Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Bar bara Wa l ker Maximilian Voloshin and the Russian Literary Circle Culture and Survival in Revolutionary Times Indiana Universit y Press Blooming ton / Indianapoli s 2005 Барбара Уокер Максимилиан Волошин и русский литературный кружок Культура и выживание в эпоху революции Academic Studies Press Библ иороссика Бос тон / Санкт-Пе тербу р г 2022 УДК 929 ББК 63.3(2)53-7 У62 Перевод с английского Ирины Буровой Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве Уокер Б. У62 Максимилиан Волошин и русский литературный кружок: Культура и выживание в эпоху революции / Барбара Уокер ; [пер. с англ. И. Буровой]. — Санкт-Петербург : Academic Studies Press / Библиороссика, 2022. — 335 с. — (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). ISBN 978-1-6446981-4-3 (Academic Studies Press) ISBN 978-5-907532-17-5 (Библиороссика) Рассматривая феномен литературного кружка, особого понятия, свойственного интеллектуальной и культурной жизни России XIX и начала ХХ века, Барбара Уокер пристально изучает фигуру Максимилиана Волошина, который, не будучи поэтом и художником первого ряда, известен и любим представителями российской образованной элиты за вклад, внесенный им во внутреннюю культурную историю русской интеллигенции в важнейший период ее развития, то есть в организацию, систему ценностей и самооценку социальной группы. В книге поднимается ряд взаимосвязанных вопросов, относящихся к культуре и обществу литературной интеллигенции — вопросов, прежде всего связанных с общественной организацией, — рассматриваемых сквозь призму биографии. УДК 929 ББК 63.3(2)53-7 © Barbara Walker, text, 2005 © Indiana University Press, 2005 © И. И. Бурова, перевод с английского, 2021 © Academic Studies Press, 2022 ISBN 978-1-6446981-4-3 © Оформление и макет, ISBN 978-5-907532-17-5 ООО «Библиороссика», 2022 Моим родителям, Ирме и Мэку Уокерам, посвящается Стремления человека должны превышать достижимое, иначе зачем нужен рай? Роберт Браунинг. Андреа дель Сарто Предисловие к русскому изданию Мне особенно приятно, что у меня появилась возможность предложить русскоязычным читателям перевод моей книги «Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции». В этот труд я вложила свою любовь к истории России и Советского Союза и попыталась показать в нем, как cамые яркие мечты российской дореволюционной интеллигенции встраивались в политическую и экономическую систему Советского Союза. Их мечты о справедливости, гуманности и красоте пережили советскую эпоху и сейчас живут на пространстве бывшего СССР, оставаясь путеводной звездой для многих жителей этого региона, которые стремятся сделать свою жизнь как можно лучше, надеясь создать как можно более прекрасный мир для своих детей и следующих поколений. Однажды Мартин Лютер Кинг произнес ставшие знаменитыми слова: «...дyга нравственной вселенной длинна, но она склоняется к справедливости». За этот перевод я хочу выразить благодарность преданным своему делу и внимательным редакторам и сотрудникам «Академик стадиз пресс» Ксении Тверьянович, Ирине Знаешевой, Ивану Белецкому и Марии Вальдерраме. Отдельное спасибо Ирине Буровой за выполненный ею вдумчивый, изящный перевод этого текста; ее помощь была по-настоящему неоценимой. B качестве спонсоров этого проекта выступили вице-президент по научным исследованиям и инновациям Университета Невады, Рино; Колледж свободных искусств Университета Невады, Рино; и Фонд Ноубла исторического факультета Университета Невады, Рино. Я глубоко признательна Даррелу Локхарту, проректору по административным вопросам Университета Невады, Рино, который способствовал выделению средств на перевод этой книги. Рино, Невада, 2022 От автора По мнению некоторых, авторские предисловия стали слишком длинными и служат способом не столько выражения признательности за помощь, оказанную коллегами, сколько определения места, занимаемого автором в системе профессиональных связей. Безусловно, в этом есть доля истины. Но даже в этом случае я хочу выразить свою искреннюю, глубокую благодарность тем многочисленным учреждениям и людям, которые помогли мне довести этот проект до конца. Разумеется, ответственность за любые допущенные в нем ошибки в фактах или их истолковании лежит исключительно на мне. К числу этих учреждений относятся: Совет международных научных исследований и обменов; Американский совет преподавателей русского языка и литературы; исторический факультет, Высшая школа имени Горация Рекхема и Центр женского образования Мичиганского университета; Гуверовский институт войны, революции и мира; Фонд Джона и Мэри Ноубл для поддержки исторических исследований, исторический факультет Университета Невады, Рино; Колледж свободных искусств Университета Невады, Рино; и офис вице-президента Университета Невады по научной работе, Рино. Я получила возможность апробировать свой материал и идеи на историческом факультете Мичиганского университета; в рамках Программы мирных исследований Корнелльского университета; на посвященном факультетским исследованиям коллоквиуме на историческом факультете Университета Невады, Рино; в Американской ассоциации славянских исследований; в Ассоциации истории социальных наук; на конференции «Патронаж при социал-демократии и государственном социализме: сравни- О т авто р а 11 тельное изучение послевоенной научной и творческой деятельности в Скандинавии и Восточной Европе», организованной Дьордем Питери в Норвежском университете технических и естественных наук; на конференции «Изобретение Советского Союза: язык, власть и репрезентация, 1917–1945», организованной Чой Чэттерджи и Карен Петроун в Университете Индианы, Блумингтон; в Гисенско-берклеевской мастерской «Культ личности в эпоху сталинизма: методы, опыт, значения», организованной Яном Плампером. Среди читавших эту рукопись частично или полностью на разных стадиях ее готовности — мой научный руководитель и Doktormutter Джейн Бёрбэнк, Майкл Мейкин, Валери Кивельсон, Рут Бехар, Патрисия Тёрнер, Розамунд Бартлетт, Уолтер Пинтнер, Чой Чэтерджи, Дуглас Вейнер, Мэк Уокер, Ирма Уокер, Дуглас Джонс, Кристофер Хэмлин, Александр Шапошников, Дженет Рабинович, Джейн Лайл, Ребекка Толен, Рита Бернхард, Дон Оллила и два любезных анонимных читателя из Indiana University Press. Выражаю особую благодарность Ирине Паперно за ее щедрый интеллектуальный вклад в этот проект. А также большое спасибо Катерине Кларк, первой, кто познакомил меня и многих других с идеями антрополога Виктора Тёрнера в своей инновационной работе «Советский роман: история как ритуал», посвященной советским литературе и обществу. Очень многие помогали мне и при сборе исследовательского материала для осуществления этого проекта, и я не знаю всех поименно; могу лишь выразить глубокую признательность сотрудникам архива и администрации Дома-музея Максимилиана Волошина, Государственного архива Российской Федерации, Государственного литературного музея, Института мировой литературы, Архива Горького, Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук, Российского государственного архива литературы и искусства и Российского архива социально- политической истории за их доброе отношение и качественную организацию работы. Я также получила доступ к ряду личных архивов, в частности, к архиву Михаила Полонского и других, упомянутых далее. Спасибо всем тем, с кем я беседовала в про- Введение в трех частях Максимилиан Волошин и его кружок В течение всего дня можно наблюдать, как примерно в полутора километрах от городка по склону холма извивается тонкая цепочка паломников; в нерегулярном ритме крохотные черные фигурки то поднимаются вверх, то спускаются, то расходятся, то вновь соединяются. Если отправиться по этой тропе вслед за ними, она поведет вас вверх, к могиле Максимилиана Волошина — русского поэта, художника и культовой личности. Склон холма усыпан дикими цветами — приземистыми желтыми полевыми мальвами и бесконечно разнообразными крохотными голубыми и пурпурными цветами, но есть здесь и небольшие кочки, поросшие только травой; впрочем, если присмотреться, то можно увидеть в ней остатки стебельков сломанных или сорванных цветов. Последние шаги даются намного труднее, потому что подъем становится круче, и вы останавливаетесь, чтобы перевести дух и полюбоваться голубым блеском Черного моря, окинуть взглядом красноватые горы Карадага, а затем устремить взор на раскинувшийся внизу приморский городок Коктебель, где можно разглядеть крышу волошинского дома — который сам по себе является святыней, ежедневно притягивающей к себе десятки посетителей. На вершине вы увидите небольшие группки задумчивых людей, рассыпавшиеся по узкому гребню горы: вот девушки фотографируют друг друга на память у большой каменной плиты, под которой покоятся Волошин и его жена; вот пара в неоновых красно-желто-оранжевых спортивных костюмах; а вот — бабушка с внучкой: бабушка в пестром старомодном домашнем платье и дешевых белых шлепанцах, а ее спутница, Барбара Уоке р 14 голенастый и непоседливый подросток, скромно одета в простую рубашку и шорты. «Вот то, о чем ты мечтала!» — говорит своей подруге молодой человек в неоновой рубахе. И кладет желтую мальву поверх засохших полевых цветов, которыми усыпана могильная плита. Оба замирают на минуту, а затем отходят, чтобы обследовать опасный гребень холма. Высоко над ними стремительно носятся маленькие черно-белые пташки. Бабушка жестом приглашает внучку отдохнуть минутку на каменной скамье, установленной чуть ниже могилы, а затем они начинают спускаться по узкой тропинке, и бабушка то и дело сходит с нее, чтобы собрать растущую по краям душистую траву. Из лежащей далеко внизу долины долетают перекрывающие друг друга звуки пляжных дискотек — эй, Макарена! Падают несколько капель дождя. Когда же начинаете спуск вы, дождь усиливается, превращая тропинку в лоток с грязью, толстыми черными комками налипающей на обувь паломников. «Какая романтика!» — смеется одна из девушек, соскребая ее о камень. А потом все они внезапно исчезают за пригорками и скальными выступами в нижней части холма, разбредаясь по разным тропинкам, сбегающим к морю. И пусть паломники пытаются скрыть смущенные улыбки — дань приступу постсоветского цинизма, — они все равно приходят. Такую возможность предоставил им сам Волошин, пожелавший, чтобы его тело было погребено на вершине крутого холма, там, где он любил стоять, глядя на море. Думал ли он, что они будут тянуться сюда нескончаемой тонкой вереницей? Наверное, да. По крайней мере он надеялся на это, ибо он, хотя под конец жизни, конечно же, понимал, что не стал «вторым Пушкиным», как ему пророчили в детстве, приложил немало сил, чтобы запомниться как знаковая личность, оставившая след во времени, пространстве и истории той социальной группы, к которой принадлежал, — русской интеллигенции XX века. И в этом он преуспел, вопреки упорному противодействию советской власти, пытавшейся воспрепятствовать распространению славы о нем после его смерти в 1932 году. Эта слава распространялась долго и медленно, процесс начал набирать силу в 1950-е годы благода- Глава 1 Социокультурное происхождение Волошина Краткое повествование о детстве и юности Волошина, знакомящее с некоторыми лицами и темами C какой бы стороны ни подойти к Максимилиану Волошину, нас почти всегда ожидает встреча с женщиной. Первая из них — это, конечно же, его мать, Елена Оттобальдовна Глазер, родившаяся в обрусевшей немецкой семье, чьи предки переселились на восток в XVIII столетии, но при этом сохранили полустершееся ощущение своей принадлежности к немецкому этносу. Мы видим Глазеров на семейной фотографии 1860-х годов: пятеро взрослых и четверо детей, в центре — мать Елены Оттобальдовны, дама с темными, гладко зачесанными назад волосами и суровым взглядом, устремленным в точку справа от зрителя. Ее отец, крепкий, начинающий лысеть мужчина в очках и с моржовыми усами, сидит, а на его плечо опирается маленькая Елена, на снимке крайняя справа. Предвещающие расцвет ее необычной красоты через несколько лет тонкие брови, полные губы и маленький круглый подбородок выделяются на широком, почти квадратном лице Елены, свидетельствуя о ее добросердечии и изрядном самообладании [Купченко, Давыдов 1990: 160 (фото на вклейке)]. Здоровяк Оттобальд Глазер, отец Елены Оттобальдовны, служил инженером в Российском государственном телеграфном ведомстве. Александр Кириенко-Волошин, за которого Елена выйдет замуж в 16 лет, был юристом и членом киевской Граждан- Соц и окул ьт урн ое п ро и схож д ен и е Вол о ш и н а 53 ской и уголовной палаты. Таким образом, эти двое мужчин определяли тот общественный круг, в котором существовала Елена Оттобальдовна и в котором вскоре предстояло появиться на свет Максимилиану Волошину; этот круг состоял из специалистов среднего звена, в данный период относительно малочисленных, а также из ранних представителей той группы, которую сам Волошин впоследствии назовет «средними кругами либеральной интеллигенции» [Волошин 1990: 235]. И хотя обобщающие выводы о «средних кругах» следует делать с осторожностью, будет справедливо сказать, что в них высоко ценились образование и те возможности, которые оно открывало, однако присутствовали также некоторая неуверенность и беспокойство по поводу положения этого нового класса образованных людей в государстве и его места в истории. Многие в этих кругах также проявляли пылкую, осознанную любовь к высокой культуре, в том числе литературе, музыке и театру; в повседневной жизни они усердно культивировали эту любовь и в себе, и в своих детях, в частности, устраивая поэтические, музыкальные и театральные вечера. Елена Оттобальдовна с присущими ей добросердечностью, выдержкой и начинавшим проявляться живым характером рано продемонстрировала особую склонность к театральному маскараду, что вполне отвечало духу коммунитас, свойственному ее окружению. Вскоре после замужества, задолго до того, как модернистка Зинаида Гиппиус облачилась в брюки, намереваясь произвести эротический, декадентский эффект, она начала время от времени наряжаться в мальчишескую одежду — почти как «кавалерист-девица» Надежда Дурова, которая служила в царской армии и чьи мемуары были опубликованы в 1830-е годы. В классическом интеллигентском анекдоте, одной из тех полусплетен о личностях, которые встречаются в «воспоминаниях современников», Цветаева рисует нам такой образ Елены: когда она, одетая в штаны и рубашку похуже, стояла на лесенке и белила потолок в зале, зашедший к ним приятель мужа принял ее за его сына, а не жену. Впоследствии он был поражен, когда на одном из светских мероприятий встретил ее в юбке, и выдавил Глава 2 Русские символисты и их кружки Желанный гость Вернувшись в начале 1900-х годов из дальних путешествий, Волошин вскоре начал прокладывать себе путь в ту литературную среду, где, по его мнению, жизнь была наиболее кипучей — в среду русских символистов. В Париже у него к тому времени уже появилось несколько влиятельных друзей, среди которых были хозяйка французско-русского салона мадам Гольштейн и поэт- символист К. Д. Бальмонт. Эти друзья снабдили его рекомендательными письмами, в том числе и адресованным Брюсову, одному из наиболее успешных организаторов символистского движения и издателю символистского журнала «Весы» 1 . Через Брюсова Волошин получил доступ к мероприятиям символистов, а также к журналистике, став в дальнейшем парижским корреспондентом «Весов». Вскоре Волошин сделался популярной личностью в среде символистов, особенно в Москве, хотя поль2 ничуть не меньшей известностью и в Петербурге . Модернистское культурное движение, к которому стремился примкнуть Волошин, состояло из множества пересекающихся 1 В 1903 году Брюсов написал в своем дневнике: «У него [Волошина] были рекомендательные письма ко всем, к Мережковскому, Минскому, ко мне...» [Брюсов 1927: 130]. 2 В характерной сухой манере Брюсов продолжает: «В Петербурге он не очень понравился, но Москва носилась с ним почти три недели» [Брюсов 1927: 130]. Рис. 2. Максимилиан Волошин. Париж, 1905 год. Архив Вл. Купченко 3 и постоянно меняющихся кругов общения . Общим для этих группировок было прежде всего агрессивное сопротивление русскому реализму с его утилитарным взглядом на литературу как средство преобразования общества. Символисты провозглашали «искусство ради искусства», а не ради общества, и, исходя из этого общепризнанного положения, расходились по разным путям, отражавшимся в разнообразных взаимосвязанных ассоциативных сетях этого движения. В него входили и декадентское движение на ранней стадии, и театральное объединение «Мир искусства» А. Н. Бенуа и С. П. Дягилева, и кружок, сложившийся вокруг брюсовских «Весов», и религиозно-философский кружок З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского, и задорные «Аргонавты» А. Белого, и те, кто собирался в «Башне» Вяч. Иванова, — и это далеко не полный перечень участвовавших в нем более формаль3 Какие именно русские модернистские объединения следует относить к символистам, вопрос спорный; приводимое здесь конкретное разграничение основывается на общей картине символизма, представленной Эврил Паймэн. См. [Pyman 1994]. Глава 3 Волошин и модернистская проблема некрасивой поэтессы Наставник женщин Никогда больше Волошин не откроет свое сердце мастеру так, как открыл его Вячеславу Иванову, но, убедившись в потенциале этой роли, он скоро испытает собственные возможности в данном амплуа. Впрочем, Волошин-наставник оказался совсем другим. Опираясь на рано проявившееся в нем тонкое понимание более слабой женской половины интеллигентской семьи, он стал наставником женщин в мире, где менторство являлось прерогативой мужчин, а женщинам было трудно получить доступ на публичную арену. Процесс был длительным и непростым. Следуя по этому пути, он обнаружил, что ему вновь и вновь приходится задумываться о месте любви и сексуальности в наставничестве и профессиональной деятельности. Кроме того, он занялся исследованием модернистского жизнетворчества, на этот раз подойдя к нему по-новому — через маскарад и иллюзию. В ходе этой деятельности в отношениях Волошина с миром символистов возникает новая тема: сопротивление, более того, открытый вызов традиционным структурам власти, воздействие которых он продолжал испытывать на себе, а также видел, как они влияют на женщин, которых он поддерживал. Посредством своих новых менторских действий он в известном смысле восставал против системы, хотя эта революция была и странной, и ограни- Волош и н и м од е р н и стска я п робл е м а н ек р ас и во й п о этесс ы 115 ченной, и, возможно, не совсем преднамеренной. Однако даже в такой форме она была важным проявлением агентности, поскольку он впервые начал по-настоящему вмешиваться в свою культуру с целью осуществить ее преобразование. Тем самым он заложил фундамент для своего будущего коктебельского кружка, которому предстояло оформиться в качестве возрожденного, рафинированного проявления коммунитас в модернистском мире. Чтобы понять трудности положения женщин в мире символистов и то, что смог предложить им Волошин, далее нам необходимо рассмотреть определяемое структурой место, которое они занимали в тогдашней культуре литературного кружка. Парадокс этого положения заключался в том, что женщины как жены и матери часто были жизненно необходимы для поддержания эмоциональных и материальных основ кружкового общества, но им было весьма нелегко войти в него в качестве независимого мыслителя и писателя. Тех немногих, кому это удалось, например Зинаиду Гиппиус и Лидию Зиновьеву-Аннибал, как правило, поддерживал мужчина, являющийся их супругом, любовником или сожителем 1 . Так происходило потому, что в мире деловых связей кружка, открывавших мужчинам прямой переход из частной домашней сферы к сфере публичного самовыражения, для женщин такой переход оказывался гораздо более сложным. Учитывая относительно четкие границы их роли в обществе кружка, выход женщин за пределы своих традиционных амплуа ради обретения публичного признания казался странным и идущим вразрез с культурными традициями. Неприятие женских литературных амбиций распространялось даже на литературную критику и анализ текстов; в русском модернизме само понятие женщины-поэта могло рассматриваться как оскорбление хорошего вкуса. Как пишет в своей работе о Цветаевой Светлана Бойм, «поэтесса» по самой своей природе была недостойной, «бессознательной пародией» на поэта [Boym 1991: 194]. 1 Любопытным исключением из этого «правила» стала поэтесса Мирра Лохвицкая (1869–1905). См. [Pachmuss 1978: 85–92]. Глава 4 Кружок на даче в Коктебеле Закладывание основ Многие из гостей, приезжавших на лето к Максу, вспоминают 1 некоторые подробности своего прибытия на его дачу . «Я помню жаркое — серебро и синева — утро», — так, в духе пасторальной рапсодии, описывает свой первый приезд в Коктебель Анастасия Цветаева. Добираясь на извозчике от железнодорожного вокзала в Феодосии и продолжая размышлять о своих личных проблемах, преследовавших ее в Москве, младшая сестра Марины Цветаевой разглядывала пейзаж, раскинувшийся под послерассветным крымским небом: «И уже тянулась под растопленной лиловизной Максина киммерийская степь, холмистая, выжженная...» [Цветаева А. 2008, 1: 617]. В разгорающемся свете утра она увидела холмы, возвышающиеся над поселком: ...лошадки бегут по шоссе, пейзаж ярчает, просыпается из дали в близь, вспыхивает тенями, пластами света. Горы начинают кидать от себя тень, становятся частью дня, моей настоящей здесь жизни... <...> А навстречу — синева моря, побеждая помехи садов, невысоких и редких, где сверкают в солнце распахнутые окна домов! Проселочная дорога дрожит и прыгает под колесами, мелькают плетни; слева, далеко, образуя левый край бухты, гряда низких пепельно-желтых холмов. <...> Что-то снимает с души тяжесть... [там же: 618]. 1 Или, возможно, это просто стало традицией в их воспоминаниях? Глава 4 140 А потом извозчик неожиданно объявил: «Волошина дача? Приехали!» Ошеломленная и замешкавшаяся со своим багажом, Анастасия вышла у дачи, где к ней с распростертыми объятиями подлетели две фигуры. Первой из них была Марина, которая приехала на несколько недель раньше Анастасии, а вторая — это был мужчина — произвела на нее сильное впечатление: «Он стоял и так глубоко улыбался — как не умеют улыбаться люди. Молчал, голову набок: смотрел и радовался. Все понимал... — и я поняла, почему, еще подъезжая к его дому, я сбросила с плеч тяжесть: в этом доме жил... добрый дух...» [там же: 618–619]. Этот «добрый дух», о котором так восторженно отзывалась Цветаева, вовсе не был бесплотным. Вернее сказать, это был старательный и трудолюбивый Волошин, который летом 1911 года начал всерьез заниматься созданием своего кружка. Для этого в его распоряжении был целый ряд ресурсов и талантов, которыми предстояло распорядиться как следует. Прежде всего речь шла о глубоком понимании антиструктурной коммунитас, единстве в сопротивлении традиционным иерархиям модернизма и, возможно, некоторым аспектам самой интеллигентской культуры, которые он привнес в создание кружка, начинавшегося с небольшой группы довольно буйных, трудных юнцов. Смысл существования этому кружку придавал сам лидер коммунитас, вдохновенный и вдохновляющий. Именно на это могучее и в некотором роде загадочное чувство смысла ссылалась впоследствии Марина Цветаева, когда писала: «...мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большем круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 191]. Обстановка была исполнена благоговения и восторженности, и Волошин постоянно усиливал это ее качество своей привычной восприимчивостью к метафоре, маскараду и театральности. Посредством необременительных опытов с маской и идентичностью он продолжал укреплять свою репутацию в некотором роде бунтаря, утверждая себя теперь в качестве строителя сообщества, не признающего традицию и иерархию. Глава 5 Свои и чужие, сплетни и мифология: от коммунитас к сетевому узлу Судя по источникам, по мере того как в дачном кружке Волошина в течение последующих нескольких лет все больше усиливались черты структуры, первоначальное ощущение новизны и откровенного самопреобразования, столь тесно ассоциировавшееся с «обормотами», становилось все менее выраженным. Казалось, дух коммунитас улетучивался, и в кружке Волошина, если воспользоваться термином Тёрнера, начинали все явственнее проявляться черты «структуры», в нем становились заметны элементы русского интеллигентского кружка как традиционного сетевого узла интеллектуального и профессионального нетворкинга, ядра взаимодействия и профессионального развития. Здесь профессиональное развитие имело менее выраженный характер, чем в крупных городских центрах императорской Рос- сии; в конце концов, коктебельская дача была домом отдыха, предназначенным для того, чтобы отдыхать от напряженной городской жизни. И все же кружок Волошина имел или быстро приобретал некоторое сходство с домашними кружками как узлами профессионального нетворкинга, которые с середины предшествовавшего столетия объединяли образованную элиту. Например, он предоставлял внутренние площадки для профессионального самовыражения, такие как полуформальные домаш- Глава 5 170 ние поэтические чтения, а также обеспечивал возможность заявить о себе как о профессионале в обществе, поскольку члены волошинского кружка стали посещать местные публичные поэтические чтения, зачастую — коллективно; а иногда члены кружка принимали участие и в других местных интеллектуальных мероприятиях. И, конечно же, кружок предоставлял своим членам богатые возможности для знакомства друг с другом, обретения дружбы и взаимного доверия в условиях длительного совместного проживания, укрепления личных и профессиональных связей, которые поддерживались и зимой, когда участники кружка возвращались на север и вновь вступали в бой 1 . Семейный характер этого домашнего кружка также укрепился благодаря браку двух 2 «обормотов», Сергея Эфрона и Марины Цветаевой . Если летом 1911 года, на ранних стадиях существования кружка, Волошин доказал, что способен вызвать к жизни коммунитас, то теперь он стал больше полагаться на свои навыки нетворкинга. Постепенное превращение его кружка в более стабильное и традиционное социальное образование стало возможным благодаря его умению руководить кружком как сетевым узлом и таланту стимулировать, открывать возможности и поддерживать гармонию, необходимую для сохранения организации. Укреплялись некоторые из традиционных иерархий нетворкинга, освещенные в предыдущих главах, в частности верховенство Волошина как лидера кружка и второстепенная, но заметная роль Елены Оттобальдовны как его партнерши по приему гостей. Более устойчивый статус приобретали и его собственные подопечные, в особенности Марина Цветаева. Однако, возможно, из-за молодости этого кружка, рожденного в противостоянии 1 Хотя может показаться, что она была менее важна, но разрастающаяся библиотека Волошина, в которой имелись книги и журналы со всей Европы, также представляла собой одно из развлечений, которые традиционные наставники издавна предоставляли своим гостям для их интеллектуального и профессионального развития. 2 Впрочем, Волошин не слишком одобрял этот брак: «Свадьба Марины и Сережи представляется мне лишь “эпизодом” и очень кратковременным», — писал он матери (12 ноября 1911 года [Волошин 2003–2015, 9: 647]). Глава 6 Волошин черпает силу в страхе Создание новой сцены Вступив вместе со всей остальной Россией в военные годы — годы Первой мировой, революции и Гражданской войны, сильнее всего повлиявшей на Крым, — кружок Волошина лишился всех элементов игры, словно лоза, с которой опали листья, а обнажившийся ствол продемонстрировал стойкость и отчаянную жизнеспособность интеллигентских связей в стрессовой ситуации. Страх и голод, болезни и утраты постепенно уничтожат все периферические черты социальных связей Волошина; страдания заставят вернуться к структуре и традиции и на время сделают неактуальной коммунитас — хоть мифическую, хоть реальную. Точно так же качества, сделавшие Волошина инициатором и лидером коммунитас, утратят ценность как для него самого, так и для членов его кружка, в то время как на первый план выйдут его навыки добиваться социальной и экономической поддержки благодаря личным связям. В течение длительного времени он спокойно оттачивал эти более традиционные, прагматические навыки. Изначально они были сформированы его детским и юношеским опытом налаживания отношений в семье, а также отношений с государством (например, чтобы упростить себе поездку в Ташкент), и, естественно, поддерживались в умеренном тонусе в годы его деятельности как общественного лидера, несущего ответственность за материальные и организационные основы своего кружка. Теперь, в новых и быстро меняющих- В ол оши н ч ер п ает с и л у в стр ахе 187 ся обстоятельствах, он был вынужден совершенствовать эти навыки и использовать их для противодействия новым творческим ограничениям и для решения новых задач. Они стали не инструментом сопротивления литературным львам, но средством противостояния угрозе физического уничтожения как его самого, так и его последователей. Используя эти навыки, Волошин не просто выжил; благодаря своим связям к первым годам установления советской власти он создал себе репутацию влиятельной личности как на местном уровне, так и в расширяющем свою власть режиме, установившемся на севере. Этот новый статус послужил основой для возрождения его домашнего летнего кружка, хотя и на значительно изменившихся условиях. Он смог добиться этого благодаря тому, что в регионе и, по сути, в стране в целом происходили трансформация и перераспределение власти. Стремясь сохранить свое положение, Волошин быстрее других заметил этот переход и его последствия. В первую очередь ему требовалось оградить себя от непосредственной физической опасности; затем, как будет показано в этой и следующей главах (которые можно читать в качестве единого повествования и аналитического блока), ему были необходимы еда и кров. И удовлетворить эти потребности он мог через посредство ряда бюрократических структур. Сначала это были военные органы как белых, так и красных, для которых военная власть подразумевала возможность распоряжаться жизнью и смертью, передвижениями и доступом ко многим жизненно необходимым товарам и услугам. Затем, после того как красные начали одерживать все более решительные победы, они стали учреждать новые гражданские институты, призванные упрочить их власть над национальным достоянием, а также проводить политические, экономические и социальные преобразования. Из этих новых советских учреждений для Волошина наиболее важны были те, которые в спешном порядке создавались на основе более ранних военных органов красных для контроля над жизнью и деятельностью интеллигенции и опирались на их силу. Вскоре стало очевидно, что важным способом получения доступа к тем типам власти, которыми обладали эти бюрократиче- Глава 7 Волошин черпает силу в страхе (продолжение), а также более широкий контекст и результаты его деятельности Еда В раннесоветский период Волошин по-прежнему опирался на репутацию влиятельной личности, которую он создал себе во время Гражданской войны. Если сначала его целью было выживание в условиях физического насилия, то вскоре его внимание переключилось на другие, почти столь же насущные потребности: пищу и кров. Самой большой угрозой теперь стал голод. Стихотворение Волошина «Красная Пасха» живо передает жестокость тех первых советских зимы и весны 1920–1921 годов: Зимою вдоль дорог валялись трупы Людей и лошадей. И стаи псов Въедались им в живот и рвали мясо. Восточный ветер выл в разбитых окнах. А по ночам стучали пулеметы, Свистя, как бич, по мясу обнаженных Мужских и женских тел. Весна пришла Зловещая, голодная, больная [Волошин 1992: 93]. В ол оши н ч е р п а е т си л у в стр ахе ( п р од ол жен и е) 227 В эти месяцы общественная жизнь угасла как в доме Волошиных, так и в Коктебеле в целом. М. Н. Изергина, которую в 1921 году в поисках безопасности мать привезла в дом Макса, писала: В этот год Коктебель, несмотря на то, что в окрестных дачах на побережье жило много народа, дачевладельцев, был совершенно пустынен. Хотя у Макса в доме жили художники и семья Кедровых, но все были разобщены; все держались за свои пайки, как бы кто-нибудь чего не съел. У Макса никто не собирался, тем более что Макс был болен. <...> Пра была тоже больна... [Изергина 1990: 457]. Это описание особенно примечательно тем, что ни Мария Изергина, ни ее мать, ни маленькая сестра не получали пайки. «Мы очень голодали», — рассказывает она, рисуя нам картину дома, находящегося в такой отчаянной ситуации, что двое детей оставались голодными, тогда как остальные избегали их из страха, как бы дети не попросили, чтобы им дали поесть [Волошин 1990: 456]. Похоже, что мало кто из интеллигентов пережил кризис 1920–1921 годов без ущерба для здоровья. Как рассказывает в своих воспоминаниях Изергина, в этот период и Макс, и Пра сильно болели, лишь ненадолго покидая свои комнаты. Макс так до конца и не поправился, а Пра скончалась в январе 1923 года в возрасте 73 лет. Однако Волошин не мог позволить себе разлеживаться в постели: ему вновь требовалось пустить в ход свои связи, чтобы добыть еду и, возможно, лекарства. Дошедшие до нас документы, собранные им после возвращения большевиков с их разросшейся бюрократией, рассказывают нам, как он этого добивался, одновременно продолжая укреплять свою способность хотя бы в малой степени держать ситуацию под контролем, сохраняя свой крошечный, но жизненно важный локус агентности или силы. Большевики пришли в ноябре 1920 года. Самое позднее к январю 1921 года Волошин получил от Отдела искусства Феодосийского Отдела народного образования назначение на должность заве- Глава 8 Внутри советского кружка Волошина: живучесть структуры, сохранность антиструктуры Внутри советского кружка Волошина: живучесть структуры... Новое партнерство по приему гостей Многое осталось привычным, когда летом 1924 года заработал новый радушный советский кружок Волошина. Как и прежде, приехало много новых гостей; как и прежде, среди них были представители всех слоев интеллигенции: художники, ученые, артисты балета, инженеры, археологи и многие другие, а дополняло их весьма заметное число писателей. Пейзажи тоже остались прежними, и Волошин все так же радовался, бродя по окрестностям, хотя, по общему мнению, теперь он преодолевал меньшие расстояния и меньше разговаривал во время таких походов: сказывались последствия болезни, довершившей ущерб здоровью, нанесенный Гражданской войной. Возобновились вечерние посиделки на крыше или в просторной студии, на которых как знаменитым, так и менее знаменитым постояльцам Волошина предоставлялась возможность участия в литературно-художественных дискуссиях. В центре жизни этого дома по-прежнему оставалась поэзия. Волошину не только удавалось привлечь к себе крупных поэтов, но и его собственная репутация как поэта выросла во многом благодаря стихам, написанным им в то время, когда Россия была Глава 8 262 Рис. 16. Максимилиан Волошин с группой гостей. Коктебель, 1920-е годы. Архив Вл. Купченко охвачена войной. Эти стихи, как и домашние стишки, много лет назад сочиненные им для «обормотов», способствовали созданию духа общности, но теперь это была общность в более широком смысле, поскольку домашняя аудитория Волошина искала смысл в ужасном опыте, который они недавно пережили как русские и как представители интеллигенции. Не то чтобы Волошин забросил региональную и бытовую поэзию; свое возросшее мастерство он продолжал оттачивать, создавая и декламируя стихи о Крыме и о своем доме. Его стихотворение «Дом поэта» (1926) начинается такими словами: Дверь отперта. Переступи порог. Мой дом раскрыт навстречу всех дорог [Волошин 1992: 166]. Его старания, направленные на воссоздание процветающего домашнего интеллигентского сообщества, не пропали даром, особенно для молодежи и детей, многие из которых впоследствии Глава 9 Распад патронажной сети и смерть Волошина Один из гостей Волошина, Корней Чуковский, в 1923 году отмечал в своем дневнике, что некоторые жители Коктебеля испытывали к Волошину сильную неприязнь. Этот антагонизм отражал сохранность еще одной дореволюционной культурной модели: иногда у Волошина складывались враждебные отношения с некоторыми соседями. «Интересно, что соседи и дачники остро ненавидят его. Когда он голый проходит по пляжу, ему кричат вдогонку злые слова и долго возмущаются “этим нахалом”. — “Добро бы был хорошо сложен, а то образина!”— кудахтают дамы» [Чуковский К. 1991: 248]. За несколько лет до этого Волошин вызвал негодование местных болгар тем, что носил длинные туники, не поддевая под них штаны; позже несоблюдение формальностей на пляже им и его гостями навлекло на него гнев таких благопристойных дачников, как певица М. А. Дейша-Сионицкая. Подобная напряженность сохранялась и после революции, хотя не совсем ясно, кем были эти послереволюционные «соседи и дачники». Как бы то ни было, в Коктебеле Волошин и его многочисленные летние постояльцы продолжали оставаться непопулярными. Его не любили не толь- ко оскорбленные дамы, но и, что было намного важнее, те, кого он неоднократно называл «местными властями» или «властями на местах». По-видимому, «местные власти» выражали особое неудовольствие по поводу его летней колонии. Один из ранних признаков усиливающихся трений содержится в письме, написанном Волошиным Каменеву в 1924 году: Глава 9 288 Местные власти [поселковые и районные] сами стали эксплуатировать Коктебель как курорт и усмотрели во мне неприятного конкурента. <...> В истекающем году было сделано несколько попыток уничтожить К<октебельскую> Х<удожественную> Колонию путем произвольных обложений и налогов. <...> Мне предлагалось в ультимативной форме немедленно выбрать «промысловый патент на содержание гостиницы и ресторана»... под угрозой выселения всех «жильцов» и запечатания дома [Волошин 2003–2015, 12: 859]. В поисках защиты со стороны государства, продолжает Волошин, он обратился в КрымЦИК (Крымский центральный исполнительный комитет). К сожалению, привлечение более влиятельных сторонних лиц только еще больше разозлило «власть на местах»: А когда Крым-ЦИК заступился за меня и признал обложение незаконным, это воспринималось [властями на местах] как оскорбление и создавало вокруг ту напряженную атмосферу, в которой ежеминутно ждешь, откуда и в какой плоскости будет сделано новое нападение. <...> Поэтому я обращаюсь к Вам, Лев Борисович, как к лицу, которому понятны и дороги интересы русской литературы и искусства, с просьбой стать патроном Коктебельской Художественной Колонии и дать мне право обращаться к Вам за защитой в критические моменты ее существования [там же, 12: 859–860]. Если это письмо и было отправлено Каменеву, то нет никаких признаков того, что Каменев на него ответил; Волошину пришлось довольствоваться мандатом от Луначарского и той защитой, которую он мог получить в Крыму. Та же проблема снова возникла в сентябре 1928 года: он написал гневное заявление в Крымское отделение Наркомпроса, жалуясь на слухи, будто 6 октября его выселят из дома как «нетрудовой элемент». Он объяснил такую агрессивность со стороны «местных властей» их желанием заработать деньги, сдавая в аренду принадлежащие Заключение Момент истины для литературной интеллигенции наступил в апреле 1932 года, когда все крикливые и склочные литературные 1 кружки попали под запрет и началась масштабная реорганизация и централизация русской литературной жизни в Союз советских писателей, официальной датой создания которого считается 1934 год. Это был уникальный процесс: оргкомитет Всероссийского союза советских писателей (предшественника Союза писателей СССР 1934 года) собрался, чтобы организовать ликвидацию имущества всех советских институтов, связанных с литературной жизнью и ее проявлениями, включая большие и малые литературные кружки и клубы, издательства и журналы, и заложить материальные основы литературной жизни на новом централизованном фундаменте. Протоколы заседаний этого комитета, состоявшихся в мае — июне 1932 года, свидетельствуют о масштабности задач и ощущении могущества, от которых 2 захватывает дух . В президиум оргкомитета вошли некоторые известные советские писатели, в том числе Вс. В. Иванов, Л. М. Леонов, Ф. И. Панфёров, Н. С. Тихонов и Л. Н. Сейфуллина; в лице Иванова и Тихонова были достойно представлены «Серапионовы братья» Горького, которому и в дальнейшем предстояло сыграть большую роль в деятельности Союза писателей и в жиз- ни советской литературной общественности. 1 Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», 23 апреля 1932 года [Фогелевич 1936: 50]. 2 РО ИРЛИ. Ф. 521. Оп. 42. Протоколы трех заседаний Президиума Организационного комитета Всероссийского союза писателей, 25 мая, 7 июня и 10 июня 1932 года. З ак л ю ч ен и е 297 Была проведена реорганизация редакций, ликвидированы или объединены журналы. Важная роль принадлежала «материальнобытовому» подкомитету, в чьи задачи входила организация строительства жилых домов в Москве; строительство дач; строительство Дома литераторов, в котором должны были располагаться библиотеки, консультативно-информационное бюро, клуб, офисы, конференц-залы и детский сад; строительство Дома творчества за пределами городской черты Москвы; улучшение снабжения; совершенствование медицинского обслуживания и домов отдыха; улучшение «социально-правового» положения писателей; и, наконец, рутинная, практическая задача в связи с планируемым упразднением литературных организаций — контрольная проверка и поглощение имущества и денег ликви3 организаций . Это был последний шаг по включению литературной интеллигенции в структуру — специфически русскую структуру — после многих лет ее существования на периферии российской политики в антиструктурных или комбинированных антиструктурноструктурных общественных образованиях. Русская литературная интеллигенция была полностью включена в советскую систему через Союз писателей СССР и обрела бюрократизированную государственную идентичность, какой она никогда не имела в иерархической сословной системе царского режима. Она должна была служить государству, поддерживая его идеологические и иные цели, а взамен получать социальное обеспечение и льготы, преимущественно через администрацию Союза писателей СССР. Получаемые привилегии могли быть самыми разнообразными, от питания в специальных столовых до услуг домработниц. Наиболее важными среди них были групповые формы проживания, такие как дома отдыха и дома творчества, включая подмосковный дачный поселок Переделкино (основанный по указанию Горького как средство объединения литераторов и создания превосходных условий труда для избранных представителей литературного 3 Там же Протокол заседания Президиума Организационного комитета Всероссийского союза писателей, 10 июня 1932 года. Источники Государственные архивы Д-ММВ — Дом-музей Максимилиана Волошина ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации ГЛМ — Государственный литературный музей ИМЛИ — Институт мировой литературы, Архив Горького РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства — Российский государственный архив социально-политической истории РО ИРЛИ — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук Частные архивы Владимира Купченко Константина Поливанова, принадлежит его внуку, Константину Михайловичу Поливанову Елизаветы Полонской, принадлежит ее сыну, Михаилу Полонскому Беседы С Владимиром Купченко, 27 марта 1992 года С Идой Наппельбаум, 29 марта 1992 года С Михаилом Поливановым, 19 марта 1991 года С Анастасией Поливановой, 20 мая 1992 года С Мирэль Шагинян, 12 июня 1992 года С Андреем Трухачевым, 18 марта 1992 года С Анастасией Цветаевой, 2 марта 1992 года И сто ч н и к и 309 Чуковский Н. 1990 — Чуковский Н. К. Из книги «Литературные воспоминания» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 620– 622. Шанько 1990 — История Черубины. (Рассказ М. Волошина в записи Т. Шанько) // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 179–194. Шмелева 1990 — Шмелева Т. В. Навечно в памяти и жизни // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 469–488. Эренбург 1990 — Эренбург И. Г. Из книги «Люди, годы, жизнь» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 339–347. Библиография Азадовский, Максимов 1976 — Азадовский К. М., Максимов Д. Е. Брюсов и «Весы» // Литературное наследство. Т. 85. М.: Наука, 1976. Алексеева, Голдберг 2006 — Алексеева Л. М., Голдберг П. Поколение оттепели / пер. З. Е. Самойловой. М.: Захаров, 2006. Анненков 1983 — Анненков П. В. Замечательное десятилетие. 1838–1848 // Анненков П. В. Литературные воспоминания. М.: Художественная литература, 1983. С. 121–367. Бабореко 1956 — Из переписки И. А. Бунина / публ. и прим. А. К. Бабореко // Новый мир. 1956. № 10. С. 197–211. Бахтин 1990 — Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. Белый 1923 — Белый А. Воспоминания об А. А. Блоке // Эпопея. 1923. № 4. Июнь. 156–157. Белый 1990 — Белый А. Начало века. М.: Художественная литература, 1990. Бердяев и др. 1909 — Бердяев Н. А., Булгаков С. Н., Гершензон М. О. и др. Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М.: типография Саблина, 1909. Блок 1979 — Блок Л. Д. И были и небылицы о Блоке и о себе. Бремен: Кафка-пресс, 1979. Болховитинов 1953 — Болховитинов В. Н. Александр Григорьевич Столетов (1839–1896). М.: Молодая гвардия, 1953. Бродский 1955 — М. Горький в воспоминаниях современников / Н. Л. Бродский. М.: ГИХЛ, 1955. Бродский 2001 — Литературные салоны и кружки: первая половина XIX века / Н. Л. Бродский. М.: Аграф, 2001. Брюсов 1927 — Брюсов В. Я. Дневники. 1891–1910 / подг. к печати М. И. Брюсова. М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1927. Брюсов 1998 — Брюсов В. Я. Неизданное и несобранное. М.: Ключ, 1998. Б и бл и о г р аф и я 323 Yaney 1973 — Yaney G. The Systematization of Russian Government: Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711– 1905. Urbana: University of Illinois Press, 1973. Yedlin 1999 — Yedlin T. Maxim Gorky: A Political Biography. Westport, Conn.: Praeger, 1999. Zoe 1991 — Zoe M. L. Redefining the Intellectual’s Role: Maksim Gorky and the Sreda Circle // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton Univ. Press, 1991. P. 288–307. Предметно-именной указатель Номера страниц, выделенные курсивом, относятся к иллюстрациям Абрамцево 34 агентность/способность действовать 17, 21, 50, 115, 227 Айвазовский Иван Константинович 210, 211 Алексеева Людмила Михайловна 301 амазонки 166 Американская администрация помощи (ARA) 229, 230, 249, 250 анекдот, анекдоты 45, 53, 125, 133, 160, 171, 184 Анненков Павел Васильевич 40−42 Анненский Иннокентий Федорович 125 антропософия, антропософы 87, 93, 120, 164, 192 антикапитализм (антикоммерциализм) 37 Аполлон, журнал 88, 125−128, 130−134, 145, 175, 272, 284 Аренс Лидия Аполлоновна 265, 294 Аргонавты 76, 86, 87 Бальмонт Екатерина Алексеевна 80−84, 91, 93, 94, 102, 123 Бальмонт Константин Дмитриевич 75, 80−84 Белинский Виссарион Григорьевич 40, 41, 77 Белый Андрей (Бугаев Борис Николаевич) 20, 46, 47, 76, 84−86, 101, 282, 283 Бенуа Александр Николаевич 76, 101 Благотворительный фонд Павловой 230 Блок Александр Александрович 119, 133, 247 Богаевский Константин Федорович 108, 113, 172, 181 большевиков партия, большевик(и) 188, 195, 196, 198, 200, 204−207, 209, 211−216, 218, 219, 227, 229, 231, 233−235, 246, 252, 278, 279, 298 и коммунитас 277−279 Бойм Светлана Юрьевна 115, 122 Список иллюстраций 1. Максимилиан Волошин в детстве с матерью, Е. О. КириенкоВолошиной. Архив Вл. Купченко. 2. Максимилиан Волошин. Париж, 1905 год. Архив Вл. Купченко. 3. Анна Рудольфовна Минцлова. Париж, 1905 год. Архив Вл. Купченко. Маргарита Сабашникова и Максимилиан Волошин в день свадьбы, 1906 год. Архив Вл. Купченко. 5. Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал и В. К. Шварсалон. Загорье, 1907 год. Архив Вл. Купченко. 6. Аделаида Герцык с сыном Никитой, 1915 год. Архив Вл. Купченко. 7. Маргарита Сабашникова, фрагмент. Архив Вл. Купченко. 8. Елизавета Дмитриева, она же Черубина де Габриак, фрагмент. Архив Вл. Купченко. 9. Максимилиан Волошин и «обормоты», Коктебель, 1911 год. Архив Вл. Купченко. 10. Окрестности Коктебеля, рисунок чернилами Максимилиана Волошина, 1921 год. Архив Вл. Купченко. 11. Осип Мандельштам, 1909 год. Архив Вл. Купченко. Архив Вл. Купченко. Владислав Ходасевич, 1913 год. Архив Вл. Купченко. 13. Кафе «Бубны», 1912–1913 годы. Архив Вл. Купченко. 14. Максимилиан Волошин, автопортрет, 1918 год. Архив Вл. Купченко. Максимилиан Волошин с матерью, Е. О. Кириенко-Волошиной. Коктебель, 1922 год. Архив Вл. Купченко. 16. Максимилиан Волошин с группой гостей. Коктебель, 1920-е годы. Архив Вл. Купченко. Барбара Уоке р 334 17. М. С. Волошина и Максимилиан Волошин. Коктебель, 1925 год. Архив Вл. Купченко. 18. Максимилиан Волошин и его дом в Коктебеле, 1931 год. Архив Вл. Купченко. 19. Посмертная маска Волошина. Коктебель, 1932 год. Архив Вл. Купченко. М. С. Волошина на могиле мужа. Коктебель, 1934 год. Архив Вл. Купченко.