Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Mark D. Steinberg Proletarian Imagination Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925 Cor nel l Universit y Press Ithaca and L ondon 2002 Марк Стейнберг Пролетарское воображение Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925 Academic Studies Press Библ иороссика Бос тон / Санкт-Пе тербу р г 2022 УДК 82:316.3 ББК 83.3(2Рос=Рус) С79 Перевод с английского Ирины Климовицкой Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве Стейнберг М. С79 Пролетарское воображение: Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925 / Марк Стейнберг ; [пер. с англ. И. Климовицкой]. — Бостон / Санкт-Петербург : Academic Studies Press / Библиороссика, 2022. — 543 с. : ил. — (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). ISBN 978-1-6446980-3-7 (Academic Studies Press) ISBN 978-5-907532-06-9 (Библиороссика) В своей книге исследователь русской революции и русского утопизма Марк Стейнберг обращается к творчеству пролетарских поэтов и писателей. По мнению автора, стихи и прозаические тексты выходцев из рабочего класса часто не соответствовали тому, чего ожидали от них представители левой интеллигенции, но тщательно препарировали философский и нравственный кризис в России первой четверти ХХ века и предлагали возможные пути выхода из него. УДК 82:316.3 ББК 83.3(2Рос=Рус) Originally published by Cornell University Press. Copyright 2002 by Cornell University Press. This edition is a translation authorized by the publisher. © Mark D. Steinberg, text, 2002 © И. Климовицкая, перевод с английского, 2021 © Academic Studies Press, 2022 ISBN 978-1-6446980-3-7 © Оформление и макет, ISBN 978-5-907532-06-9 ООО «Библиороссика», 2022 Благодарности Предисловие для русского издания Для меня эта книга больше, чем перевод. Это возможность услышать забытое прошлое на его родном языке. Книга наполнена голосами, прежде всего голосами людей из рабочего класса — побуждаемые страстью и стремлением быть услышанными, они писали стихи, прозу, статьи. Кто-то из этих писателей-рабочих известен: в первую очередь, конечно, Андрей Платонов и в меньшей степени Михаил Герасимов или Владимир Кириллов. Однако большинство этих авторов сегодня практически забыто, а их произведения трудно отыскать. Язык имеет значение в истории. Тексты, исследуемые в этой книге, насыщены и идеями, и эмоциями. Эта книга в ее оригинальном англоязычном варианте — «Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925», опубликованная издательством Cornell University Press в 2002 году, имеет целью, как многие исторические работы, восстановить голоса прошлого и исследовать сознание людей, которые не только далеки от нашего времени, но и в современную им эпоху были маргинализованы. Как ни странно, их услышали только после того, как я перевел их на английский язык. Очевидно, это означает утрату чего-то существенного, а именно голосов прошлого на том языке, который помогал этим писателям осмыслять свою жизнь и окружающий мир в один из самых бурных периодов российской истории: между революцией 1905 года и кануном сталинизма. Возвращаясь к своему архиву фотокопий, микрофильмов и ру- 6 Марк Стей нбер г кописных блокнотов, чтобы предоставить оригинальные цитаты переводчику, я испытал волнующий опыт повторного знакомства с этими голосами прошлого. Они показались мне даже более глубокими, сложными и выразительными, чем тридцать лет назад. Поэтому прежде всего я хочу поблагодарить людей, чьи слова стали живым сердцем этого текста — как известных, так и забытых, как преданных революции, так и не принявших ее или разочаровавшихся в ней, как тех, кто сделал карьеру при советской власти или по крайней мере уцелел, так и тех, кто замолчал или кого вынудили замолчать, включая многих, погибших во время сталинского террора. Переводчик Ирина Климовицкая заслуживает большой благодарности за работу над переводом на изящный русский язык моей иногда слишком сложной английской прозы. Ирина Знаешева, редактор серии в издательстве Academic Studies Press, руководила всем процессом с высоким профессионализмом. Я также благодарен Ксении Тверьянович, редактору по правам ASP, за интерес к моей книге и включение ее в серию, издательству Корнельского университета за разрешение переиздать «Пролетарское воображение» на русском языке и Научно-исследовательскому совету Иллинойского университета за щедрый грант на финансирование этого перевода. Я неизменно храню в своем сердце благодарность сотрудникам библиотек и архивов Москвы и Санкт-Петербурга, в которых я провел большую часть изысканий для этой книги в начале 1990-х годов, в трудное для многих людей и учреждений время. Мне помогли Российская государственная библиотека (Ленинка), Институт научной информации по общественным наукам РАН (ИНИОН), где часть редких изданий, которые я использовал, была трагически утрачена во время пожара 2015 года, Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) и Российская национальная библиотека (Публичка). Я благодарен тем, кто оказал финансовую поддержку моим исследованиям в России и предоставил время, необходимое для написания книги, освободив от преподавательских обязанностей, — Национальному П ред и сл ов и е д л я русс ко го и зд ан и я 7 фонду гуманитарных наук, Совету по международным исследованиям и обменам, Иллинойскому университету и Йельскому университету. Не в последнюю очередь эта книга выросла и обрела глубину благодаря критическим замечаниям многих коллег-ученых, среди них: Катерина Кларк, Барбара Энгель, Стивен Франк, Питер Фриче, Джейн Хеджес, Катриона Келли, Диана Кенкер, Анна Крылова, Линн Малли, Уильям Розенберг, Бернис Глатцер Розенталь, Барбара Уолкер, Джеймс фон Гельдерн, Реджинальд Зельник, а также участники многочисленных конференций и семинаров, на которых я рассказывал о своих изысканиях и трактовках. За помощь в исследовании я благодарен Марджори Хилтон, Грегори Квебергу и Сьюзен Смит — в прошлом аспирантам, а ныне профессорам — и Валерию Брун-Цеховому в Москве. Наконец, по личным соображениям я посвятил английское издание «Пролетарского воображения» Джейн и Саше. Джейн Хеджес умерла от рака в 2015 году. Сейчас я живу в Нью-Йорке рядом с нашим сыном Сашей, который стал продюсером, писателем и знаменитым дрэг-артистом, чей сценический псевдоним — Саша Велюр. Я благодарен Саше и Джону Джейкобу Ли — семье Велюр — за то, что они приняли меня и Даниэлу Стейла в свою жизнь и сообщество. С Даниэлой я познакомился еще в 1984 году в Ленинграде, в легендарном общежитии на улице Шевченко, когда она тоже была студенткой. Сейчас она профессор Туринского университета, специализируется на истории русской философии. Мы поженились летом 2020 года, в самый разгар пандемии COVID-19. Даниэла не только изменила мою личную жизнь, но и помогла мне в работе над переводом этой книги и в понимании русских идей. Я посвящаю русское издание «Пролетарского воображения» ей. Марк Стейнберг Бруклин, Нью-Йорк и Пианецца, Италия Осень 2021 Введение Воображение... является неотъемлемым элементом человека, так же как повседневный опыт или практическая деятельность. Мирча Элиаде Самосознание, этот демон гениальных людей нашего времени... которому наша эпоха обязана столь многим в своей радостной и печальной мудрости. Джон Стюарт Милль Эта книга посвящена особенным, даже странным историческим персонажам: представителям российского рабочего класса, которые не получили образования или имели начальное образование, но писали стихи, прозу и другие художественные тексты (говоря точнее, круг моего внимания ограничен теми авторами, которые отвечают следующим критериям: начали писать до 1917 года; занимались наемным трудом, обычно фабрично-заводским; их сочинения пробились в печать, хотя многое осталось неопубликованным; проживали в основном на территории российской части империи ). Эти рабочие не просто оставили несколько случайных поэтических или прозаических строчек. Они писали с упорством и самоотдачей, которые позволяют назвать их писателями. И они писали не ради того, чтобы творить «искусство», но ради того, чтобы громко заявить о своем отношении к миру — высказаться о жизни, которая их окружала, об обычных и необычных событиях, о смысле существования и о себе самих. Их мир — Россия эпохи заката царского режима и становления советской власти и более широкий мир современной им Европы (какой она виделась с самой нестабильной границы) — и сам находился в состоянии сильнейшего брожения и изменений. Введ ен и е 9 Рассматриваемый период охватывает примерно 1910–1925 годы: он начинается с неустойчивого затишья, наступившего после революционного подъема 1905–1907 годов, за которым последовал ряд политических реформ, продолжается Первой мировой войной и революцией, за которыми последовал кровавый гражданский конфликт, и завершается первыми социалистическими экспериментами и опытами строительства. В водовороте этих лет немногое казалось ясным и определенным, зато многое — возможным. Люди, о которых пойдет речь, находились в особых отношениях со своей эпохой. Как рабочие писатели, точнее даже, как пролетарские интеллектуалы — комбинация, в которой присутствуют беспокойство и могущество, связываемые обычно с лиминальными социальными идентичностями, — существовали на пересечении границ, имеющих важное социокультурное значение. Эти люди обживали, оспаривали и даже нарушали лабильные социально- культурные границы между классами и категориями: между физическим и умственным трудом, между производством вещей и производством идей, между производителями и потребителями культуры. Такая позиция давала им определенные преимущества — порой им удавалось, как никому, нащупать важные социальные процессы и болевые точки эпохи. Не менее важно и то, что, в отличие от большинства представителей российских низших классов, они обладали способностью и готовностью выражать свои чувства и мысли на бумаге и оставили нам богатейший материал, который задокументировал их усилия понять мир и самих себя в нем. Конечно, они не подходили к решению этих вопросов с позиций tabula rasa. На их образ мыслей влияла не только их повседневная жизнь, но и тот культурный багаж, которым они располагали (почерпнув его из старых преданий, современной литературы, массовой печати и разговоров) и который снабжал их необходимыми символами, системой образов, набором идей и способом восприятия. В сложном диалоге с современной им культурой и собственным социальным бытием эти люди выработали самобытный и сложный взгляд на общество и развитие личности. Пролетарские писатели затронули многие ключевые вопросы своего времени — и благодаря им открывается доступ к тому, как Глава 1 Культурная революция: становление пролетарской интеллигенции Кружок... стремится и к объединению народной интеллигенции, интеллигенции, вышедшей из глубины народной жизни силою своего духа... Это видно, что болеть болезнями народа, плакать его слезами, а так- же радоваться его радостями — могут только люди, переживавшие все прелести бесправной жизни. Друг народа, 1915 Интеллигент же может еще думать за симпатичный ему молодой [рабочий] класс, но чувствовать за него он не может. Федор Калинин, 1912 Культура стала тем полем битвы, на котором разыгрались горячие сражения в весьма насыщенный и мучительный период истории России: начиная с революции 1905 года и включая первые годы социалистической революции. Большая часть личной и публичной жизни неразрывно связана со смыслом и содержанием культуры: с концепциями личности и общества, нормами частной и гражданской морали, проектами усовершенствования общественного устройства, вопросом о соотношении между правами человека и полномочиями власти. Самые разные люди в России: чиновники, реформаторы, общественные деятели, педагоги, журналисты, писатели и революционеры — стремились, каждый своим путем, к общей цели — привести жизнь в России 38 Глава 1 в соответствие со своими представлениями о культуре, полагая, что она не конструируется произвольно, но имеет объективное ядро, которое необходимо обнаружить, описать и сделать для всех критерием общего блага. При этом риторика и аргументация относительно того, что такое культура, менялась с течением времени. До 1917 года речь шла в основном о содействии «умственному и нравственному развитию» страны и народа. После революции 1917 года среди новых вождей и общественных деятелей возобладали мечты о «культурной революции» и более радикальные проекты развития и распространения новой, преобразующей мир «пролетарской культуры». Но при всем различии этих намерений они имели общую предпосылку: убеждение, что культура имеет огромное значение, что эта, казалось бы, призрачная область коллективных знаний, мнений, ценностей, вкусов и практик играет ключевую роль в изменении (или сохранении) социально-политических структур и отношений. Борьбу, которая велась из-за культуры, историки исследуют, обычно принимая во внимание только взгляды и действия активных элит. Гораздо реже ставится вопрос о том, как деятельность элит отражалась на обычных гражданах, как смысл проводимых мер воспринимался и усваивался целевой аудиторией. При этом история культурного строительства, культурной борьбы и культурной революции чрезвычайно осложняется участием личностей, которые размывают грань между носителем элитарной культуры (или деятелем культурной революции) и восприимчивым к подобному просвещению представителем низовой культуры, между интеллектуалом и необразованным простолюдином, между производителем и потребителем культуры. Эти люди бросали вызов общепринятым представлениям о том, как думают и чувствуют низшие классы российского общества, и особенно о том, как им думать и чувствовать положено. Во время культурных сражений тех лет: борьбы с «темнотой» народа, а также споров о том, какая культура ему нужна, — думающие выходцы из низов подвергали сомнению привычную повестку дня. Самый факт их существования подрывал однозначный нарратив, кто управляет культурой и выражает ее. И эти Глава 2 Познание личности Мир без нас стал бы пустыней, если бы не существовал мир внутри нас. Уоллес Стивенс В чем рабочий нуждается, чтобы «выстоять перед лицом силы, которая готова поглотить его»... так это познание себя, которое открывает ему возможность посвятить себя чему-то еще помимо эксплуатации, открытие себя, которое приходит окольным путем чужих тайн. Жак Рансьер. Ночи труда Я среди житейской прозы жил в мечтах, опьяненный поэзией и жаждой света. Михаил Савин, 1909 В России между двумя революциями в центре внимания писателей из народа, как и многих их современников, находилась индивидуальность, и больше всего они интересовались исследованием и развитием собственной личности. Вопрос о природе индивидуальности, ее общественной роли и нравственном значении приобрел характер навязчивой идеи. Ключевые слова вроде «личность» и «человек» пронизывают тексты произведений рабочих писателей, служа основанием для моральной или политической аргументации. Л. Н. Клейнборт, изучавший предреволюционные настроения рабочего класса в России, обратил внимание на то, что в творчестве активных и способных к самовы- 100 Глава 2 ражению рабочих преобладает «культ личности» или «культ человека» [Клейнборт 1913а: 32–44; Клейнборт 1913e: 178–185] 1 . Это был подрывной, ниспровергающий, даже революционный дискурс, который в то же время сочетался с мотивами тревоги, отчуждения, самоуглубленности, пессимизмом и даже философским отчаянием. ЛИЧНОСТЬ: ЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В РУССКОЙ ГРАЖДАНСКОЙ КУЛЬТУРЕ Вопреки распространенному стереотипу, что в политической культуре России нет места либеральным идеям модерна об автономной личности, обладающей естественными правами и самоценностью, в последние годы царского режима подобные идеи заполнили активизировавшийся гражданский дискурс. Рассуждения о личности, ее общественном и нравственном значении служили важным контекстом, на фоне которого рабочие также размышляли на эти темы и в который вносили свой вклад. С конца XVIII века, а особенно с середины XIX века, публичные дискуссии об этике и общественном устройстве, которые велись в журналах, газетах, книгах и различных кружках в России (как и в Западной Европе и часто с опорой на европейские источники), все более и более фокусировались на внутреннем мире, свободе и правах человека. Ключевым в этих размышлениях являлось слово «личность», обозначавшее не просто индивида или человеческую особь, но человека в аспекте его внутренней природы, неповторимости и тех свойств, которые делают индивида достой2 уважения и свободы . 1 Выражение «культ личности» встречается в [Клейнборт 1913b: 182, 185]. Ранее выражение «культ личности» использовал Эмиль Дюркгейм, работы которого были известны в России; см. его работу «Индивидуализм и интеллектуалы». Хотя Клейнборт использует выражение «культ человека» в кавычках, первоисточника он не указывает. 2 О значении слова «личность» в русском языке и культуре с момента его появления в середине XVIII века см. [Виноградов 1994: 271–309; Kharkhordin 1999: 184–190; Offord 1998]. Глава 3 Пролетарское «я» Пролеткультцы не говорят ни про «я» ни про личность. «Я» для пролеткультца Все равно что неприличность. В. Маяковский. Пятый Интернационал, 1922 Человек меланхолического склада мало заботится о том, каково суждение других, что они считают хорошим или истинным; он опирается поэтому только на свое собственное разумение. <...> Правдивость возвышенна — и он ненавидит ложь и притворство. У него глубокое чувство человеческого достоинства. Иммануил Кант. Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного Революции 1917 года, борьба за политическое выживание и затем установление советской власти способствовали формированию и распространению в общественной интеллектуальной жизни России напористого коллективистского дискурса о судьбах классов и человеческого сообщества. Марксистская теория классов и левый боевой клич футуристов: «Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования», сформулирован1 в 1912 году в манифесте «Пощечина общественному вкусу» , 1 В 1923 году Маяковский как бывший лидер футуристов и действующий редактор ЛЕФа заявил, что позиция гордой самоизоляции, которую он помог сформулировать, перестала быть необходимой и полезной — теперь требуется радостно «растворить маленькое “мы” искусства в огромном “мы” коммунизма» (см.: Леф: журнал Левого фронта искусства. 1923. № 1. С. 9). 160 Глава 3 становятся частью господствующей идеологии. Однако подобные воззрения никогда не отличались особой устойчивостью. Долгое время идея коллективизма вплеталась в сложный комплекс идей, возвеличивающих индивида и его личность, вступая с ними порой в отношения чистой диалектики, а зачастую — в напряженный диалог. После Октября 1917 года «пролетарская культура» заняла центральное место в этом диалоге, выступая источником новых ценностей, идеалом, который надлежит осуществить, и причиной горячих споров. Примечательно, что собственно пролетарские голоса в этом споре отличались наибольшей противоречивостью и амбивалентностью. РЕВОЛЮЦИОННАЯ ФИЛОСОФИЯ КОЛЛЕКТИВИЗМА Чтобы понять этот сложный диалог между коллективизмом и индивидуализмом, очень важно признать революционный размах коллективистского идеала, который многие коммунисты провозглашали в те годы. Понятие социального класса, игравшее центральную роль в революционном нарративе, а также в политическом самоопределении нового общества, служило лишь отправной точкой для радикалов от культуры, когда они формулировали революционные ценности. В первое послереволюционное десятилетие, и особенно в его первые годы, различные идеологи, педагоги, психологи, архитекторы, писатели и поэты провозглашали следующую и более высокую цель, а именно радикальный проект общечеловеческого единения (или «мировой коммуны»), преодоление любых различий и даже «растворение личности» во всеобщем коллективном «мы» [Stites 1989: chaps. 6, 7, 9, 10; Rosenberg 1990]. До 1918 года эта большевистская «философия коллективизма» (как она именовалась во влиятельном сборнике статей левых марксистов, опубликованном в 1909 году) процветала по преимуществу на периферии партии. Богданов, Луначарский и Горький — те деятели, которым принадлежала влиятельная роль в формировании нарождающейся советской культуры, — принадлежали к радикальным интеллигентам, яростно критиковавшим «буржуазный индивидуализм», который Глава 4 Моральный ландшафт современного города О город, где плывут кишащих снов потоки, Где сонмы призраков снуют при свете дня, Где тайны страшные везде текут, как соки Каналов городских, пугая и дразня!.. Он грязно-желтой все закутал пеленою; Я брел, в беседу сам с собою погружен, Подобный павшему, усталому герою; И громыхал вдали мой мостовой фургон. Шарль Бодлер. Цветы зла, 1857 Для Бодлера подлинный герой современности — персонаж, который стремится проговорить ее парадоксы и иллюзии... который сочетает в себе насмешливого наблюдателя и соучастника. Graham Gilloch. Myth and Metropolis Современный город часто рассматривается как воплощение двойственности модерности. В Европе и за ее пределами в многочисленных художественных и научных текстах, посвященных городу, урбанистическое пространство, особенно если речь о капиталистическом городе, предстает как средоточие противоречий модерности — это неразрывная взаимосвязь рациональности и хаоса, благоприятных возможностей и опасностей, фантазий и перверсий, общения и одиночества, позитивной веры и экзистенциального тупика. Россия разделяла с остальным миром подобный опыт и подобное воззрение на модерность — 226 Глава 4 и переживала ее противоречия даже более глубоко, поскольку запоздала с проведением модернизации в экономической и социальной сферах. На рубеже XIX–XX веков литература и пресса в России явно были зачарованы современной жизнью (воплощенной прежде всего в образах города), ее энергетикой и риском, поддались соблазну модернистского проекта упорядочивания общества, политики, личности на основе прозрачности и не менее модернистскому соблазну изобретения себя, иконоборчеству, декадансу, смятению и отчаянию. В русском восприятии город сопряжен со сложными смыслами, которые обременены специфической мифологией «двух столиц», укоренившейся в русском культурном воображении: старая столица Москва, которая издавна рассматривалась как религиозный центр России, наследница «подлинного» христианства (Третий Рим, принявший эстафету у Рима и Византии после их падения), и новая столица Санкт-Петербург, задуманная Петром Великим и возникшая по его воле как символ победы рационального начала над природным хаосом, «самый отвлеченный и умышленный город в мире», как его назвал Достоевский в «Записках из подполья». Даже до начала индустриализации в России, которая ускорилась во второй половине XIX века не без влияния государства, Санкт-Петербург мыслился образцом типично городского пространства модерности, динамичного и подчиненного разуму, при этом хаотичного и эфемерного. Ускоренная индустриализация захватывала российские города, урбанизация преображала окраины городов империи, сотни тысяч крестьян потянулись в Санкт-Петербург, Москву, Варшаву, Одессу, Ригу, Киев, Харьков и другие растущие промышленные и торговые центры. В городах происходили динамичные изменения в социальной, культурной и гражданской сферах, там жители Российской империи примеряли и осваивали новые социальные роли и отношения, новые формы труда и досуга, новые идеи, образы и вещи, сталкивались с новыми перспективами, стимулами, проблемами, тревогами и страхами. Многие из числа самых известных русских писателей размышляли о современном городе, прежде всего о Петербурге, и его Глава 5 Недовольство революционной модерностью Иные... испытывали чувство, что современный мир движется к катастрофе. Больше всего среди них было художников, сознательных поборников эстетической модерности, которая, несмотря на всю неопределенность, принципиально противоположна буржуазной модерности с ее посулами всяческого прогресса, демократии, всеобщего распространения «удобств цивилизации» и т. д. Подобные посулы казались «декадентским» художникам в высшей степени демагогическим уходом от ужасающей реальности, которая заключается в возрастании духовного разобщения и дегуманизации. Матей Калинеску Идея модерности, пусть неоднозначная и неустойчивая, активно присутствовала в политической культуре революционной России: с одной стороны, как идеологическая модель с притязанием на гегемонию, с другой стороны, как маркер отличия, амбивалентности и даже сопротивления. Революционный проект создания нового мира и новой личности порождал яркие метафоры и модели, определяя попытки людей понять мир и действовать в нем. Однако вместе с тем подобная риторика приводила — на что жаловались недовольные лидеры большевистской культуры — к ошибочным апроприациям, двусмысленностям 276 Глава 5 и диверсиям. В среде русского рабочего класса подобные отклонения служили знаком инаковости и отклонения, скрывавшимся за фасадом дискурса, который претендовал на статус подлинно «пролетарского» мировоззрения, а также знаком столкновения с неподатливой материальной стороной современных общественных структур и отношений, чему требовалось дать какое-то убедительное осмысление. Не в последнюю очередь отражалась в них и глубокая субъективность вследствие того особенного веса, который придавался сфере чувств, эмоций и воображения. Мы привыкли думать, что революционный идеал большевиков покончил с широко распространенной в русских интеллектуальных кругах двойственностью в отношении к городской модерности. Считается, что большевики и их единомышленники, вместо того чтобы смотреть на современный город как на пространство витальное и вместе с тем зловещее, где в лучшем случае переплетаются добродетель и порок, творческий дух и пошлость, пробуждение к сознательной жизни и отчуждение, как на амбивалентный символ надежды и угрозы, полностью приняли концепцию «высокой модерности», в которой город, фабрика и машина превозносятся как лоно и душа нового общества, а возможность разумной организации мира и социального переустройства считается ничем не ограниченной. Капиталистическая фабрика и город, несмотря на все их ужасы (а в диалектическом плане благодаря им), восхвалялись как арена технического прогресса и героической классовой борьбы, которая увенчается революционным рывком вперед. Грядущая коммунистическая цивилизация представлялась апофеозом урбанизированной, технологически мощной, культурно развитой модерности. Метрополис — по сути, «космополис», «универсальный город», — становится воображаемым ландшафтом коммунизма. Городами, фабриками, машинами восхищались как практическим средством преодоления отчаянной экономической отсталости России и последствий недавнего поражения в войне, как культурными средствами распространения современного чувствования, как наглядными поучительными указателями целей, к которым должны стремиться граждане. Представление о том, что подобная преданность Глава 6 Переживание сакрального Существуют по крайней мере три рубежа, на которых хаос — беспорядочность явлений, не только не интерпретированных, но и не поддающихся интерпретации — угрожает охватить человека: границы его аналитических способностей, границы его выносливости и границы его нравственных представлений. Осознание растерянности, страдание и ощущение неразрешимости этического парадокса — каждое из этих явлений, если оно достаточно интенсивно или продолжается достаточно долго, может поставить под сомнение идею, что жизнь познаваема и что при помощи мышления мы можем вполне эффективно в ней ориентироваться — сомнение, с которым любая религия, сколь бы «примитивной» она ни была, должна попытаться как-то справиться, если рассчитывает на более или менее длительное существование. К. Гирц Религиозные символы, указывающие на структуры жизни, открывают более глубокую, более таинственную жизнь, чем та, которая познается через повседневный опыт. Они раскрывают чудесную, необъяснимую сторону жизни и в то же время сакральные измерения человеческого существования. М. Элиаде Творческое воображение писателей из народа в России накануне Первой мировой войны и революции было проникнуто религиозностью. Даже рабочие писатели, усвоившие атеистическую идеологию марксизма, — и, пожалуй, они в особенности, — видели в сакральных символах способ говорить о наиболее 334 Глава 6 важных вопросах: о смысле страдания, об устройстве и цели человеческого существования, о ходе истории, о нравственных ценностях. Дискурс сакрального выполнял одновременно интерпретационную, моральную и эмоциональную функции. Для нас, исследующих опыт людей прошлого, когда только тексты могут ответить на наши вопросы, эта тема является самой неуловимой из всех рассмотренных здесь. Она же является одной из важнейших, если мы хотим проникнуть в глубину мыслей и идей. Темы народной религии, духовных исканий и богоискательства в позднеимперской России, хотя и не являются предметом исследования, тоже будут затронуты, поскольку они составляют содержательный контекст, влиявший на религиозный язык и воображение рабочих писателей, которые мы обнаруживаем в их произведениях. Однако в большинстве случаев этот всепроникающий народно-религиозный нарратив не имеет отношения к религии в строгом смысле. Хотя большинство рабочих писателей было воспитано в христианской вере, религиозный язык они использовали не для выражения христианских идей как таковых. Эти авторы часто наполняли свои произведения христианскими и другими сакральными терминами, образами и нарративами, используя их не только и не столько в прямом значении, связанном с исповеданием христианской веры, от которой многие формально отказались, а в метафорическом и символическом значении — чтобы с помощью языка сакрального, несущего дух тайны, трепета и благоговения, говорить о различных профанных предметах: от повседневного быта до социальных преобразований. Но и этот язык был более чем метафоричен. Сакральные символы и метафоры обладают особой способностью обозначать наиболее глубокие, таинственные и священные смысловые структуры мира и выражать невыразимое со всей его сложностью и парадоксальностью [Eliade 1959; Geertz 1973c ]. Сакральные символы — как и сама религия во многих случаях — не только оформляют теологию или этику, но и служат способом говорить о том, что выходит за узкие границы самоочевидного и рационального, передать фундаментальное эмоциональное и духовное знание. Глава 7 Сакральное мировоззрение и революция Мы хотим отбросить все, что считается сверхъестественным и сверхчеловеческим. Ф. Энгельс, 1844 Тут какая-то смесь христианского подвижничества с толстовством, с достоевщиной <...> Эти чуждые пролетариату мотивы ярко выступают в своем противоречии с другими настроениями поэта. П. И. Лебедев-Полянский, 1919 В ходе выполнения ленинского плана монументальной пропаганды, который предусматривал установку в советских городах памятников, барельефов и памятных досок, в сентябре 1918 года Моссовет в журнале «Творчество» познакомил своих читателей с проектом «Памятника Мировому страданию», который пред1 Иван Шадр , «художник, вышедший из недр трудящихся классов». По своей функции и символизму памятник представлял храм, в котором посетитель мог повторить духовное путешествие человечества, «идущего сквозь муки и горе, в неустанной борьбе, к освобождению от всех цепей, к пирамиде света, совершенства 1 Настоящее имя скульптора — Иван Иванов, он родился в семье плотника. Юношей сменил множество занятий, а в свободное время писал картины, пока дума его родного города Шадринска не выделила ему субсидию для учебы в художественных заведениях сначала в России, потом в Италии [Воронова 1969; Воронова 1978: 47–63]. 366 Глава 7 и счастья». Памятник представлял громадный каменный двор, окруженный гигантскими плитами. Во двор ведут высокие гранитные ворота Вечности с высеченными библейскими изречениями, их охраняют четыре колосса — аллегории Рождения, Мужества, Мудрости, Вечности. Войдя в большой двор, посетитель оказывается перед бассейном воды — «Озером Слез», как назвал его Шадр. Перед бассейном возвышается мраморная статуя Милосердия с надписью из Книги Иова (14: 1–2): «Человек, рожденный женою, кратковременен и пресыщен печалями, как цветок, он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается». На земле распростерто тело мертвого прекрасного юноши, на лице — выражение «одиночества во вселенной, муки его трагического существования». У ног его сидит мать, «злобно смотрящая в лицо смерти». Тут же другие ее дети: ребенок, который строит из песка, юноша — будущий философ. Рядом с ним статуя молодой девушки, застывшая в крике, символизирующем протест против смерти, — «крикнувшая в пространство». С противоположной стороны двор замыкает колоссальная пирамида, знаменующая «человеческую Голгофу с бесчисленными ступенями страданий». В стене пирамиды заложен древний каменный крест, «символ страданий и искупления». У подножия креста — благочестивая и страдающая фигура Иова, высеченная из гранита. Переступив ворота Вечности, пройдя по саду Страданий вдоль Озера Слез, посетитель входит в пирамиду и спускается вниз, на дно могилы: «...затаив дыхание, открывает он последние двери и, объятый необычайным светом, останавливается. Перед ним часовня Воскресения». Ее стены покрыты красочной мозаикой, от каменного пола отражается солнечный свет, льющийся из «верхних окон-прожекторов». Над головой в золотом куполе находится мозаичная фреска «Хвала Вечности», а на стенах «огненными буквами» начертано: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела» (Исайя 26: 19). Посетитель покидает монумент с душой «умиротворенной, с приобщившейся к Вечности и открытой добру, словно сделавшейся зрячей и мудрой» 2 . 2 Творчество. 1918. № 5. С. 21–24. Заключение Голоса, которые стали предметом исследования в этой книге, родились и прозвучали на принципиально значимых социокультурных границах российской жизни того времени, а именно: граница между физическим трудом и интеллектуальным творчеством, граница между массовой и элитарной культурой, граница между обычной жизнью низших классов и необычной жизнью странников и поэтов. Когда эти мужчины и женщины (хотя последних было немного, что показательно) писали о своей жизни и окружавшем их мире — а писали они много, — в основе их творческих усилий лежало не столько желание высказаться по злободневным политическим и социальным вопросам, сколько стремление обсудить куда более глубокие и сложные вопросы о смысле жизни и выразить собственную личность. Писатели-рабочие размышляли о сущности цивилизации и культуры, о моральных императивах и справедливости, о возможности реализовать в жизни то, что рисовалось им в воображении. Вновь и вновь они возвращались к проблемам экзистенциального смысла и цели жизни, их волновали неопределенность собственной идентичности и собственного места в обществе, новые перспективы и страдания, связанные с модерностью, аспекты священного, представленные в жизни и воображении. Проявляя особый интерес к природе и значению человеческой личности, рабочие писатели разработали собственную версию широко распространенного в русской (и европейской) культуре дискурса внутреннего человека, с присущим ему убеждением, что все люди от природы обладают равным достоинством. По- З ак л ю ч ен и е 417 добная концепция подогревала накал критики нравственных основ общества, построенного на эксплуатации и подчинении и унижающего достоинство личности, а также рождала мечты об исключительных личностях: эпическом герое, крылатом спасителе, сотворившем себя сверхчеловеке — и о создании нового общества, в котором индивидуальность достигнет полного расцвета. Даже на фоне насаждения идеологии коллективизма в революционное время рабочих писателей более всего занимали героические личности и внутренний эмоционально-нравственный мир человека. Рабочие писатели остро переживали свои тревоги: их беспокоили не только социальная униженность личности и невозможность человека реализовать в полной мере свои способности, но и сомнения в принципиальной возможности человеческого счастья и прогресса. Все это часто приводило к появлению мрачных текстов о судьбе личности в мире, неизбежно проникнутых мотивами отчуждения и страдания. Временами рабочие писатели тяготели к одиночеству и даже смерти, находили удовольствие в позиции чувствующего и мыслящего чужака, который живет в противостоянии миру, погрязшему во зле. Отличие от окружения — социальное, сексуальное, интеллектуальное и прежде всего эмоциональное — становится источником и морального протеста, и самоидентификации. Размышляя над ландшафтом модерности, состоящим из городов, фабрик и машин, рабочие писатели говорили и о некоем символическом пространстве, и о непосредственно переживаемом опыте. Прочная и прямая связь между модерностью материальной и модерностью эмблематической, между социальным опытом и его культурной интерпретацией через призму значений и ценностей придавала специфическую форму и пафос нарративам рабочих писателей. Они приобретали ярко выраженную двойственность. Город, фабрика, машина выступали как носители прогресса, жизненной энергии и даже красоты. Но в то же время они казались чуждыми, враждебными, уродливо мрачными, опасными и чреватыми нравственным ущербом. Модерность, казалось бы, сулила рабочим освобождение от законов природы и патриархальных норм, даже доставляла удовольствие, но в то Приложение Биографические очерки В 1913 году рабочий писатель Иван Николаевич Дементьев (Кубиков) в своей рецензии на новую повесть Максима Горького отмечал, что сила и правда горьковского слова заключается в том, что он изображает рабочих не как «безличную массу», но делает это «при всем разнообразии характеров и настроений отдельных личностей» [Квадрат 1913а: 2]. В историческом исследовании также не стоит пренебрегать жизнью конкретного человека, никогда полностью не сводимой к отчету о том, как человек переживал и осмыслял общественные процессы, какие выборы делал и какие поступки совершал. В этом приложении приводятся краткие биографии некоторых наиболее известных (в свое время) рабочих писателей — как и во всей книге, в центре внимания находится поколение писателей из народа, которые начали писать до 1917 года, занимались наемным трудом и продолжили писать в первые годы советской власти. Я должен предварить эти биографические очерки одним замечанием. Являя собой фактологический нарратив, эти истории будут казаться более строгими и определенными, чем сторонние свидетельства. Фактография жизни таких относительно малоизвестных фигур во многом основана на их собственных словах. Нам может быть известно, какие произведения они опубликовали, но ничего не известно о тех, которые не были опубликованы. Имеются сведения о некоторых объединениях, протоколы отдельных собраний, но множество маленьких группировок не оставили никаких документов. Мы знаем, что об этих писателях и их деятельности писали их современники. Но главным источником сведений о жизни рабочих писателей, особенно до 1917 года, остаются их 424 При ложе н и е собственные слова — от кратких ответов на вопросы анкет (обычно для вступления в советские организации) до кратких автобиографий. Как обычно бывает, под влиянием памяти и необходимости представить себя в определенном свете эти сведения подвергались искажению, в чем свою роль играли забывчивость, установки и ограничения, действовавшие в момент написания, соображения личной выгоды и множество других мотивов, обусловленных обстоятельствами и контекстом. Лишь небольшое число автобиографий было написано до 1917 года. Очень часто, как мы видели, они отвечали потребности предъявить окружающим определенный культурный образ себя. Основная часть автобиографий была написана уже после Октябрьской революции, обычно по просьбе партийной интеллигенции, заинтересованной в развитии творческого потенциала рабочих и записи рассказов о пробуждении пролетариата. Эта обстановка влияла на характер рассказываемых историй. Кроме того, она оставляла за рамками внимания многих писателей, которые оказались чуждыми новой власти или просто забытыми. И наконец, весьма показательно, что в тех случаях, когда о человеке имеется много сведений — исходящих как от него самого, так и из других источников, — в них обнаруживается множество противоречий. Даже в автобиографиях, написанных в разное время, истории жизни часто разнятся. Я уже рассмотрел эти истории как выразительные (и противоречивые) тексты. Здесь я пытаюсь реконструировать социальную сторону биографий, стоящую за этими историями. Хотя жизненные факты порой трудноуловимы и ускользают от исследователя в результате вольного или невольного искажения, все же они представляют основной материал, из которого люди конструируют идеи, истории, смыслы, и потому заслуживают изучения. В предлагаемых биографических очерках рабочих писателей я старался по возможности придерживаться последовательности в повествовании и примирить различные источники информации, которые указаны в примечаниях 1 . И все же не1 Полные ссылки на источники приводятся в библиографии. Кроме того, привлекалась библиографическая информация о публикациях и архивные документы о членстве в различных организациях. Список иллюстраций 1. В. Д. Александровский (1897–1934) 2. М. М. Герасимов (1889–1939) 3. В. Т. Кириллов (1891–1943) 4. Н. Н. Лященко (Ляшко) (1884–1953) 5. А. И. Маширов (Самобытник) (1884–1943) 6. Е. Е. Нечаев (1859–1925) 7. С. А. Обрадович (1892–1956) 8. А. П. Климентов (Платонов) (1899–1951) 9. И. И. Садофьев (1889–1965) Библиография НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ АРХИВЫ Архив Российской академии наук, Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук Архив А. М. Горького (в частности, рубрика КГ-НП/а (корреспонденция Горькому от начинающих писателей)) Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ранее Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР), Москва Ф. Р-5469 Центральный комитет Всесоюзного профессионального союза рабочих металлистов (ЦК металлистов). 1917–1931 Ф. Р-6860 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза рабочих- металлистов. 1922–1932 Ф. Р-6864 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза печатников. 1921–1927 Ф. Р-6865 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза железнодорожников. 1923–1929 Ф. Р-6868 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза текстильщиков. 1923–1930 Ф. Р-6870 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза горнорабочих. 1921–1930 464 Марк Стей нбер г Ф. Р-6874 Комиссия по изучению истории профессионального движения при Центральном комитете профессионального союза деревообделочников. 1927–1929 Ф. Р-7911 Озол Фриц Иванович Ф. Р-7952 Государственное издательство «История фабрик и заводов» при Объединении государственных издательств (ОГИЗ). 1931–1938 Ф. Р-7927 Гастев Алексей Капитонович Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва Ф. 348 Нечаев Егор Ефимович (1859–1925) — поэт Ф. 1068 Заволокин Павел Яковлевич (1878–1941) — писатель (Оп. 1: Автобиографии, анкеты, письма и стихотворения поэтов для сборника «Современные рабоче-крестьянские поэты в образах и автобиографиях», составленного Заволокиным Павлом Яковлевичем) Ф. 1100 Львов-Рогачевский Василий Львович (1873–1930) — историк литературы, литературный критик, библиограф Ф. 1123 Орешин Петр Васильевич (1887–1943) — поэт Ф. 1230 Центральный комитет пролетарских культурно-просветительных организаций (Пролеткульт) Ф. 1307 Шкулев Филипп Степанович (1868–1930) — поэт Ф. 1372 Кириллов Владимир Тимофеевич (1889–1937) — поэт Ф. 1374 Герасимов Михаил Прокофьевич (1889–1939) — поэт Ф. 1381 Бердников Яков Павлович (1889–1940) — поэт Ф. 1564 Редакция журнала «Рабочий журнал» (Москва, 1924–1926) Ф. 1617 Поморский Александр Николаевич (наст. фам. Линовский; 1891–1977) — поэт Ф. 1624 Коллекция автобиографий и анкет писателей Ф. 1638 Всесоюзное общество пролетарских писателей «Кузница» (Москва, 1920–1932) Ф. 1641 Суриковский литературно-музыкальный кружок (Москва, 1870–1932) Ф. 1703 Плетнев Валериан Федорович (1886–1942) — писатель Ф. 1747 Ляшко Николай Николаевич (наст. фам. Лященко; 1884– 1953) — писатель Ф. 1842 Самобытник Алексей Иванович (наст. фам. Маширов; 1884–1943) — поэт, общественно-политический деятель Ф. 1849 Бибик Алексей Павлович (1877–1976) — писатель Предметно-именной указатель Аксельрод Любовь Исааковна 218 Александровский Василий Дмитриевич 45, 53, 88, 122, 142, 153, 171, 202, 204–208, 215, 237–239, 246, 254, 261, 262, 264, 273, 284, 285, 288, 289, 293, 299, 300, 303, 305–307, 312, 320, 323–327, 331, 332, 354, 355, 358, 359, 362, 385, 386, 390–394, 404, 425, 426, 439, 440 амбивалентность и неоднозначность 16, 31–36, 144, 145, 154, 160, 170, 256, 275, 303, 306, 313, 315, 325, 420; см. также отчуждение и одиночество Андреев Леонид Николаевич 53, 106, 118 антисемитизм 135 антологии 41, 72, 76, 156, 205, 234, 239, 241, 243, 245, 258, 448, 450 Апокалипсис 224, 338, 354, 389, 403–411 Арский Павел Александрович 170, 194, 305, 323, 395 Артамонов Михаил Дмитриевич 234, 240, 253, 254, 258, 261, 322 Арцыбашев Михаил Петрович 109 атеизм 336, 337, 341, 342 Ахматова Анна Андреевна 197, 198 Баба Мария 124, 460; см. Чернышева Мария Балалайка (народный журнал) 58, 78, 132, 134, 135, 242, 347, 460 Бальмонт Константин Дмитриевич 53, 106, 222, 442 Бауман Зигмунт 16, 35, 280, 422 Бахтин Михаил Михайлович 34, 297 Белинский Виссарион Григорьевич 54, 101, 102, 107, 218 Белоусов Иван Алексеевич 72, 74 Белый Андрей (Борис Николаевич Бугаев) 84, 227, 228, 309, 331, 377, 397 Бердников Яков Павлович 284, 325, 386 Берман Маршалл 16, 232, 295 Бессалько Павел Карпович 82, 175, 179, 180, 209, 231, 281, 285, 291, 299, 322, 379, 395, 397, 403, 419, 434, 436, 440 526 Марк Стей нбер г Бибик Алексей Павлович 111, Брусков Степан 79, 80, 121, 125; см. 112, 114, 136, 144, 145, 147, 152, Степанов Сергей Степанович 237, 240, 252, 253, 258, 260, 261, Брюсов Валерий Яковлевич 53, 264–266, 271, 320, 352, 355, 360, 84, 106, 151, 245, 442 427–429, 433 Булкин Федор 136–138 К широкой дороге 111, 136, 144, Булочник (газета профсоюза) 237, 252, 258, 266, 352, 428, 429 58, 111 Библия 54, 112, 194, 343, 350, бульварная пресса 132 354, 374 буржуазия 58, 150, 182, 185, 215, Блок Александр Александрович 216, 281 53, 151, 216, 222, 309, 335, 377, Бухарин Николай Иванович 392, 407, 408, 442 218, 296 Богданов Александр Александро- Быстров Л.Я. 119, 142 вич 54, 67, 89, 92–94, 96, 97, Скорбные песни 142 103, 160–165, 167, 168, 200, 202, 217, 218, 221, 307, 310, 319, 352, ВАПП 90, 426, 437, 443, 449, 454, 353, 412, 419–421, 440 459; см. Всероссийская богостроительство 341, 342, ассоциация пролетарских 400, 412 писателей Бодлер Шарль 15, 17, 33, 225, 306 Вербицкая Анастасия Алексеевбольшевизм и большевики 46, на 108, 109 68, 74, 81, 82, 87, 88, 90, 92, 114, Верн Жюль 194 135, 162, 171–173, 179, 183, 184, Верхарн Эмиль 53, 151, 244, 245 198, 209, 217, 221, 231, 233, 234, Вечная женственность 198, 204, 242, 246, 247, 249, 259, 261, 276, 309, 357 277, 300, 301, 338, 341, 342, 353, Витковская Рута Исаковна 165, 367, 368, 370, 377, 394, 408, 409, 194, 211, 461 412, 419, 428, 431, 433, 434, 437, Волков Михаил Иванович 88, 439, 440, 442447, 457 132, 194, 242, 294, 343, 427 антирелигиозная компания Володарский В. (Моисей Марко367–378 Гольдштейн)171 большевистская (социалистиче- Вордсворт Уильям 29 ская) революция (Октябрь Воронский Александр Констан1917) 9, 14, 25, 34, 37, 38, 42 тинович 35, 94, 173, 182, 208, братство 178, 323, 350, 376, 383, 209, 221, 222, 281, 282, 287, 295, 388, 398 318, 319, 324, 331, 399, 409, 415, бродяжничество, трактовка 419, 420 в религии и культуре 257, Всероссийский кружок писате347, 436 лей из народа 73