм Исповедь фанатки искусства Перевод Илья Басс Cанкт-Петербург АЛЕТЕЙЯ УДК 821.111(73)-94 ББК 83.3(7Сое)6 Г 934 Гуггенхайм П. Г 934 Исповедь фанатки искусства / П. Гуггенхайм; пер. И. А. Басс. – СПб.: Алетейя, 2019. – 202 с.: ил. ISBN 978-5-907115-73-6 Пегги Гуггенхайм, живя почти полвека во Франции, Америке и Италии, благодаря преданности искусству, настойчивости, решимости и, конечно, деньгам семьи, оставалась в центре жизни артистического мира, пропагандируя новое искусство – сюрреализм и абстракционизм – и продвигая его авторов. Оставшись рано без отца (он погиб при крушении «Титаника»), она получила наследство благодаря родственникам и, прожив богемную молодость, распрощавшись затем с положением замужней женщины, сумела найти достойное применение своему богатству. Автобиография Пегги Гуггенхайм – увлекательное повествование не только и не столько о жизненных перипетиях автора, сколько о создании ее собственной, уникальной коллекции искусства, расположенной ныне в Венеции, о встречах и связях со многими ведущими художниками и литераторами XX века – Максом Эрнстом, Джексоном Поллоком, Марселем Дюшаном, Бранкузи, Джакометти, Самюэлем Беккетом, Кокто, Джойсом, и др. Совершенно открыто, не стесняясь, повествует она о приобретении экспонатов для своей коллекции благодаря личному общению с их авторами, и читателю предстоит самому решить, что она сделала для художников или что она сделала с ними. УДК 821.111(73)-94 ББК 83.3(7Сое)6 ISBN 978-5-907115-73-6 © © И. А. Басс, перевод на русск. яз., 2019 © © Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019 9 785907 115736 От переводчика Автобиография Пегги Гуггенхайм, племянницы Соломона Гуг г енхайма, основателя Музея современного искусства в Нью-Йорке  – увлекательное повествование о создании ее собственной уникальной коллекции, расположенной ныне в Венеции, о встречах и связях (иногда простирающихся за пределы дружеских) со многими ведущими художниками и литераторами XX-го века – Максом Эрнстом, Джексоном Поллоком, Марселем Дюшаном, Бранкузи, Джакометти, Самюэлем Беккетом, Кокто, Джойсом, и др.). О результатах ее деятельности как коллекционера написал в предисловии к данной книге Альфред Барр, первый директор Музея современного искусства в Нью-Йорке. О жизни Пегги Гуггенхайм написаны сотни статей и, по меньшей мере, полдюжины толщенных биографий (некоторые из них приведены в примечаниях к тексту). Они немногим отличаются друг от друга, разве что количеством любовных связей героини, разнообразием слухов, сплетен, психологических зарисовок и прочих деталей личной жизни Пегги Гуггенхайм, снят даже документальный фильм. Литераторов-биографов всегда привлекала жизнь богатых, именитых и обязательно скандальных личностей. Вот и Пегги Гуггенхайм была богатой (унаследовав часть богатства семьи) и знаменитой (благодаря созданной ею коллекции и существенной роли в истории современного искусства); скандальность же Пегги Гуггенхайм приобрела после публикации в 1946 году своей автобиографии Out of this century , в которой 1 и не пыталась скрывать подробности и размах своей сексуАнглийское название книги Out of this century прямому переводу не 1 поддается. В нем частично использовано название Музея Пегги Гуггенхайм в Нью-Йорке – Art of this century. Учитывая временные реалии, название Музея, как и самой книги логично перевести как «Искусство нашего времени». 6 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» альной жизни, приводя даже те детали, которые большинство людей не рискнуло бы упоминать. Антон Гилл , один из биографов Пегги Гуггенхайм, приво1 следующий эпизод: Дирижер Томас Шипперс как-то спросил ее: «Миссис Гуггенхайм, скольких мужей вы имели». «Что вы имеете в виду, – ответила она – своих или чужих?». До сих пор авторы публикаций о Пегги безосновательно ‘щедры‘, указывая количество ее любовников. Википедия приводит как возможную, но абсолютно нереальную цифру – тысячу человек. Если проверить указанную ссылку, там и намека нет на цифры. Однако, тот факт, что Пегги Гуггенхайм намеревалась опубликовать свою биографию под названием «Пять мужей и другие мужчины», свидетельствует, по словам одного критика, «что даже в конце своих сороковых годов она не была совсем уверена чем знаменита – тем, что сделала для мужчин, или что она сделала с ними». Строго говоря, сама она считала, что была замужем 4 раза, из которых первое замужество  – с Лоренсом Вейлом и четвертое – с Максом Эрнстом были официально зарегистрированы. Двоих других ‘мужей‘ она называет. К пятому сам читатель с большой долей вероятности отнесет Самюэля Беккета. Книга Out of this century вызвала понятную волну критики. Кроме обвинений в недостаточной литературной подготовленности автора и других замечаний литературного характера, основной упрек сводился к тому, что подробности личной жизни в значительной степени затеняют ее деятельность как мецената и коллекционера искусства, хотя, судя по замыслу и названию, все должно было быть наоборот. Пегги ГуггенGill, A. Art lover: A biography of Peggy Guggenheim, New York, HarperCol1 2002 От переводчика 7 хайм приняла замечания к сведению: сократила материал книги первого издания, убрав подробности ее пятнадцатилетнего замужества, добавила события своей жизни за прошедшее время, сконцентрировав внимание на коллекционерской деятельности и создании музея в Венеции. Переработанная книга под названием «Исповедь фанатки искусства» вышла 1 из печати в 1960 году. Там Гуггенхайм впервые раскрыла все псевдонимы, за исключением одного. Разницу между двумя книгами сама Гуггенхайм объяснила так: «Мне кажется, что первая книга написана свободной, раскованной женщиной, а вторая – дамой, которая пытается установить свое место в истории современного искусства». Книга «Исповедь фанатки искусства» и стала основой данного перевода, но она включает и некоторые дополнения из книги Out of this century, что делает чтение более интересным, а главное – более понятным, поскольку сокращение материала привело к некоторым неясностям, особенно появлению имен, непонятно откуда взяв ш имся. Дополнения включают: Главу Заключение, написанное Пегги Гуггенхайм незадолго до смерти. Некоторые вставки к главе «Гуггенхайм Жён». Разрыв с Максом Эрнстом, которое Пегги Гуггенхайм не включила в книгу «Исповедь фанатки искусства». Главу Последние дни из книги Dearborn, M. Mistress of Modernism: the life of Peggy Guggenheim Houghton Mifflin Co. 2004 Guggenheim, P. Confessions of an art addict, New York, The MacMillan Com1 1960 8 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» *** Все замечания в тексте даны мной. Я старался число их минимизировать, чтобы сократить объем книги, и не превращать ее в мини википедию. Иностранные слова в основном тексте выделены прописью. В тексте Нью-Йоркский Музей современного искусства (Museum of Modern Art, сокращенно MoМА) именуется Музей современного искусства, Нью-Йоркский музей имени Соломона Гуггенхайма, первоначально носивший название Музей непредметной живописи  – Музей Гуггенхайма, Музей Пегги Гуггенхайм в Нью-Йорке («Искусство нашего времени») и Венеции – просто Музей. В примечаниях при упоминании Пегги Гуггенхайм используется сокращение П. Г. Могут встречаться разночтения имен в данном тексте и в других русскоязычных средствах информации. Это вызвано тем, что, живя, например, во Франции, люди предпочитали офранцуживать имена и фамилии. Типичный пример – Пегин (Pegeen), дочь Пегги, может произноситься и как Пежин, она ведь родилась в Швейцарии. Муж Пегги, Лоренс Вейл, в одних источниках пишется Лоуренс (Lawrence), в других Лоренс (Laurence) и т.п. Илья Басс Предисловие Альфреда Барра, Мл 1 . С мелость и видение, щедрость и смирение, деньги и время, обостренное ощущение исторической важности, как и наличие эстетического чувства – эти факторы необходимые для мецената плюс незаурядный характер превратили Пегги Гуггенхайм в выдающегося покровителя искусства XX-го века. Оказавшись в среде, сотрясаемой различными движениями, она оставалась твердой, не поддаваясь преходящим влияниям, отстаивая только революционные изменения. Соответственно мы находим в ее собрании диаметрально противоположные по форме и по духу работы, хотя порой они благодаря своей радикальной странности кажутся похожими Пегги Гуггенхайм – ее наиболее долговечное достижение, но вполне возможно не самое важное. Я использую старое и несколько помпезное слово ‘меценат‘ с определенным опасением. И однако ж оно точное. Ибо меценат не просто коллекционер, кто собирает работы искусства ради собственного удовольствия, или филантроп, кто помогает художникам или спонсирует музеи, а человек, который ощущает ответственность как за художника, так и за искусство в целом. и обладает средствами и силой воли поступать в соответствии со своими чувствами. В юности Пегги Гуггенхайм не проявляла интереса к современному искусству. Более того она любила и изучала живопись итальянского Ренессанса, особенно венецианского. Книги Беренсона были ее путеводителями и возможно укрепили ощущение историчности искусства, которое она перенесла в двадцатый век к тому историческому рубежу в развитии вкуса, перед которым ее ментор остановился. Именно тогда, в конце 30-х, в основном в качестве любительской затеи она открыла в Лондоне галерею авангардного искусства. Главным ее советчиком стал Марсель Дюшан, тот самый, Первый директор Музея современного искусства им. Соломона 1 Гуг г енхайма в Нью-Йорке. 16 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» Большинство его детей отличались чудачеством, если не сказать сумасбродством – результат плохой наследственности, которую они заполучили от моей бабушки. Дедушке в конце концов пришлось оставить ее. Она была предосудительной, моя бабушка. Моя мать рассказывала, что ей никогда не удавалось пригласить в свой дом молодых парней без того, чтобы ее мать не закатила ужасную сцену. Бабка обходила местных торговцев и, перегнувшись через прилавок, доверительно спрашивала: «А вы знаете, когда мой муж в последний раз спал со мной?». Братья и сестры моей матери были очень эксцентричными. Одна из моих любимых теток обладала неповторимым сопрано и была помешана на пении. Возможно вам доводилось встретиться с ней на углу 5-ой авеню в ожидании автобуса, она широко открывала рот и напевала гаммы, желая заставить вас делать тоже самое. Шляпа либо болталась на спине, либо была сдвинута на одно ухо. В волосах всегда торчала роза. Длинные шпильки опасно выступали не из ее шляпы, а прямо из волос. Волочившиеся по земле концы платьев очищали улицу от пыли. Неизменным было и наличие боа из перьев. Она была замечательной кухаркой и готовила удивительный помидорный студень. Если она не сидела за пианино, ее можно было найти на кухне, либо застать за чтением бегущих строк рекламы. Она была закоренелым игроком. У нее была патологическая боязнь микробов – она несколько раз в день протирала мебель лизолом. Но она обладал таким необыкновенным очарованием, что я по-настоящему ее любила. Не могу сказать, что ее муж испытывал тоже самое. Он сражался с ней в течение 30 лет, однажды пытался убить ее и одного из ее сыновей клюшкой от гольфа. Не добившись успеха, он помчался к озеру, где утопился, привязав к ногам тяжелый груз. Другая тетка, которая походила больше на слона, чем на человека, на склоне лет внушила себе, что у нее некогда был роман с аптекарем, который ее бросил. Этот плод ее воображения доставлял ей такие мучения, что она впала в ужасную меланхолию и ее пришлось поместить в лечебницу. Моим самым экстравагантным дядей был весьма видный джентльмен старой школы. Разведясь со своей женой, еще более богатой чем он, решил жить в чрезвычайной простоте, в двух не- 1. Позолоченное детство 17 больших комнатах и тратил все свои деньги на меховые шубы, которые отдавал девушкам. Почти каждая могла ее заиметь, просто попросив. Он носил Légion d’honneur , но никогда не упоминал, за 1 что его наградили. Другой дядя ел древесный уголь, который употреблял в течение многих лет, в результате чего его зубы были черными. В оцинкованном футляре он носил кусочки льда, которые все время сосал. Перед завтраком пил виски и почти ничего не ел. Был азартным игроком, как, впрочем, и большинство моих дядей и тетей. Проигравшись или оставшись без денег, он угрожал покончить жизнь самоубийством, чтобы получить дополнительную сумму от моего деда. У него также была любовница, которую он скрывал в своей комнате, никому не разрешал приходить к нему, пока он не застрелился. Тогда уж он не смог больше скрывать секрет от семьи. На похоронах дед ужасно шокировал своих детей, шествуя в процессии по церкви с любовницей сына под руку. Они все шептались: «Как Па может так поступать?». Был еще один дядя, ужасный скряга, который не потратит и цента. Он появлялся посреди обеда, утверждая, что ничего не хочет; затем съедал все, что попадалось на глаза. После обеда он устраивал устрашающее шоу для своих племянниц. Называлось оно ‘змея‘. Шоу и пугало и веселило нас. Выставив в один ряд кресла, он извивался между ними на своем животе, производя иллюзию змеи. Остальные двое дядьев были почти нормальными. Один из них проводил все свое время умываясь, другой сочинял пьесы, которые никто и никогда не поставил. Последний был милым и я его любила. Мой второй дед, Мейер Гуггенхайм жил счастливо в браке со своей сводной сестрой. Они вырастили большую семью, менее эксцентричную, чем Зелигманы. У них было семь мальчиков и три девочки и двадцать три внука и внучек. Когда моя бабушка умерла, за дедом стала ухаживать его кухарка. По всей видимости его любовница. Я помню как она плакала навзрыд, когда он умер. Одно из моих воспоминаний об этом джентльмене – его одинокие поездки по Нью-Йорку в санях запряженных лошадьми. Он ездил без соФранцузский Орден Почетного легиона. 1 2. Замужество Л оренс был известен как «король богемы» . Он знал всех 1 американских писателей и художников, да и множество французских. В те дни они встречались в кафе «Ротонда» на Монпарнасе. Но Лоренс поскандалил там – то ли с официантом, то ли с менеджером и заставил всех перейти в «Дом», кафе напротив. Несколько лет их не видели в «Ротонде». Лоренс устраивал чудные вечеринки в квартире матери. Первая, которую я посетила, была невообразимо буйной Я захватила с собой французского драматурга и для того, чтобы он чувствовал себя как дома, сидела у него на коленях почти весь вечер. Отец Лоренса находился дома и был очень раздражен вечеринкой. В отчаянии он попытался скрыться в туалете, но обнаружил двух деликатного сложения плачущих юношей. Он направился в ванную, где нарушил уединение двух хихикающих девушек. Однажды Лоренс повел меня на самый верх Эйфелевой башни и, когда мы обозревали Париж, спросил, не хотела бы я выйти за него замуж. Я нашла эту мысль замечательной и тут же сказала ‘да‘. Он же, как только меня спросил, тотчас пожалел об этом. Начиная с этой минуты, он продолжал менять свое мнение. Каждый раз при встрече у него был вид, будто он проглотил Адамово яблоко. Я знала: он сожалел о сделанном предложении. Все больше и больше нервничал он, когда задумывался о нашем будущем и однажды сбежал в Руэн обдумать все обстоятельства. Вскоре послал телеграмму, что все еще хочет жениться на мне. Вскоре я познакомилась с двумя подругами и бывшими любовницами Лоуренса: Мэри Рейнольдс и Джуной Барнс. Они были красавицами; за таким носиком, как у них обеих, я тщетно проделала путь в Цинциннати. Мэри была смуглой, высокой и изящной, со статной фигурой и мягкими глазами. Особенно в ней привлекала заостренная по середине лба линия волос – «вдовий пик». Во всем богемном обществе у нее единственной водились деньги, но у нее Лоренс Вейл, рождённый во Франции американец, провел юность в 1 Гринвич Виллидже, районе Нижнего Манхэттена, – месте проживания артистической и вольной молодежи, богемы. 34 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» все равно от них не оставалось и гроша уже в тот момент, когда они приходили из Америки, – она все одалживала или просто раздавала. Мэри была военной вдовой. Теперь она ждала в Париже некоего мужчину по имени Норман, которому сперва надо было избавить себя от уз брака. Совсем иной была Джуна. На тот момент она уже состаялась как писательница. Леон занял у меня сто долларов, чтобы помочь ей добраться до Европы. Позже она устроилась работать журналистской – она носилась по Европе и брала интервью у известных людей. Джуна писала статьи о знаменитостях, за которые ей платили баснословные гонорары. Но на момент нашего знакомства она еще не успела разбогатеть. После того, как объявили о нашем предстоящем браке, я начала приходить к мысли, что мы и в самом деле можем пожениться, но Лоренс внезапно решил отправиться на Капри и отложил свадьбу. Мне же надлежало вернуться в Нью-Йорк, где в мае он присоединится ко мне, если мы все еще будем чувствовать, что хотим пожениться. Однажды пополудни, уже полностью упаковавшись в дорогу, он отправился покупать билеты для своей поездки. Его мать, моя мать и я сидели в «Плаза Атени», каждая со своими мыслями о будущем. Внезапно в дверях появился Лоренс, бледный как привидение и сказал: «Пегги, выйдешь за меня замуж?». Я, конечно, сказала ‘да‘. Но и после этого не была уверена, что Лоренс опять не убежит, и решила не покупать свадебное платье. Вместо него купила шляпку. Утром в день свадьбы позвонила мать Лоренса и сообщила: «Он отбыл». Я подумала: опять сбежал. Но нет. Она хотела сказать, что он поехал за мной. Трамваем мы добрались до мэрии Шестнадцатого округа на улице Анри-Мартен, где должна была состояться церемония. Мы пригласили множество друзей. Среди приглашенных отчетливо наблюдалось четыре группы. Прежде всего Лоренс пригласил своих богемных друзей, но поскольку несколько стыдился petit bleu женитьбы на мне, он послал им уведомление, вкратце 1 приглашая их присутствовать как бы на очередной вечеринке, даже Срочное письмо, передаваемое пневматической почтой. 1 3. «Гуггенхайм Жён» К огда я уяснила себе, что моя жизнь с Гарменом окончена, я не знала, чем заняться, поскольку в течение 15-ти лет была толь- ко женой. Проблему решила моя подруга Пегги Уолдмен, посоветовав либо заняться издательской деятельностью, либо открыть картинную галерею в Лондоне. Я немедленно отвергла идею издательства, посчитав ее чересчур дорогостоящей. Я и вообразить не могла, сколько тысяч долларов предстоит мне всадить в искусство. Подходящим помощником в этом деле казался Хамфри Дженнингс, приятель Эмили . Он был молодым художником-сюрреали1 лет 30-ти и к тому же фотографом, поэтом, и постановщиком фильмов. Динамичная личность, всегда охваченный свежей идеей, он, несмотря на их множество, мало чего претворял в жизнь – нечто вроде гения, внешне похожего на Дональда Дака. Мы начали наше 2 сотрудничество с поиска помещения для галереи. Моя же голова в тот момент смутно представляла все это мероприятие – умирала мать, и я знала, что ничего не смогу предпринять прежде, чем она умрет. Мне предстояло отправиться в Нью-Йорк провести с ней Рождество, последнее в ее жизни и на самом-то деле я лишь баловала себя идеей создания галереи. Хамфри появлялся в Питерсфилде по выходным. Там же была 3 и Эмили, а поскольку она разорвала с ним отношения, то предложила его мне, будто был он неким предметом, уже ей не нужным. Я пришла к нему в комнату и отнеслась к нему точно также. У него были странные представления об удовольствиях в жизни, одним из которых являлось времяпровождение выходных дней в яхт-клубе для миллионеров. Со мной это желание ему удовлетворить не удалось, поскольку я в своей обычной жизни была далека от этого. Но он последовал за мной в Париж, где я остановилась в отеле «Крийон» с матерью. Когда появился Хамфри, я сняла комнату в небольColeman Emily (1899–1974) – американская писательница, долгое время 1 бывшая секретарем и компаньонкой П. Г. Селезень, герой мультфильмов студии Уолт Дисней. 2 Городок в Хемпшире, Англия, в котором жила Пегги после разрыва от3 с Дугласом Гарменом. 42 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» шом отеле на Левом берегу. Она была обставлена мебелью наполеоновских времен и смотрелась весьма прилично. Хамфри наслаждался своим безобразным худосочным телом. Он беспрерывно прыгал по всей кровати, восклицая: «Посмотри на меня! Разве я тебе не нравлюсь? Разве ты не находишь меня красивым?». У меня не было желания проводить уикенд в кровати. Каждый раз, когда мне удавалось вытащить его из отеля, я настаивала, чтобы мы немедленно отправлялись на Парижскую выставку . Он 1 хотел встретиться с Марселем Дюшаном, и я взяла его к Марселю. В ответ он познакомил меня с Андре Бретоном в его маленькой галерее Градива. Бретон напоминал тигра, расхаживающего в клетке взад-вперед. Когда Хамфри появился во второй уикенд, я отказалась покинуть отель «Крийон», и ему пришлось жить отдельно. Со мной была Дебби, и я использовала ее присутствие как предлог, чтобы не быть у него, мне претила мысль провести еще один уикенд в постели с Хамфри. Мы отправились к Ив Танги испросить разрешения выставить в Лондоне его работы. У Хамфри зародились всякие сумасшедшие идеи как представлять картины Танги. Никто из нас не понимал эти идеи, но Танги вежливо согласился. Он должно быть удивился нашему странному трио. В конце концов, мне пришлось сказать Хамфри, что нашей интрижке пришел конец, и теперь мы можем оставаться только друзьями. Я возложила вину на Гармена, заявив, что все еще люблю его. Мы стояли на одном из мостов Сены, и я помню, как Хамфри рыдал. Думаю, он воображал себе некую нашу удивительную совместную жизнь, полную роскоши, веселья и сюрреализма. После того, как все устроилось, мы прекрасно проводили время на Выставке, где я впервые смогла изучить современное искусство. Хамфри исчез, но появился Гармен, чтобы обсудить наше разъединение, которое и в самом деле должно было быть улажено. Ситуация осложнялась наличием детей, дома и квартиры. Прогресс был невелик, поскольку, к большому удивлению Гармена, я сняла двухкомнатную квартиру, и мы проводили время, занимаясь любовью и Парижская всемирная выставка 1937 года. 1 4. Серьезное коллекционирование Я решила приобретать картины художников, перечисленных в списке Герберта Рида. В моем распоряжении были все средства музея и избыток времени и сил, я установила правило: покупать по одной картине в день. С помощью Нелли и Говарда Путцеля я приступила к работе. С Путцелем я познакомилась зимой 1938. Он написал мне письмо из Голливуда, где держал галерею, с пожеланием удачи и объявил о закрытии своей галереи. Тогда же он послал мне несколько картин Танги, которые сам выставлял и которые теперь намеревалась выставлять я. Личное знакомство состоялось несколькими месяцами позже в Париже, и я удивилась, найдя его внешность абсолютно противоположной той, какую представляла. Я ожидала увидеть небольшого смуглого горбуна, а он оказался огромным толстым блондином моего возраста. Поначалу его поведение показалось мне несообразным, но мало-помалу я поняла, какая огромная страсть к современному искусству и музыке скрывается за порою необъяснимым разговором и поведением Он немедленно взял меня за руку и повел или скорее вынудил сопровождать его по всем студиям художников в Париже. Он также заставил меня купить бесчисленное количество вещей против моей воли, но он нашел для меня множество картин, которые я и в самом деле хотела и, как правило, высокого уровня. Он прибывал с несколькими картинами подмышкой, ища моего одоб рения, и расстраивался, если я их не покупала. Если же я находила или покупала картины ‘за его спиной‘ – так он оценивал мой любой независимый поступок – он еще более оскорблялся. Он и Нелли невзлюбили друг друга, как только могут не любить соперники, оба обладающие сильной страстью. Конечно, в Париже все знали, что я – платежеспособный покупатель и, полагаю, из-за войны были особенно озабочены продажей своих картин. Меня безжалостно преследовали. Мой телефон разрывался весь день, картины приносили даже утром, буквально к кровати, до того, как я успевала встать. Я нашла три замечательные картины Макса Эрнста у торговца на Левом берегу и купила их немедленно. Одной из них оказалась 92 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» картина «Поцелуй» , позднее выставленная в Музее современ н ого 1 искусства как шедевр XX-го века. Годом раньше Путцель привел меня в студию Эрнста, но тогда для продажи ничего не было. У Эрнста была репутация очаровательного красавца, пользовавшегося успехом у женщин; он также был широко известен своими сюрреалистическими картинами и коллажами. Он действительно был красив, хотя ему уже было пятьдесят – белые волосы, большие голубые глаза и красивый нос, похожий на птичий клюв, сложен он был исключительно. Говорил мало, что вынудило меня вести разговор. У его ног примостилась красавица, его возлюбленная и ученица, Лео н ора Каррингтон. Они смотрелись как Нил и ее дедушка в «Лавке древностей» Чарльза Диккенса . 2 Я хотела купить какую-нибудь картину Эрнста, но та, которую я хотела, принадлежала Леоноре, а другую Путцель по какой-то причине объявил дешевкой.В итогетя приобрела одну из картин самой Леоноры. В ту пору ее еще никто не знал, но она обладала полнотой воображения в лучших традициях сюрреализма и всегда рисовала животных и птиц. На этом полотне – «Лошади лорда Канделябра» 3 – изображены четыре лошади четырех различных цветов нa дереве . 4 Все остались довольны покупкой. Перед отъездом Танги привел меня к Браунеру. Браунер почти выздоровел после несчастного случая и рисовал довольно хорошо (он жил с еврейской девушкой, которая работала в одном из министерств, чтобы поддержать его). Нелли и я навестили его, и я приобрела еще одну его картину. Мой доктор так восхищался этой картиной, что я отдала ему ее как часть моей финансовой медицинской задолженности. Картины Браунера всегда пользовались большим успехом. Помню, еще одну его работу я подарила в Англии школьному учителю, который был не в состоянии ее купить. Годами я хотела приобрести бронзу Бранкузи, но не могла себе позволить. Сейчас, кажется, наступил подходящий момент для большого приобретения. Я потратила многие месяцы, пытаясь наладить отношения с Бранкузи прежде, чем эта сделка состоялась. Ernst, M. Le baiser (1927). 1 Dickens, The Old Curiosity Shop. C. 2 Carrington, L.The Horses of Lord Candlestick (1938). 3 Глядя на картину, трудно согласиться с ее описанием П.Г. 4 5. Жизнь с Максом Эрнстом К огда я вернулась в Марсель, Бретон уже не царствовал. Он получил необходимые документы и уехал в Америку, придворные сюрреалисты исчезли неизвестно куда. Макс все еще жил там. Он побывал в нескольких лагерях и выглядел постаревшим. У него не было французского гражданства и его поначалу арестовали французские власти, поскольку он был немцем, а потом – германские власти, признавшие его врагом. Леоноре Каррингтон удалось вызволить его, а Музей современного искусства пытался заполучить Эрнста в Америку. Однако ничего не было сделано с точки зрения оформления документов, финансовой поддержки, а срок его паспорта почти истек. Я приобрела многие его картины разного периода – он продал их мне за две тысячи долларов, а затем мы отпраздновали его 50-й день рождения в старом порту, поедая устрицы с вином, которое он принес из своего дома в Ардеше. Эрнст притягивал меня все больше и вскоре я обнаружила, что влюбилась в него как сумасшедшая. С этого момента мной владела одна мысль: спасти его, вывезя из Европы, и доставить в Нью-Йорк. С большими трудностями мне удалось переправить его в Лиссабон со всеми его картинами, которыми восхищались солдаты, таможенники и даже священники. Когда я, доставила его в Лиссабон, он нашел там Леонору, которую во время войны потерял. После двух месяцев жутких осложнений и скандалов с обеих сторон, Леонора вышла замуж за мексиканского друга и первой отправилась в Нью-Йорк, а Макс остался со мной и моей семьей. Мы прибыли в Нью-Йорк 14 июля 1941 года по прошествии 14-ти лет с того времени, когда я покинула Америку. Нас встречали многие друзья и среди них Путцель и сын Макса, Джимми. У него были огромные голубые глаза, но сам он был так мал и хрупок, что выглядел как миниатюра. Макс попытался обнять Джимми, как тут же был задержан официальными лицами, запретившими говорить Pan American с сыном. Оказалось, что компания не имела права принимать на борт немца и привозить его в Соединенные Штаты 104 П. Гуггенхайм. «Исповедь фанатки искусства» без предварительного расследования. Я предложила выкуп, но безуспешно. Бедного Макса увели. Я выяснила у властей, что последний корабль ушел на остров Эллис , поэтому Максу придется провести 1 Pan American ночь в отеле в качестве гостя авиакомпании под наблюдением детектива. Ему запрещалось говорить с кем бы то ни было, но они сказали, что дадут мне знать, куда его увезут, а остальное будет зависеть от меня. Я последовала за Максом в отель «Бельмонт Плаза» и сняла там номер. Я звонила ему каждые полчаса. После третьего звонка он сообщил, что детектив разрешил ему встретиться со мной в баре отеля под названием «Стеклянная Шляпа». Я спустилась туда с Путцелем и все трое занялись напитками. Затем детектив, который звал меня сестрой Мaкса, посоветовал, чтобы мы все поужинали в отеле. Мы ответили, что предпочитаем покушать где-нибудь вне гостиницы, и получили согласие. Детектив следовал за нами по улицам, отпустив на довольно приличное расстояние, но поужинать с нами отказался, хотя оставался в баре нашего маленького ресторана. Когда мы вернулись в «Бельмонт Плаза», детктив спросил Макса, не желает ли он переспать со своей ‘сестрой‘. Полицейский заверил, что все будет в порядке, сам он будет сидеть снаружи, около двери Макса, с пистолетом в кармане, охраняя не только его, но и Джи-мэна в комнате напротив. Я отклонила его предложение. 2 На следующее утро он передал Макса представителям Pan American. Как только мы сошли на берег острова Эллис, Макса заключили в тюрьму. Все три дня, что Макса держали на острове Эллис, я в ожидании не находила себе места, появляясь там каждый день, рассчитывая, что меня вызовут в качестве свидетеля. Макс тем временем наслаждался жизнью на острове, нимало не беспокоясь, но я его не видела до тех пор, пока его не выпустили. Джимми, его сын, явился на слушание с письмом от Музея современного искусства и Макса немедленно выпустили. Когда я сказала Максу, Остров в устье реки Гудзон, где находилась иммиграционная служба 1 приема иммигрантов. G-man (Government man, сленг) – государственный работник; в данном 2 случае, специальный агент. 6. Искусство нашего времени Н аконец, я нашла для моего Музея: верхний этаж на Вест 57-я стрит. Я не знала, как его обустроить, и Путцель, полезный, как всегда, сказал: «Почему бы тебе не нанять Кислера. Он тебе подбросит пару-другую небольших идей». Фредерик Джон Кислер признавался одним из наиболее передовых архитекторов нашего времени. Я и воспользовалась советом Путцеля, не подозревая, что ‘пара-другая небольших идей‘ обернется тратой в 7 тысяч долларов. Кислер был невысокого роста, примерно 5 футов, с комплексом Наполеона. Он считался непризнанным гением, и я дала ему шанс, после того, как он поработал в Америке 15 лет, сотворить что-нибудь сенсационное. Он заверил, что потомки запомнят меня не за содержание коллекции, а за то, как он сумел революционно представить ее. Кислер действительно создал удивительную панораму – очень театральную и абсолютно оригинальную. Если картины и пострадали из-за того, что их окружение было столь величественным и отвлекало внимание посетителей от них, то по крайней мере, весь декор был великолепен и привносил заметное оживление. Единственное мое условие – картины должны висеть без рамок. Во всем остальном Кислер получил carte blanche. Я ожидала, что он разместит картины в стенах. И оказалась совершенно неправой – идеи Кислера оказались более оригинальными. В галерее сюрреалистов он сделал резные стены из южноамериканского смолистого дерева. Необрамленные картины, установленные на бейсбольных битах, которые можно было повернуть на любой угол, отступали от стен на целый фут. Каждая имела собственное освещение. Из-за театральных идей Кислера свет к общему недовольству гас каждые три секунды. То есть, в одно время освещалась только половина картин. Посетители жаловались, что если они рассматривали картину на одной стороне комнаты, свет внезапно гас, и они вынуждены были смотреть на другие картины, которые в этот момент освещались, а не те, которые хотели видеть. Путцель положил этому конец и привел освещение в нормальное состояние. 6. Искусство нашего времени 113 В галерее абстракционизма и кубизма, где я поставила свой стол, около входа, меня постоянно заливал сильный флуоресцентный свет. Две стены представляли собой большой занавес из холста ультрамаринового цвета, наподобие циркового шатра. Занавес прикреплялся к потолку и полу растяжками и заполнял комнату волнами разного размера, расположенными вертикально. Пол был окрашен в бирюзовый цвет. Те картины, что свисали с потолка под прямым углом к стенам, выглядели плавающими в пространстве. Скульптуры на небольших треугольных деревянных подставках, казалось, плавали в воздухе. Кислер спроектировал кресло из многослойной фанеры и разноцветного линолеума для семи разных целей. Кресло могло служить креслом-качалкой, в перевернутом виде подставкой для картины или скульптуры, а то и как скамейка или как стол. В комбинации с деревянными дощечками кресло переделывалось для увеличения посадочных мест. В Музее предполагалось проведение лекций примерно для 90 человек, поэтому имелись складные кресла, оббитые материей ультрамаринового цвета, как и занавес. Кислер также спроектировал хитроумный стенд, который одновременно служил как хранилище рисунков и место для их экспозиции. Это сэкономило много места, в котором Музей нуждался. В Музее имелась прекрасная галерея с естественным освещением, выходящая на 57-ю стрит, которую использовали для ежемесячных экспозиций. Картины в ней можно было вывешивать в рамах на обычных белых стенах. Чтобы приглушить свет, Кислер поставил плоский экран из нинона в нескольких сантиметрах от окна. 1 В одном коридоре он разместил вращающееся колесо, на котором демонстрировались семь картин Клее. Колесо автоматически включалось, как только зритель попадал в поле светового луча. Для того, чтобы увидеть все картины Марселя Дюшана в репродукции, надо было всмотреться в специальное отверстие в стене и поворачивать рукой паукообразное колесо. Пресса именовала эту часть галереи ‘Кони Айленд‘. За голубым занавесом у меня был офис, который я 2 никогда не использовала – я хотела постоянно находиться в Музее, чтобы знать, что происходит. Легкая хлопчатобумажная ткань. 1 Луна-парк в Нью-Йорке – парк аттракционов и развлечений. 2 7. Венеция и Бьеннале 1 О дним из первых, кого я встретила в Венеции в 1946 году, был художник по фамилии Ведова. Я зашла в кафе «Анджело» в районе Риалто. Не зная никого в Венеции, я спросила хозяина, где можно встретить кого-нибудь из современных художников. Он сказал: «Идите в другой ресторан “Анджело”, что на Сан Марко и спросите Ведову». Я записала имя на спичечном коробке и проследовала в другой «Анджело». Там мне оказали сердечный прием и Ведова, и другой венецианский художник Сантомазо – оба стали моими друзьями. Они серьезно интересовались современным искусством, и что меня удивило, хорошо знали коллекцию моего дяди. Более того, у них был даже ее каталог. Когда в моем присутствии они общались между собой на венецианском диалекте, я испытывала мучительные часы, не понимая ни слова из того, о чем они говорили. Беседовать с ними один на один было гораздо легче, я немного говорю по-итальянски. Ведова, художник абстракционист, был огромного роста с бородой. Коммунист, он во время войны воевал в партизанских отрядах. Он был очень молод и безумно любил красивых молодых девушек. У Сантомазо, тоже был рыщущий взгляд, как у многих итальянских художников, но еще и жена c ребенком. Он хорошо знал историю Венеции и неустанно вспоминал самые волнующие факты из прошлого этого великого города. Из них обоих, он был явно более образован. Ресторан «Анджело» заполняли картины многих художников. Такова была традиция: художникам разрешалось есть бесплатно в обмен на их работы Благодаря Сантомазо меня пригласили представить всю мою коллекцию на ХХХIV-ой Бьеннале в Венеции. Он подсказал Рудольфо Паллуккини, ответственному секретарю Бьеннале, о возможности показать мою коллекцию. Выбрали и место – греческий павильон был свободен, в Греции еще шла война. Бьеннале, проводимое с 1895 года, является международной выставкой современного искусства. Оно открывается каждые два La Biennale di Venezia. 1 7. Венеция и Бьеннале 127 года в Общественных садах на окраине Венеции, в лагуне около Лидо. Огромное число безобразных зданий, воздвигнутых во времена Муссолини, придали ему запоминающийся характер. Деревья и сады удивительно ухожены и составляют красивый задний фон для различных павильонов. В середине июня, во время открытия Бьеннале небольшие деревья расцветают и запах, который они испускают, ошеломляет. Я часто думаю, что запах этот не иначе как успешно соревнуется с выставкой – куда приятнее сидеть в садах, чем находится в непроветриваемых павильонах. Каждая из участвующих стран ответственна за свой павильон и свою выставку и функционирует под эгидой своего правительства. В главном, итальянском, павильоне насчитываются километры и километры очень скучных картин, хотя иногда попадаются довольно хорошие. Вдобавок, там бесчисленное количество индивидуальных экспозиций, больших и малых. Они должны отражать современное искусство. Но на самом деле, там можно встретить таких ранних художников, как Делакруа, Курбе, Констебль, Тернер, даже Гойя. И никто не знает, почему. Большинство участвующих итальянцев продолжают выставляться раз за разом в силу привычки. Там бывали индивидуальные выставки Пикассо, Брака, Миро, Эрнста, Арпа, Джакометти, Марини, Клее, Мондриана, Домье, Руссо, как выставки фовистов и футуристов. До 1948 года в Италии, кроме итальянских футуристов, были уже известны Пикассо и Клее. Бьеннале торжественно открывает Президент Италии, который появляется с помпой во всех регалиях, и от дворца Префекта отплывает флотилия старинных судов венецианского государства и направляется в район Общественных садов. К 1948 году павильоны, будучи в течение многих лет неиспользованными, пришли в плачевное состояние и потребовали большого объема ремонтных работ, продолжавшихся до самого открытия. Мой павильон был реконструирован под руководством Скарпа, самого современного архитектора в Венеции. Паллуккини, ответственный секретарь, был совершенно несведущ в современном искусстве. Он был знатоком итальянского Ренессанса и, надо полагать, ему потребовалось достаточно храбрости, чтобы преодолеть трудности, осуществляя свои обязанности. Когда он давал вводную 8. Palazzo Venier dei Leoni В 1949 году Флавио Паулон, секретарь графа Зорзи, нашел мне милое жилище. Им оказался незавершенный дворец на Большом канале, начатый в 1748 году известной венецианской семьей Веньер, из которой вышли два дожа Венеции, и которая предположительно содержала в своем саду львов. Фронтон дворца украшали 18 львиных голов, почему замок и назвали Venier dei Leoni. Он располагается напротив Префектуры, дворца префекта области Венето. Дворец построен из белого камня и весь опутан виноградной лозой. ‘Весь‘ сказано громко, ибо здание одноэтажное и в Венеции именуется palazzo non compute, неоконченный дворец. Его пространство больше любого другого дворца на всем Большом канале и имеет важное преимущество – не считается национальным достоянием, что в Венеции свято и не может быть реконструировано. По- этому место и было удобно для картин. Перед входом был приятный дворик со ступеньками, спускающимися к Большому каналу, а сзади здания – самые большие сады в Венеции с очень старыми деревьями. Верх дворца – плоская крыша, чудно подходящая для принятия солнечных ванн. Я, разумеется, воспользовалась этим удобством, но немного беспокоилась реакции префекта, моего vis-a.-vis. Он, однако, сказал всего лишь следующее: «Когда я вижу, что миссис Гуггенхайм загорает, я знаю, что наступила весна». Синьора Паулон попросила своего мужа подготовить помещение для меня. По правде говоря, дворец не был в такой уж плохой форме, хотя с 1938 года обитатели его менялись довольно часто. В 1910 году в одном крыле дворца жила поэтесса Луиза Казати, неистовая маркиза устраивавшая фантастические Дягилевские приемы, она-то и завезла вместо львов леопардов. В 1938 году дом приобрела виконтесса Кастеросс и потратила состояние, отстраивая то, что фактически было руинами. (Я думаю, у маркизы Казати едва ли была крыша над головой). Леди Кастеросс построила шесть мраморных ванн и сделала чудесные мозаичные полы. Ее вкус не совпадал с моим, и мне пришлось содрать со стен лепные украшения. После 8. Palazzo Venier dei leoni 135 первого года леди Кастеросс сдавала дворец Дугласу Фэрбанксу, а затем в нем размещались поочерёдно три армии: германская, британская и американская. Осенью 1949-го я устроила в саду выставку скульптур, сделанных более-менее недавно. Профессор Джузеппе Марчиори, хорошо известный критик, написал вступление к каталогу. Мы выставили Арпа, Бранкузи, мобиль Колдера, три работы Джакометти, Липшица, Мура, Певзнера, Дэйвида Хэра – все из моей коллекции, а также Мирко, Конзагра, Сальваторе и двух Виани, чьи картины одолжили у самих художников. Был там и Марино Марини, работу которого я купила у самого скульптора в Милане. Я было отправилась к нему одолжить скульптуру, а кончила тем, что купила ее. Скульптура изображала лошадь и всадника. Последний, сидя на лошади, расставил в экстазе свои руки и, чтобы подчеркнуть это, Марини добавил фаллос в полной эрекции. Когда он отливал для меня скульптуру в бронзе, то изготовил фаллос отдельно, так, что при желании его можно было либо свинтить, либо привинтить. Марини установил скульптуру в переднем дворике, выходившим на Большой канал, напротив Префектуры и назвал «Ангел Города» . 1 Герберт Рид сказал, что это вызов Префекту. Самый лучший вид на скульптуру – в профиль, из окна гостиной. Глядя оттуда, я могла наблюдать реакцию посетителей на статую. Когда монахини приходили за благословлением патриарха, который в особые святые дни проплывал на моторной лодке мимо моего дома, я снимала фаллос всадника и прятала в ящик. Я поступала аналогичным образом и в определённые дни, когда принимала щепетильных визитеров, но временами забывала и, когда сталкивалась с этим фаллосом сама, оказывалась в большом смущении. Единственный выход в таких случаях – не обращать внимания. В Венеции распространилась легенда что я хранила несколько фаллосов различного размера, подобно запчастям, которые использовала по-разному в разных случаях. Выставка скульптур предполагалась в саду, но поскольку Виани привез две работы в гипсе, их пришлось выставить в доме. Из-за Marini, M. Angelo della Citta, (1948). 1 9. Цейлон, Индия и вновь Венеция О сенью 1954 года, после смерти Рауля я решила уехать на время из Италии и попытаться отвлечь свои мысли. Пол Боулз пригласил меня на Цейлон, где купил небольшой островок. Цейлон находится в южной оконечности Индийского океана, самое необжитое место, фантастически красивое и роскошное, с едва ли не каждым мыслимым цветком и экзотическим восточным растением. Дом напоминал Тадж Махал, ибо был построен в форме восьмиугольника. Мы жили там все вместе, в отдельных комнатах, разделенных занавесями, мы – это Пол, его жена Джини, талантливый молодой художник-примитивист, араб Ахмед и араб-шофер, который скучал по своему автомобили «Ягуар», оставленному в Танжере, в другом доме Пола. Для того, чтобы добраться до моего острова, надо было подобрать юбку и переходить вброд Индийский океан. Ни мостика, ни лодки не существовало. И хотя путь занимал не более полутора минут, из-за волн нижняя часть спины намокала. Было крайне неприятно ходить почти целый день с мокрым задом. Это и многие другие неудобства искупались окружающей красотой. Воды на острове не было, и слуги должны были нести воду на голове. Это практически исключало мытье в ванне, разве что купание в океане. Но пониже дома был небольшой настил, и купание было замечательным. Пляж на противоположной стороне окаймляли кокосовые пальмы, вдали виднелись узкие лодки, цейлонские рыбаки, плывущие на них стоя и расставив ноги. Это был еще один мифический мир, столь отличный от Венеции. На Цейлоне меня встретили с энтузиазмом, представили в газетах как крупного авторитета в области искусства и попросили выступить по радио. Со мной даже проконсультировалась жена шефа полиции, умоляя сказать, следует ли ей уговаривать двенадцатилетнего сына заниматься живописью. Его отец очень не одобрял артистические устремления своего сына, которые, однако, всячески поощряла обожающая мать. По правде говоря, ребенок был талант- 9. Цейлон, Индия и вновь Венеция 151 лив и мне пришлось признать это отцу с оговоркой, что часто дети, начинающие рисовать рано, теряют свою свежесть восприятия с возрастом. Читая дневник, нахожу следующую запись: «Вчера меня пригласили посмотреть картины ребенкавундеркинда, сына шефа полиции. Отец хочет, чтобы ребенок занимался рисованием, но не серьезно, а как хобби, мать же хочет развивать гений ребенка. Ангельское создание двенадцати лет; показал мне всех своих животных, собак, щенков и белую мышь. Его рисунки абсолютно зрелые, как у двадцатипятилетнего человека. У него необычайный тянет на гениальность. Стиль еще не оформлен, иногда напоминает Матисса или Боннара, но ощущается сила, чувство цвета и плана. Непосредственный, прямой и чистый подход и в то же время вполне искушенный. Его мать красиво одета, небольшая элегантная цейлонка с восточными украшениями и в сари с восточными элементами. Дом – маленькая жемчужина, все выходы ведут в сады с деревьями корицы. У моего ребенка-вундеркинда исключительно красивые руки. Он показал мне все свои книги по искусству, египетские, японские, Дафи, Пикассо и т.д. У мальчика удивительный вкус и тонкое восприятие деталей. Мать тратит все свои деньги на краски и книги по искусству. Был там и другой вундеркинд, виолончелист, протеже Касальса. Он принадлежал к очень именитой семье, а его дядя, Дерангейл, один из лучших художников Цейлона, но боюсь, под весьма сильным влиянием Челищева. Этот вундеркинд гораздо старше, около шестнадцати и уже хорошо известный виолончелист. У него тоже обожающая мать, которая живет только одним: продвинуть его карьерный рост. Но она также беспокоится, как и жена шефа полиции. Ни одна из этих дам, впрочем, полностью не уверены, поступают ли они правильно». После пяти недель в Цейлоне я направилась в Индию. Мою поездку спланировал Такор Сахиб, посол Индии в Цейлоне. Он прежде 10. И снова Нью-Йорк С колько раз я откладывала поездку в Америку, в которой не была уже двенадцать лет. Вместо этого, я побывала на Сицилии, в Мальте, Кипре, Индии, Цейлоне, Ливане, Сирии, Греции, Корфу, Турции, Ирландии Англии, Голландии, Бельгии, Югославии, Австрии, Франции, Швейцарии, Германии, Испании и Танжере. Я всегда утверждала, что вернусь в Нью-Йорк на открытие музея моего дяди Соломона. Когда несколько лет тому назад мой дядя умер, его племянник Гарри Гуггенхайм взял на себя заботу о музее, а баронессу Рибей, прежнего куратора, сменил мой большой друг Джеймс Джонсон Суинни. Это стало величайшим благом для музея. Я ожидала открытия музея зимой 1959 года и была готова отправиться в Нью-Йорк в любую минуту. Однако друзья, супруги Кардифф пригласили меня провести Рождество в Мексике, где Морис Кардифф служил культурным атташе при Британском посольстве. Я встретилась с ними в Италии в 1948 году, когда он служил в Милане, а однажды и на Кипре. И сейчас радовалась возможности навестить их в Мексике, что было более интересным, чем Нью-Йорк, хотя я намеревалась поехать туда по дороге домой. Путешествие оказалось чудным. Мы с Морисом заехали в Юкатан, увидели фантастические руины Паленке, расположенные глубоко в джунглях, которые кажутся внеземным творением. Они недоступны, туда добраться можно только вертолетом, что заняло у нас около 40 минут. Затем мы совершили огромный подъем по крутым ступенькам. Из всего, что я насмотрелась за месяц, Паленке был самым захватывающим местом. Окружение было нетронутым и красивым, скульптура и архитектура завораживающими. Могу признаться, что руины были более прекрасными, чем все, что я видела до сих пор. Затем мы посетили Оахаку, Пуэбло, Акапулько, Таску, Гуэрнаваку и многие другие места. Однако здесь не место их описывать, поэтому ограничу себя рассказом о современном искусстве Мек сики. Прежде всего скажу, как сильно я невзлюбила огромные фрески Диего Риверы, Ороско и Сикейроса, что украшают все прави- 10. И снова Нью-Йорк 161 тельственные здания в Мексике, и как мне понравились работы Тамайо, но еше более замечательны женщины-художницы – Фрида Кало, жена Диего Риверы, и Леонора Каррингтон, которая живет в Мехико-сити. Она по-прежнему очень красива, замужем за венгромфотографом, у нее два замечательных сына-малыша. Она сейчас признанная художница и в ее работе заметен существенный прогресс. Она все еще рисует животных и птиц, напоминающих Босха, тем не менее ее работы сохраняют индивидуальность. Других, заслуживающих внимания художников нет, хотя галереи Мексики кажутся переполненными. Фрида Кало умерла, ее дом превращен в музей. Я знакома с ее работами, включала их в экспозицию женщин-художниц, понимая, как талантлива она в свете истинной сюрреалистической традиции. Ее музей трогателен и очень печален. Чувствуешь, как она страдала в этом доме и где должна была умереть от сломанного в молодости позвоночника. Авария приковала ее к постели до конца жизни. Многие ее картины наполнены физическими страданиями и изображают различными операции, которым она подверглась, чтобы исправить позвоночник – все было безуспешно. Мы ощутили атмосферу трагедии куда глубже. Мы увидели инвалидное кресло, находясь в котором она рисовала до самой смерти. Диего Ривера после своей смерти не оставил денег детям, которые тем не менее его любили. Вместо этого на его деньги должны были возвести монумент ему самому и спроектированный им самим. Памятник расположен в окрестностях Мехико-сити в уединенном месте, заселенным домами нищих поселенцев. В этой пирамиде, скверном подражании руинам майи, будут помещены не только останки Риверы, но и многие из его работ и коллекция доколумбовых артефактов. Когда я приехала в Нью-Йорк, до открытия музея Гуггенхайма оставалось еще время. Суинни хотел, чтобы я задержалась, но я решила уехать в Венецию. И тогда Суинни упросил моего кузена Гарри Гуггенхайма показать мне Музей Гуггенхайма. Я не видела Гарри лет тридцать пять и обрадовалась случаю повстречаться с ним. Мне доставило удовольствие по возвращении в Венецию получить от него письмо, в котором он писал: Заключение В 1956 году Карло Кардаццо попросил меня написать короткую и развлекательную книжку анекдотов, одну из серии подобных. Лоренс Вейл придумал ей название Una Collezionista Ricorda («Коллекционер вспоминает»). На обложке была моя шикарная фотография с восемью Лхаса терьерами на фоне работы Колдера «Изголовье кровати». В 1960 итальянский издатель по имени Уго Мурсиа попросил меня написать вступление к книге «Приглашение в Венецию» с фотографиями Уго Муласа и текстом Микеланджело Мураре. Я не думала, что могу его написать, но Мурсия так настаивал, что я, наконец, его сделала. Вступление оказалось полным фантазии и совсем непохожим на «Искусство нашего времени» – единственный, как я полагала, текст, который я могла бы писать. Текст этот напечатан приложением к этой книге. 1 В тот же год я отправилась в Японию с композитором Джоном Кейджем. Его пригласил Мастер Цветов дать концерты в различ2 городах. Я следовала за Джоном повсюду. Не могу сказать, что мне нравится его музыка, но я посещала каждый концерт. Йоко Оно была нашим гидом и переводчиком и участвовала в одном из представлений. Она оказалась незаменимой, приятной в обращении, и мы стали большими друзьями. Йоко повсюду сопровождал американский парень по фамилии Тони Кокс, который приехал в Японию, чтобы найти Йоко, хотя прежде не встречал ее. Он сопровождал нас весь тур несмотря на то, что с нами был ее муж, замечательный композитор . Наша группа была большой, мы даже 3 имели собственного фотографа. Я разрешила Тони спать в комнате, которую я делила с Йоко. Результатом стала замечательная малышка, наполовину японка, наполовину американка, которую позже Тони выкрал, когда Йоко вышла замуж за Джона Леннона, предварительно выйдя замуж за Тони и затем разведясь с ним. Имеется в виду заметки «Венеция» к книге «Искусство нашего времени». 1 Софу Тешигахара, директор Центра современного искусства (Токио), 2 основатель школы икебаны. Первый муж Оно, Тоси Итиянаги. 3 Заключение 169 В Японии больше всего мне понравился Киото, но мне никак не удавалось посетить достаточное число храмов, так как Кейдж достопримечательностями не интересовался, но и нам не позволял исчезнуть из его поля зрения. Однажды он потратил весь день в поисках галстука, который купил в Японии несколько лет тому назад. Все, что мы видели, мы видели втайне от него. Мне удалось ускользнуть в Бангкок, Гонконг и Ангкор-Ват. Я, наконец, была свободна и могла осмотреть все, что хотела. Я могла остаться в Ангкор-Ват только 48 часов, но ухитрилась посетить почти все храмы. Сочетание джунглей и развалин – самое впечатляющее зрелище и напомнило мне Паленке. Ангкор-Ват определенно одно из самых красивых мест, мною виденных. В 1960 году, или около того, в Венецию приехал Андре Мальро. Французский консул привел его показать коллекцию. Мальро был очарован картинами Пегин и просил, чтобы она сама объяснила свои картины. Она не поняла ни слова из того, что он сказал, но ей польстило его внимание. Спустя несколько дней он прислал мне фотографии двух имевшихся у него масок. Они были прекрасны, но я не поняла, зачем он их прислал. Разве что подумал, что я заинтересуюсь, и он продаст мне. Позднее Пегин воспользовалась знакомством с ним и попросила его помочь вытащить из неприятной ситуации двух ее приятелей-фотографов. Конечно, Мальро предположил, что один из этих парней был ее любовник. В то же самое время и я просила совета у Мальро, следует ли мне разрешить выставлять свои картины в Париже, в одном из отделений Musèe de l’Art Modèrne (Ville de Patis), откуда мне пришло приглашение. Нелли ван Дусбург назвала указанное место неподходящим, малопрестижным. Мальро ответил, что, если я выставлюсь там, они устроят все так же прекрасно, как и на другой, национальной стороне музея. Я не последовала его совету и удачно прождала, пока мою коллекцию не показали несколько лет спустя в Оранжери. Во время этого показа мне удалось встретиться с Мальро за ленчем в предместье Парижа и меня разбирало любопытство, помнит ли он эту историю. Он, возможно, обиделся, так как не захотел особенно говорить на эту тему. Я не знала его хорошо, но, когда он умер, по-настоящему расстроилась. Приложение Разрыв с Максом Эрнстом …О днажды вечером я открыла пакет от мисс Таннинг, адресованный Максу и доставленный специальной почтой. Это было довольно глупое письмо, написанное на плохом французском языке. В письме лежал кусочек голубого шелка. Меня охватила дикая ревность – она предполагала, будто Макс будет без нее несчастлив, также, как она без него. Она пребывала где-то на Среднем Западе. Прочтя письмо, я со всей силой ударила Макса в лицо несколько раз. Макс не принял это письмо всерьез, потому что позже перечитал его вслух Эмили и мне, как доказательство того, что оно не было любовным посланием. Он нашел его забавным. Однажды Александр Колдер пригласил нас на один из его bals musette в бистро на Первой авеню и 19-ой стрит. Макс настаивал на 1 том, чтобы привести с собой мисс Таннинг. Меня это возмутило, я не хотела идти, потому что чувствовала себя скверно. Макс сказал, что пойдет без меня. Я знала, что Колдер не благоволил к Максу, и подумала, что присутствие мисс Таннинг не пойдет на благо вечеринке. Так или не так, я чувствовала себя оскорбленной и пришла в ярость от ревности. Я позвонила Максу, он был у мисс Таннинг, и посоветовала не брать ее на bal musette, угрожая в противном случае запереть дом на замок и не впустить Макса . Она захотела со мной 2 поговорить сама, уверяла, что не желает служить источником скандалов между Максом и мной и что отправит его домой немедленно. Он пришел домой, я с ним не разговаривала и ушла из дома. В другой раз Макса пригласили без меня и, хотя он отказался, я чуть ли не силой заставила его принять приглашение, так как хотела провести ночь с Марселем Дюшаном. Макс впоследствии утвержВечер музыки, исполняемой на мюзете – музыкальном инструменте 1 типа волынки. Несмотря на скандалы, Макс сохранил студию в доме П. Г., где жил и 2 работал. Приложение. Разрыв с Максом Эрнстом 185 дал, что этот случай и разрушил наш брак, поскольку я предоставила тогда ему полную свободу, и впервые он провел всю ночь с мисс Таннинг, в результате чего влюбился в нее. Все было затеяно мной понапрасну, я даже не смогла найти Марселя и вместо этого пошла в театр с Пегин. На следующий день мы отправились к Сиднею Янису на коктейль. Внезапно Макс встревожился и спросил, устрою ли я сцену, поскольку неожиданно прибыла мисс Таннинг. Я ответила: «Конечно, нет» и проигнорировала ее, как стала поступать впредь. Несколькими днями спустя у Курта Зелигмана собирались сюрреалисты. Марсель Дюшан позвонил Максу и попросил прийти. Макс сделал все возможное, чтобы я его не сопровождала, так как там предполагалось присутствие мисс Таннинг. Я так разозлилась, что оставила его у самого входа и попросила отдать ключ от дома. Естественно, он перешел жить к мисс Таннинг. Спустя несколько дней в отпуск приехал ее муж, служивший во флоте, и Таннинг с Максом должны были бежать. Макс испытывал трудности в поисках квартиры в Нью-Йорке, идти же к нашим друзьям он боялся – друзья опасались осложнений со мной. Я в отчаянии обратилась к Бретону. Он подивился моим страданиям и сказал, что я должна встретиться с Максом и обсудить всю историю. Он обещал послать Макса ко мне, упрекнул меня за то, что я забрала ключ у Макса, и сказал, что ужасно так поступать с гражданином враждебного государства. Я ответила, что так произошло, потому что Макс не пустил меня на собрание сюрреалистов и вдобавок очень часто меня унижает. В конце концов, Джимми прислал Макса ко мне. Когда пришел Макс, я была в страшном состоянии и сказала, что покончу с собой, если он ко мне не вернется. Макс ответил, что сейчас едва ли подходящий момент, чтобы попытаться жить вместе, и нам обоим прежде всего следует успокоиться. Он спросил разрешения взять мисс Таннинг в Аризону, а после вернуться ко мне. Со мной случилась истерика. В тот период я находилась в таком нервном состоянии, что Пегин должна была меня повсюду сопровождать. Она беспокоилась, если мне предстояло пересечь улицу – я не обращала внимания на Последние дни 1 О сенью 1979 года Пегги, спускаясь в гондолу, сломала лодыжку  – ее ноги, слабые еще с детства, послали сигнал – начало конца. Лодыжка не зажила даже после продолжительного отдыха, и она решилась на операцию. После прощания со своей последней собачкой Селлидой, которая вскоре умерла, Пегги на лодке отвезли на пьяцалле Рома, оттуда скорой помощью переправили в Падую, больницу Кампосанпиеро. С собой Пегги захватила сборник рассказов Генри Джеймса. Вскоре после прибытия в больницу у нее случился отек легких и когда она выздоровела в степени, достаточной для операции, то решила отказаться от нее, все еще надеясь вернуться к Рождеству в свой palazzo. Среди немногих посетителей был и Джон Хонсбин, которому она сказала только: «Тебе нет никакого смысла здесь оставаться и глазеть на меня. В следующий твой визит меня уже не будет в живых». Она уже было опять решилась на операцию, но однажды ночью упала и сломала несколько ребер. Синдбаду просила не сообщать о своей болезни, но он тем не менее навестил ее; при расставании она попросила сына поцеловать ее. Двадцать второго декабря Венецию затопило проливным зимним дождем. Синдбад и Райлендс были заняты переносом картин из подвала. Двадцать третьего декабря, когда Синдбад и Райлендс завтракали, раздался звонок из больницы: у Пегги случился инсульт, и она при смерти. Райлендс сообщил Синдбаду, а затем позвонил в больницу спросить, что они могут сделать. В больнице им ответили, что поздно: Пегги умерла от осложнений, вызванных инсультом. На следующий же день из США прибыл Том Мессер с клю2 от ворот дворца и от самогó дворца. который Пегги передала ему прошедшим маем. Синдбад выразил недовольство запретом на пребывание во дворце. Никто, кажется, не хотел понимать, что коллекция стала музеем, и никому не дозволено там жить, хотя бы Из книги Dearborn, M. Mistress of Modernism: the life of Peggy Guggenheim 1 Houghton Mifflin Co. 2004. Томас Мессер – директор Музея Гуггенхайма, был назначен директором 2 и коллекции Пегги. Последние дни 191 по соображениям существующей страховки (домработница, будучи в полной растерянности, лишившись места и отчаянно желавшая остаться во дворце, объявила журналистам, что будет директором). Мессер провел краткую инвентаризацию дворца и его содержимого. Он встретился за обедом в отеле Бауэр-Грюнвольд с Филипом Райлендсом и предложил ему временную работу куратора музея. Супруги Райлендс потратили следующие два месяца, приводя коллекцию в порядок перед официальным открытием в апреле. Прием, посвященный открытию, оставил семье Пегги малую надежду, что новые власти будут прислушиваться к интересам родных. Во время одной из бесконечных речей Мессера слегка выпивший Синдбад фыркнул: «Тоже мне!». Завещание Пегги, которое она несколько раз меняла, оставляло деньги и ценные бумаги детям – Пегин и Синдбаду, гондолу – морскому музею Венеции, книги по современному искусству – внуку Николасу. Мебель в столовой и так уже была предопределена Музею Гуггенхайма, а Хонсбин имел право выбрать один предмет искусства, не передаваемый Музею Гуггенхайма. Он выбрал глиняный горшок работы Пикассо. Все остальное в доме: мебель, ювелирные изделия, другие книги и произведения искусства, не являвшиеся частью музея – переходило в собственность Синдбада и внуков; Кароле и Джули получали картины Ленбаха с изображением Бениты и Пегги, а также коллекцию сережек. Сумма денег, оставленных Пегги, стала предметом разбирательств. Поначалу казалось, что Синдбад получит 400 тысяч долларов, а каждый из детей Пегин по 100 тысяч. Наследство оказалось бóльшим и в конечном итоге Синдбад получил один миллион долларов, дети Пегин – столько же, разделив его поровну между собой. Недовольство внуков вызвал тот факт, что Пегги не оставила никому из них ни одного произведения искусства из своей всемирно известной коллекции. Передача коллекции прошла без сучка и задоринки, Музей Гуг генхайма действовал с поразительной быстротой. Решение Пегги было сделано задолго до смерти, и потому Музей оказался в состоянии подготовить план приема небольшой коллекции, и подготовиться к ее открытию перед Пасхой четыре месяца спустя после Генеалогическое Бенджамен Гуггенхайм Флоретта Зелигман (1865–1912) – отец (1870–1937) – мать Пегги Гуггенхайм Макс Эрнст Лоренс Вейл (1898–1979) брак (1941–1946) брак (1922–1928) Последние древо Пегин Вейл Гуггенхайм (1925–1967) Майкл Седрик Синдбад Вейл (1923–1986) Пегги дни Жаклин Вентадур Маргарет Йоманс Жан Элиот Ральф Рамни брак (1946–1955) брак (1957–1986) брак (1946–1956) брак (1958–1967) Фабрис 1947 Гуггенхайм Кароле 1959 Кловис 1946 Сандро 1958 Николя 1952 Джули 1962 Марк 1950 Давид 1948 195 Частичная генеалогия Пегги Гуггенхайм Индекс имен Приводимый список имен является сокращенным. Не включены имена случайных знакомых и ряда административных сотрудников (особенно в Италии), с которыми пришлось иметь дело Пегги Гуггенхайм. А Адмирал, Вирджиния (Admiral, Virginia Holton) 145 Алфиери, Бруно (Alfieri, Bruno) 129, 130, 136 Ансен, Алан (Ansen, Alan) 171 Аренсберг, Уолтер (Arensberg, Walter) 106, 107, 164 Арп, Жан и Софи (Arp, Jean and Sophie) 10, 44-45, 54-55, 74, 83, 98, 99, 111, 117, 122, 127, 128, 135, 143, 167, 170 Б Базиотис, Уильям (Baziotes, William) 11, 12, 89, 116, 145 Балла, Джакомо (Balla, Giacomo) 98 Барнс, Джуна (Barnes, Djuna) 33, 34, 49, 62, 69, 80 Барр, Альфред (Barr, Alfred) 9, 71, 108, 116, 119, 120, 147, 156 Барр, Марга (Barr, Marga) 131 Бауэр, Рудольф (Bauer, Rudolph) 52, 79, 108, 111 Баччи, Эдмондо (Bacci, Edmondo) 139, 144 Беккет, Сэмюэл (Beckett, Samuel) 45-51, 54, 57-61, 64, 66-68, 75 Бени, Ролофф (Beny, Roloff) 132, 175 Бентон, Томас (Benton, Thomas) 117 Беренсон, Бернард (Berenson, Bernard) 9, 31, 130, 131 Блеш, Руди (Blesh, Rudi) 147 Бойл, Кей (Boyle, Kay) 84, 89, 125 Боулз, Пол (Bowles, Paul) 59, 140, 150 Бранкузи, Константин (Brancusi, Constantin) 11, 43, 44, 55, 56, 92-94, 98, 106, 128, 135, 165, 167, 178 Браунер, Виктор (Brauner, Victor) 65, 67, 68, 92, 98, 101, 152 Брейди, Роберт (Brady, Robert) 163, 164, 174 Бретон, Андре (Breton, André) 11, 42, 64, 66-67, 69-70, 101-103, 105-107, 109111, 114,115, 185-187 Букарелли, Пальма (Bucarelli, Palma) 148 Бьюли, Мариус (Bewley, Marius) 123, 176 В Ведова, Эмилио (Vedova, Emilio) 126, 139 Вейл, Синдбад (Vail, Sindbad) 35, 65, 66, 69, 73, 76, 83, 84, 86, 89, 98, 181, 183, 188, 191 Вейл, Лоренс (Vail, Laurence) 30-33, 36, 43, 65, 69, 71, 74, 84, 86, 87, 89, 94, 100, 102, 111, 117, 145, 156, 168, 181, 192 Вейл, Пегин (Vail, Pegeen) 35, 39, 62, 63, 65, 71, 73, 79, 98, 106, 117, 141, 142, 145, 109, 174, 175, 181, 185, 18, 188, 191, 192 Вельде, Гер ван (Velde, Geer van) 46, 5860, 164 Виани, Альберто (Viani, Alberto) 135, 143 Г Габо, Наум (Gabo, Naum) 96 Гармен, Дуглас (Garman, Douglas) 39-43, 48, 51, 56, 63, 65, 80, 86, 183 Индекс имен 197 Глейзес, Альбер (Gleizes, Albert) 87, 88, 98 Готлиб, Адольф (Gottlieb, Adolph) 116 Грегорич, Рауль (Gregorich, Raoul) 145, 146, 150, 181 Гринберг, Клемент (Greenberg, Clement) 119, 147, 166 Гуггенхайм (урожд. Зелигман), Флоретта, мать (Guggenheim, Floretta) 1526, 28, 30, 35, 41, 43 Гуггенхайм Бенджамин, отец, (Guggenheim, Benjamin) 18-24 Гуггенхайм, Бенита (Guggenheim, Benita) 18, 20-22, 26-28, 37, 191 Гуггенхайм, Гарри (Guggenheim, Harry) 161, 162, 175 Гуггенхайм, Соломон (Guggenheim, Solomon) 9, 52, 78, 111, 160, 176 Гуггенхайм, Хейзл (Guggenheim, Hazel) 18, 20, 50, 62, 63, 66, 106, 140 Д Давенпорт, Джон (Davenport, John) 76–77 Дали, Гала (Dali, Gala) 95 Дали, Сальвадор (Dali, Salvador) 95, 98, 105, 111, 122 Дейви, Аллан (Davie, Allan) 144, 145 Делоне, Робер (Delaunay, Robert) 98,120 Дельво, Поль (Delvaux, Paul) 73 Дембо, Борис (Dembo, Boris) 35 Джакометти, Альберто (Giacometti, Alberto) 95-98, 117, 127, 128, 135, 136, 143, 149, 167, 179 Дженнингс, Хамфри (Jennings, Humph rey) 41, 43, 50, 60 Джильо, Виктор (Giglio, Victor) 27 Джойс, Джеймс (Joyce, James) 45-48, 51, 52, 64 Джойс, Джорджио (Joyce, Giorgio) 30, 67, 99 Джойс, Нора (Joyce, Nora) 48, 62 Джюэл, Эдвард Олден (Jewll, Edward Alden) 115 Дова, Джанни (Dova, Gianni) 141 Домингес, Оскар (Dominguez, Oscar) 67 Доусон, Питер (Dawson, Peter) 61, 63, 71 Драйер, Катерина (Dreier, Katherine) 10 Дусбург, Нелли (Doesburg, Nellie van) 11, 81-93, 96, 98, 121, 124, 169, 139 Дусбург, Тео ван (Doesburg, Theo van) 83, 98, 117, 124, 129 Дюшан, Марсель (Duchamp, Marcel) 10, 11, 42, 44, 48, 60, 64, 65, 79, 80, 96, 106, 113, 115, 116, 118, 119, 126, 176, 184, 185 Ж Жола, Мария (Jolas, Maria) 51, 71, 98, 99 З Зервос, Кристиан (Zervos, Christian) 102, 137 Зорзи, Элио, Граф (Zorzi, Elio, Count) 128, 129, 135, 141, 148, 171 Й Йейтс, Джек Батлер (Yeats, Jack Butler) 46 К Кало, Фрида (Kahlo, Frida) 161 Кандинская, Нина (Kandinsky, Nina) 52 Кандинский, Василий (Kandinsky, Vasily) 52, 54, 71, 85, 98, 108, 11,121, 139, 148, 167 Капоте, Трумен (Capote, Truman) 147, 149 Каранденте, Джованни (Carandente, Giovanni) 147, 149, 172, 180 Кардифф Моррис (Cardiff, Morris) 160 Карлбах (Carlebach) 109, 166 Каррайн, Витторио (Carrain, Vittorio) 131, 136, 144 Каррингтон, Леонора (Carrington, Leo nora) 92, 102, 103, 109, 161, 187