Once your have completed your purchase, you will receive an email to this address providing detail on how can you access your book.

Choose your payment method
Some of the selected books had been ordered by you before. Are you sure, you would like to buy them again?
Some of the selected books had been ordered before. You can check your previous order after signing in to the site, or you can proceed with the new order.
Books that are not for sale or have been already purchased by you were removed from the shopping cart. You can check the updated order or proceed with the purchase.

Books deleted from your order:

Books that are not for sale or have been already purchased by you were removed from the shopping cart. You can sign in to the site to see the list of available books, or you can proceed with the purchase.

Books deleted from your order:

Buy Edit cart Sign in
Search
Advanced search Basic search
«+» - Finds books that contain all the terms that are preceded by the + symbol.
«-» - Excludes books that contain a term or phrase.
«&&» - Finds books that contain all the terms or phrases.
«OR» - Finds books that contain either of the terms or phrases.
«*» - Matches any one or more characters. For example, new* matches any text that includes "new", such as newfile.txt.
«""» - Finds the exact words in a phrase.
«~6» - Maximum number of words between the words from a search request allowed in the search result
 
 
Page

Page is closed for view

OK Cancel
Себастьян Жапризо УБИЙСТВЕННОЕ ЛЕТО Sébastien Japrisot L’ÉTÉ MEURTRIER Себастьян Жапризо УБИЙСТВЕННОЕ ЛЕТО ЛИМБУС ПРЕСС Санкт-Петербург УДК 821.133.1 ББК 84(4Фр) КТК 611 Ж 33 Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates Перевод с французского Марианны Таймановой Жапризо С. Убийственное лето : роман / Себастьян ЖаприЖ 33 зо. – Санкт-Петербург : Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2021. – 448 с. Себастьян Жапризо – блестящий мастер психологического детектива. Его произведения захватывают читателя не столько описанием кровавых преступлений, сколько великолепно разработанным сюжетом и неизменным присутствием тайны, разгадка которой всегда поражает читателя своей непредсказуемостью. Роман «Убийственное лето», публикуемый в новом переводе, автор построил на роковом стечении обстоятельств, которые обрушиваются на главную героиню, пытающуюся разгадать тайну своего рождения. ISBN 978-5-8370-0780-4 www.limbuspress.ru “L’été meurtrier” by Sébastien Japrisot © Editions DENOEL, 1977 ©  ООО «Издательство К. Тублина», 2020 ©  ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2021 ©  А. Веселов, оформление, 2021 И судью, и присяжных я сам заменю, Хитрый пес объявил, А тебя я казню. Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес* (Пер. В. Сирина /В. В. Набокова) *  В переводе В. Сирина (В. В. Набокова) название книги звучало как «Аня в Стране чудес». Берлин: Издательство «Гамаюн», 1923. (Здесь и далее прим. переводчика) ПАЛАЧ Я согласился. Вообще-то я всегда легко соглашаюсь. Во всяком случае, с Эль. Однажды я влепил ей пощечину, в другой раз побил. Зато потом всегда соглашался. Я плохо понимаю, о чем сейчас рассказываю. Ведь разговаривать я могу только со своими братьями, особенно с младшим, с Мишелем. Его все называют Микки. Он возит лес на своем стареньком «рено». Гоняет на дикой скорости, он вообще безголовый, глупый, как бревно. Как-то я наблюдал, как он спускается в долину по нашей дороге вдоль реки. Дорога дико крутая, поворот на повороте, и узкая  –  двум машинам не разминуться. Я глядел на него сверху, оттуда, где растут сосны, и дорога просматривается на много километров вперед: желтая машинка то исчезала, то появлялась на новом вираже, я даже слышал, как тарахтит мотор и перекатывается груз в кузове. Он попросил меня покрасить ее в желтый цвет, когда Эдди Меркс* в четвертый раз выиграл «Тур *  Меркс Эдуард (Эдди) (р. 1945) – бельгийский профессиональный шоссейный велогонщик, пятикратный победитель «Тур де Франс», трехкратный чемпион мира. 7 де Франс»*. Это было условием пари. У него Эдди Меркс – через каждое слово. Не знаю, в кого он уродился таким дурнем. Наш отец считал самым великим Фаусто Коппи**. Когда Коппи умер, отец в знак траура даже отпустил усы. Целый день он молча просидел на заснеженном дворе, на пне срубленной старой акации, курил свои самокрутки из папиросной бумаги Job***, которые набивал табаком американского производства. Он подбирал бычки, но только американские, и крутил себе невиданные сигареты. Да, наш отец был не такой, как все. Говорят, он пришел сюда пешком с юга Италии и всю дорогу тащил за собой на веревке механическое пианино. Делал остановки на городских площадях, что- бы народ мог потанцевать. Собирался податься в Америку, как все итальянцы. Но в конце концов остался здесь, на билет так и не накопил. Женился на нашей матери, ее девичья фамилия Дерамо, она из Диня****. Мать работала гладильщицей, он   * «Тур де Франс» – самая известная многодневная шоссейная велогонка, которую проводят во Франции более ста лет.  ** Коппи Фаусто  –  крупнейший итальянский велогонщик конца 1940-х гг. Одержал победу в 118 профессиональных и 20 любительских велогонках, два раза побеждал в «Тур де Франс». ***  Папиросная бумага Jоb – популярный бренд тонкой рисовой бумаги для сигарет, которую с 1838 г. производили в Перпиньяне в виде буклетов. Известность бумаге Jоb принесли рекламные плакаты, выполненные художником Альфонсом Мухой (1860–1939). ****  Динь-ле-Бен  –  город в Провансе, бальнеологический курорт. Население – 17,6 тыс. жителей. 8 за гроши батрачил на фермах, ну а в Америку, известное дело, пешком не дойдешь. А потом к нам переехала сестра моей матери. Глухая как пень – оглохла после бомбежки Марселя в мае 1944-го и спит теперь с открытыми глазами. Сидит по вечерам в своем кресле, и ни за что не угадаешь, дремлет она или бодрствует. Отец стал звать ее Коньята, то бишь «свояченица», так и пошло, только мать зовет ее Нина. Ей шестьдесят восемь, на двенадцать лет старше матери, но ничего не делает, только сидит в своем кресле, потому из них двоих мать выглядит старше. Встает она из него, только чтобы пойти на похороны. Похоронила мужа, брата, мать, своего отца и нашего в придачу, когда он умер в 1964-м. Мать говорит, что ее сестрица еще всех нас похоронит. Механическое пианино никуда не делось, так и стоит у нас в сарае. Оно годами мокло во дворе, под дождем все покоробилось и почернело. А теперь в нем завелись мыши. Я его протравил крысиным ядом, но результат нулевой. Там всюду проедены дырки. А по ночам, когда в него заползают мыши, раздается целая серенада. Оно все еще работает. Но только один валик, «Розы Пикардии». Мать говорит, что ничего другого оно все равно играть не может, зациклилось на этом. Она говорит, что однажды отец поволок его в город, хотел отдать под залог в ломбард. Но на него даже не посмотрели. К тому же дорога в город идет под гору, а вот притащить его обратно отец с его больным сердцем не смог. Пришлось раскошелиться и нанять грузовик. Да, нашему отцу в деловой хватке не откажешь. В тот день, когда он умер, мать сказала, что пусть только подрастет наш брат Бу-Бу, и мы им всем 9 покажем. Мы втроем притащим с собой пианино, встанем под окнами банка «Креди мюнисипаль» и весь день напролет будем крутить им «Розы Пикардии». Они там точно рехнутся. Но мы так и не собрались. Бу-Бу теперь семнадцать, это он велел мне в прошлом году перетащить пианино в сарай. А мне в ноябре стукнет тридцать один. Когда я родился, мать хотела назвать меня Батистен, так звали ее брата, Батистена Дерамо, он утонул в канале, спасая кого-то. Мать всегда говорит: если видишь, что кто-то тонет, отвернись. Когда я вступил в добровольную пожарную охрану, она так рассвирепела и так пинала мою каску, что даже ногу себе покалечила. Во всяком случае, отец убедил ее назвать меня Фиоримондо. Так звали его брата, а тот, по крайней мере, умер в своей постели. Фиоримондо Монтеччари – так меня зарегистрировали в мэрии и так написано в моих документах. Но тут началась война, Италия выступила против Франции, ну и в деревне мое имя не одобрили. Тогда меня стали называть Флоримон. Как бы то ни было, я всегда переживал из-за своего имени. В школе, в армии, да везде. Но Батистен – еще хуже. Я бы хотел, чтобы меня назвали Робер, я так часто говорю, когда спрашивают. Я и Эль так в первый раз сказал. Ну а кончилось все тем, что, когда я пошел в добровольный отряд пожарных, меня начали дразнить Пинг-Понгом*. Даже мои братья. Однажды – единственный раз в жизни – я даже подрался из-за этого, говорят, дрался как сумасшедший. Во- *  Пинг-Понг – прозвище пожарного из популярного детского фильма. 10 ЖЕРТВА Я танцую с Пинг-Понгом, потому что меня попросил Микки. Вовсе не потому, что я как-то особенно люблю Микки, нет. Но что я его недолюбливаю, тоже не скажешь. Просто я знаю, что ему обязана. И это относится ко всем, не только к нему. Однажды Микки увидел мою мать на дороге и остановил свой желтый фургон. Это было в феврале этого года. Так она рассказывала. Он спросил: –  Куда вы идете в такую жуткую погоду? Она ответила: –  В город. Ей нужно было отнести какие-то бумажки в отдел социального обеспечения, чтобы получить свои гроши. По снегу, и все такое прочее. Если показать в кино, то в перерыве раскупят все бумажные носовые платки. Он сказал: –  Ладно, сейчас развернусь и отвезу вас. Она ответила: –  Что вы, не беспокойтесь, столько хлопот из-за меня. Такая вот у меня мамаша, плюнь ей в лицо, а она скажет, не беспокойтесь из-за меня. Чтобы было понятно. Микки ехал домой, в гору. А она, моя бедная дурында, шла под гору, рискуя сломать себе ноги по этому гололеду. Или шейку бедра, как повезет. А Микки сказал: –  Бросьте, развернусь, с меня не убудет. И вот он разворачивает свой фургон, крутит руль во все стороны, скользит, его заносит, и он, как придурок, застревает поперек дороги. 73 Два часа. Битых два часа они собирали ветки и всякую дрянь, чтобы вытащить фургон из снега. Микки переживал, но за нее: –  Черт, когда мы приедем, они уже закроются. В какой-то момент он настолько вышел из себя, что долбанул головой дверцу машины. От ярости. Мать, скорее всего, сказала: –  Вот видите, сколько из-за меня беспокойства. Короче, свез он ее в город. И еще ждал целую вечность, пока она выйдет из мэрии, подсчитывая свою жалкую пенсию, а потом доставил ее обратно в деревню. Я всегда помню, кому я что должна. И за хорошее, и за плохое. А потом все, мы квиты. В Блюмэ он попросил меня потанцевать с братом. А сам хотел поиграть в шары с Жоржем Массинем. Отлично. Танцую с братом. Высокий парень, крупнее Микки, пот с него катится градом, говорит, хочет пить. Отлично. Идем что-то выпить у стойки в кафе на площади, торчим там целую вечность, чтобы я наконец догадалась, чем он хочет со мной заняться, а когда я говорю ему, мол, не стоит утруждать себя, он обижается. Отлично. Молча идем обратно через площадь, рожа у него кислая, он бросает меня возле «Динь-дона» и говорит, что должен уехать. Отлично. Дальше я танцую час или два, и тут вдруг самый младший, Бу-Бу, со злобным видом хватает меня за руку и говорит: –  Чем ты обидела моего брата? Черт возьми! Я ему очень доходчиво объяснила, куда они могут идти – он сам, его братец и вся их семейка. Пока я дошла до его предков, он совсем озверел и орал как оглашенный. СВИДЕТЕЛЬ Она хорошая девочка. Я вижу это по ее глазам. Они у нее зоркие, но ведь и у меня тоже. Они все думают, что раз я не слышу, то и не вижу. Все, кроме Вот-той. Она знает, что я хорошо вижу, потому что умею наблюдать. С первого же дня я поняла, что она хорошая девочка. Она не взяла моих денег. Я храню их на похороны сестры и на свои. Она нашла их в изразцовой печке у меня в комнате, но не взяла. Только положила обратно картонную папку не на то место, поэтому я догадалась. Я проницательная. Когда я была маленькой, в Марселе, сколько я наделала таких папок из коробок из-под сахара. Какое чудное тогда было время. Я сказала малышке, что после Парижа Марсель самый красивый город на свете. В Париже я была только один раз со своим мужем на Всемирной выставке 1937 года. Неделю. Мы останавливались в «Отеле наций» на улице Шевалье-де-ля-Бар. У нас была замечательная комната с электроплиткой, на которой можно было по утрам готовить кофе. Мы с мужем каждый день предавались любовным утехам, словно у нас был второй медовый месяц. Я ему говорила: –  Ну, старый петушок, Париж на тебя благотворно действует. А он хохотал. Он был на десять лет старше меня, а мне в ту пору было двадцать девять. Перед отъездом он купил мне в Марселе два платья, а потом еще одно на бульваре Барбес, уже в Париже, рядом с нашим отелем. Он погиб 27 мая 1944 года при бомбардировке Марселя. Мы жили на углу улицы Тю132 рен и бульвара Насьональ, на четвертом этаже. Дом рухнул вместе с нами. Когда падали бомбы, он сидел рядом со мной, держал за руку и говорил: –  Не бойся, Нина, не бойся. Кажется, его нашли на улице под обломками, а меня – в развалинах второго этажа, рядом со старухой, которой оторвало голову. Она была не из нашего дома, и мы так и не узнали, как она там оказалась. я сижу в своем кресле, я очень часто думаю о той последней минуте, когда мы с мужем держались за руки. Не могу понять, как получилось, что мы их разжали. Наверное, мы одновременно потеряли сознание, и я должна была бы умереть вместе с ним. Он был единственным мужчиной в моей жизни, я ни разу в жизни даже не взглянула ни на кого другого. Ни до ни после. Когда он умер, мне было тридцать шесть, к тому же я была глухой, но не это главное в женщине. Сестра говорила: «Найди какого-нибудь работящего мужчину твоего возраста и выйди замуж». От одной мысли об этом я начинала плакать. Да, сестрица у меня совсем безмозглая. У нее ведь тоже не было других мужчин, кроме мужа. Она тоже не вышла замуж второй раз. Что ж она тогда мне предлагала? Она, кстати, была красивее меня. Однажды Флоримон и Микки нашли в сарае письма, которые мой бедный свояк писал ей в 1940 году, когда его призвали в армию и он стал гражданином Франции. Мы читали их втроем, когда ее не было дома. Катались от хохота, никак не могли остановиться. Да, бедняга Лелло не был силен в правописании, но, видать, так скучал по моей сестре, что кроме редких приветов соседям, в надежде, что 133 ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ Они приехали в середине дня, солнце стояло прямо над головой. На горах и соснах, перед домом – повсюду лежал снег, но солнце было горячим, как в апреле. Я знала, что до вечера будет хорошая погода, а потом подует северный ветер и снова пойдет снег. Я разбираюсь в том, что творится и на земле, и на небе. Я ведь из крестьянской семьи. Я родилась в Фисе, в Тироле. Все считают, что я немка, но я австриячка. Для французов это одно и то же. Они зовут меня Ева Браун. Когда мне было двенадцать или тринадцать лет, мы с матерью и кузиной Хэртой мыли полы в большом берлинском отеле «Цеппелин», а ужасно противный портье, который давал мне затрещины, стоило мне замешкаться, вдруг сказал: –  Смотрите, там, на улице, Ева Браун. Все подбежали к огромным – от пола до потолка – окнам. Он нас разыграл. Правда, мы и в самом деле увидели, как из министерства напротив выходит белокурая молодая женщина вместе с другими дамами и офицерами. Помню ее аккуратно уложенные волосы, шляпку и миловидное лицо. Там стояло много серых автомобилей. Но это точно была не Ева Браун. Директор отеля, хороший человек, его звали герр Шлаттер, сказал нам: –  Не стойте тут. Расходитесь. Это было на самой красивой улице Берлина Вильгельмштрассе, напротив Министерства авиации. В холле гостиницы висело керамическое панно с изображением цеппелина, похожее на гигантскую 156 почтовую марку за семьдесят пять пфеннигов. Но до этого я жила в Фисе, в Тироле. Я хорошо знаю землю, небо и горы. Когда они приехали, я была на опушке леса. Я видела, как грузовик ползет по склону, поворот за поворотом. Это было в субботу, в ноябре 1955 года. Я поняла, что они поехали не по той дороге. Не доезжая четырех километров до Арама, есть развилка, и бывает, что водители ошибаются. А кто иначе стал бы подниматься к нам? Я держала за передние лапы кролика, попавшего в силок, который Габриэль поставил метрах в двадцати от дороги. На мне было старое американское пальто, накинутое прямо на комбинацию, и резиновые сапоги. Наверное, вышла помыться после того, как все утро убирала в доме. А еще, наверное, я вышла неодетой, потому что увидела из окна спальни дохлого кролика. Как я уже говорила, у нас здесь совершенно безлюдное место. Я сделала несколько шагов по снегу в сторону грузовика. В кабине их сидело трое, но вышел только шофер. Высокий, волосы ежиком, куртка с меховым воротником. Он сказал мне: –  Кажется, мы не туда заехали. А где Арам? Когда он говорил, у него изо рта шел пар, хотя солнце жарило, как в апреле. Мне было двадцать семь. Одной рукой я запахивала пальто на груди, в другой держала мертвого кролика. Я ответила: –  Вы ошиблись на развилке. Нужно было взять налево и ехать вдоль реки. Он кивнул, показывая, что понял. Его удивил мой акцент, и он покосился на мои голые коленки, торчавшие из незастегнутого пальто. Не знаю почему, я добавила: 157 ПРИГОВОР Я закрываю дверь, оставив внутри глухопомешанную тетку, и иду через двор. Иду на негнущихся ногах, в новом платье, которое шуршит при каждом шаге, кажется, внутри одна пустота, будто из меня выкачали всю кровь. Мать Скорбящих выжимает белье, которое стирала у родника, она вроде спрашивает меня, куда я собралась, но я не отвечаю. Как только я выхожу за ворота, меня начинает шатать. Я опираюсь о стену и уговариваю себя стоять прямо, ведь я могу попасться на глаза любой гадине из деревни, но у меня так давит затылок, а в глазах то ли искры сверкают, то ли собираются слезы, поди разбери, так что вокруг все внезапно сжимается до крошечного клочка земли, на который я упала и стою на коленях, как мне кажется, уже целую вечность. потом, как всегда, это проходит. Я встаю, слюнявлю пальцы и тру коленки, отчищая грязь, подбираю с земли полотняную сумку. Я уже не помню, куда собиралась идти. Ах да, навестить свою учительницу мадемуазель Дье в Брюске. Уже не нужно. Я просила ее навести справки о водителях грузовиков, которые могли приехать в Арам в ноябре 1955 года, но уже не нужно. В любом случае, она дура и как пить дать ничего не узнала. Она теперь мэр деревни, единственная, кто в курсе дела, правда, никому в голову не взбредет рыться в ее старых книгах записей актов гражданского состояния до тех пор, пока не вырубят все леса и нечем будет истопить печку. Ведь она должна была бы просто 184 кончать по ночам при мысли, сколько я ей пообещала отстегнуть в обмен на маленькую, совсем крохотную любезность, касающуюся моей метрики. Но нет, ее не прошибить, сказала, что сама знает, что хорошо, а что плохо, и заладила одно – отец неизвестен. Дура набитая. Даже думать о ней не хочу. Я иду по обочине, наступая на собственную тень, и скоро расплавлюсь на солнце. Не знаю, сколько прошло времени. А потом, кто, вы думаете, обгоняет меня на своем драндулете «404»*, годном разве что на металлолом? Мерио, который раньше работал машинистом на железной дороге, а сейчас на пенсии. Он тормозит, как безумный, седые патлы прилипли ко лбу, и вежливо так обращается ко мне, будто я Дева Мария. Я отвечаю, что иду не в город, а к Массиням. Сажусь рядом с ним, такая вся из себя очаровашка, спасибо месье Мерио, платье прикрывает колени, в общем, все как положено. В его машине надо орать, и воняет кошками. Он мне кричит: Вы вроде бы замуж выходите за Пинг-Понга? Я отвечаю: –  Да, прямо подмывает, не могу дождаться! Он говорит: – Что? Ну точь-в-точь как Коньята. Но к нему я не испытываю и миллионной доли того, что испытываю к бедной старушенции, поэтому замолкаю. Через минуту он кричит, что его кота убили, и заводит долгую песню на тему, какие люди злые. Я согласно *  Имеется в виду модель автомобиля «Пежо-404», которую компания начала выпускать в 1960 г. 185 КАЗНЬ Все эти огни, это лето. Ночью я не могу заснуть. У меня перед глазами снова сосны, горящие на холмах, и пожарные самолеты, которые летают низко-низко, сбрасывая воду, которая обрушивается с грохотом пулеметной очереди, переливаясь всеми цветами радуги в солнечных лучах, пробивающихся сквозь просветы туч и дым. Еще я вижу свадьбу. Эль в длинном белом платье, так любовно и ловко подогнанном для нее матерью, что кажется, будто оно сидит на ней, как вторая кожа. Фату она сняла во дворе и разорвала на кусочки, чтобы досталось всем. Ее улыбка в тот день. Я смотрел в ее глаза в церкви, когда надевал ей кольцо на палец. И снова увидел в них эти тени, еще более волнующие, чем обычно, похожие на метущихся, сбившихся с пути птиц в горах, осенью. Ее улыбка одними уголками губ, такая робкая и мимолетная, вызывала во мне жалость, да, жалость к ней, я бы отдал все на свете, чтобы ее понять и помочь. А может быть, я это придумываю теперь, может быть, я уже все забыл. Нас было тридцать пять или сорок за столом. А потом стали приходить все новые гости, из нашей деревни или по соседству, и в середине дня, когда начались танцы, их собралось уже вдвое больше, чем вначале, или даже сверх того. Мы с Эль открывали бал. Вальс, чтобы сделать приятное ее матери и нашей тоже. Она придерживала платье рукой, чтобы не испачкать, и кружилась, кружилась, 291 а в конце со смехом чуть не упала на меня, потеряв равновесие. За все утро она почти ничего мне не сказала, но эти слова я расслышал: «Какое чудо, какое чудо…» Я прижимал ее к себе. Я держал ее за талию, когда мы пробирались назад к столу среди гостей, а они изо всех сил хлопали меня по спине. Даже сейчас стоит мне подумать об этом, как я чувствую под рукой нежность ее кожи. Потом я смотрел, как она танцует с Микки, моим шафером, он снял у нее под столом голубую подвязку, переходившую в нашей семье от одной женщины к другой, единственную, которую мы смогли отыскать, чтобы не нарушать традицию. Все мужчины были уже без пиджаков и галстуков, но даже в одной рубашке мой никудышный гонщик больше походил на принца, потому что танцевал с принцессой. Я сказал Бу-Бу, сидевшему рядом: –  Ну, осознал? Он обнял меня и громко чмокнул в щеку, впервые с тех пор, как вбил себе в голову, что целовать брата ниже его мужского достоинства. Он сказал: –  Потрясный сегодня день. Да, солнце стоит над горами, вокруг смеются гости, потому что Генрих Четвертый корчит из себя клоуна, вино льется рекой, без конца меняют пластинки, чтобы и молодые, и пожилые могли танцевать, все было здорово. В городе я нашел сиделку, которая согласилась побыть до восьми вечера с парализованным тестем. Ева Браун была здесь. Несколько раз я встретился с ней глазами, такими же голубыми, как у ее дочери, и она улыбалась мне, чуть прикрыв веки, чтобы показать, что она довольна. Я уверен, так оно и было, мы потом это обсуж292