Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
М Нонна арченко Б ыт и нравы пушкинской эпохи история/география/этнография М Нонна арченко Б ыт и нравы пушкинской эпохи Издательство «Ломоносовъ» Москва • 2016 УДК 94(47).072-073 ББК 63.3(2)47 М30 Составитель серии Владислав Петров Иллюстрации Ирины Тибиловой © Морозова А. Г., правообладатель, 2016 ISBN 978-5-91678-337-7 © ООО «Издательство «Ломоносовъ», 2016 Быт как явление культуры П очему Татьяна Ларина, написавшая Онегину письмо с объяснением, рискует своей честью? Почему Онегин, не желая на дуэли убивать Ленского, выстрелил первым? Что такое бал и чем он похож на парад? Почему именитые люди считали неприличным ездить в наемной карете и когда они перестали обращать на это внимание? Когда на дверце кареты изображали два герба и что это значило? В каком порядке гости усаживались за стол во время званого обеда? И почему в порядочном обществе считалось неприличным явиться на утренний визит в бриллиантах? Все это мелочи быта, но без них многое непонятно в произведениях Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого. Это наша история — уже поэтому быт наших предков нам интересен. Это история культуры — а в ней нет мелочей. Культура — построение многоярусное. И если высшее ее проявление — искусство, Быт и нравы пушкинской эпохи 6  то «культура быта» — ее фундамент, кирпичи, из которых здание строится. Человек начинает обучаться искусству поведения в обществе с детства, как родному языку, и обычно не отдает себе отчета в том, каким огромным количеством навыков — «слов» этого культурного языка — он овладевает. Это естественный путь развития. Но есть случаи, когда человек должен вести себя особенным образом, когда каждый его жест приобретает особое значение: например, в церкви, на дипломатическом приеме или во дворце. Перед нами ритуальное поведение, и правилам такого поведения человек учится как иностранному языку — нарушать «грамматику» этого поведения нельзя, даже опасно. В истории бывают времена, когда резко меняется весь строй жизни общества, и тогда даже бытовому поведению приходится учиться как ритуальному. В России такой крутой поворот связан с именем Петра I. В своем стремлении повернуть страну лицом к Европе царь-преобразователь железной рукой вводил чужеземные обычаи. Заучивать новые правила помогала книга «Юности честное зерцало». Бытовое поведение перестало быть нейтральным. Потом Павел I запретил носить круглые шляпы — эти моды шли из Франции, казнившей своего короля, и в России воспринимались как революционные. А Николай I преследовал эспаньолки как недопустимое проявление вольнодумства… XVIII веке все понимали язык тафтяных мушек, которые наклеивали на лицо, — при помощи мушек и веера, которым их прикрывали или обнаруживали, кокетки могли объясниться в любви или проявить свою суровость. А «язык цветов» переписывали в альбомы еще и в конце XIX века. Замужняя дама надевала платье цветов мундира своего мужа, а по составу публики, которая гуляет по Невскому проспекту, можно довольно точно определить время дня. Все эти особенности быта, отделенного от нас двумя столетиями, — чужой язык, он требует расшифровки. «Говорить о поэтике бытового поведения — значит утверждать… что определенные формы обычной, каждодневной деятельности были сознательно ориентированы на нормы и законы художественных текстов и переживались непосредственно эстетически, — пишет Ю. М. Лотман в статье “Поэтика бытового поведения в рус-   Парад 7 ской культуре XVIII века”. — Если бы это положение удалось доказать, оно могло бы стать одной из важнейших типологических характеристик культуры изучаемого периода». Парад П етербург просыпался рано. В пять часов утра загорались окна царского кабинета, а офицеры начинали подготовку к ежедневному вахтпараду, который при Павле Петровиче стал уже явно государственным делом. Так, любезный мой Гораций, Так, хоть рад, хотя не рад, Но теперь я муз и граций Променял на вахтпарад… — писал поэт Е. А. Баратынский. Вахтпарад — это ежедневная смена караула. В екатерининское время — капральское дело, но Павел I сам ежедневно присутствовал на церемонии, наблюдая за тщательностью выправки, за стройностью рядов и четкостью выполнения команд. Император строг: «До меня доходит, что господа офицеры гвардии ропщут и жалуются, что их морожу на вахтпарадах. Вы сами видите, в каком жалком положении служба в гвардии, никто ничего не знает, каждому надо не только толковать, показывать, но даже водить за руки, чтоб делали свое дело». Евграф Федотович Комаровский, впоследствии, при Александре I, одно из первых лиц империи, а при Павле прапорщик Измайловского полка, вспоминал: «Образ нашей жизни офицерской совсем переменился: при императрице мы помышляли только, чтобы ездить в общество, в театры, ходить во фраках, а теперь с утра до вечера на полковом дворе; и учили нас всех, как рекрут». Ахти-ахти-ахти, — попался я впросак: Из хвата егеря я сделался пруссак. И, каску променяв на шляпу треугольну, Веду теперь я жизнь и скучну, и невольну. На место, чтоб идти иль в клоб, иль в маскарад, Готов всегда бежать к дворцу на вахтпарад. Быт и нравы пушкинской эпохи 8  Так «жаловался» Сергей Никифорович Марин, офицер и поэт, прославившийся остроумными эпиграммами и пародиями. Он, храбрый офицер, был на несколько месяцев разжалован в солдаты только за то, что при параде сбился с ноги перед Зимним дворцом. Император гневлив: за плохо начищенную амуницию или недостаточно вытянутый носок ноги при разводе можно попасть в крепость, в Сибирь, солдат били палками. Н. Я. Эйдельман приводит вспоминания одного из современников: «Случалось, что, вырвав эспантон у офицера, Павел сам проходил мимо него, как бы испытывая хладнокровие присутствующих, которые должны были сохранять серьезный вид, глядя на эту смешную фигуру, юродствующую с каким‑то убеждением и во всей силе неукротимой воли». Смешно? Нет, людям страшно. Офицеры, отправляясь на утренний ежедневный развод, прощались с близкими и клали за пазуху кошелек с деньгами, чтобы в случае неожиданной ссылки не остаться без копейки. Впрочем, иногда все оканчивалось благополучно — и это тоже было в духе павловского царствования… Рассказывали анекдот, как однажды при разводе Павел I, прогневавшись на одного гвардейского офицера, закричал: —  В армию, в гарнизон его! Исполнители подбежали к офицеру, чтобы вывести его из строя. Убитый отчаянием офицер громко сказал: —  Из гвардии да в гарнизон! Ну, уж это не резон!.. Император расхохотался. —  Мне это понравилось, господин офицер, — сказал Павел, — прощаю вас. По мысли Павла, чтобы управлять самодержавно Россией, надо было предельно регламентировать жизнь, точно определить место каждого россиянина, заставить каждого быть колесиком и винтиком большого государственного механизма, работающего четко и точно, как часы. Начало этому положил еще Петр I: Санкт-Петербург пробуждался по барабану, по этому знаку солдаты приступали к учению, а чиновники бежали в департаменты. Павел I имел обыкновение вставать в три-четыре часа утра. Тогда же должны были начинать работу в департаментах — вся Россия подчинялась режиму императора. В Петербурге регламенту подчинялось все. Ули-   Парад 9 цы строго выравнивали по линейке, и горе хозяину, который строил свой дом, отступя от «красной линии», у него могли попросту с почти оконченной постройки снять крышу и заставить все переделать. Фасады домов и дворцов тоже имели узаконенные образцы, даже цвет, в который красили дома, был строго предписан сверху. И все это стройное здание венчала фигура императора. Он самолично, в торжественных случаях в короне и императорской мантии, принимал парад, являя своею персоной России зрелище божества, олицетворение самодержавной власти, строго наблюдающей за порядком. жизнь государства оказалась под неусыпным контролем императора. Даже дома, в частной жизни, граждане должны были чувствовать себя под стеклянным колпаком. Говорят, игры часто обнаруживают самую суть мировоззрения. У Павла была такая «взрослая» игра: он заказал изготовить модель Санкт-Петербурга — так, чтобы не только улицы, площади, но и фасады домов и даже их вид со двора были представлены с буквальной геометрической точностью. Теперь он мог в подробностях «моделировать» быт своих подданных. А вот несколько распоряжений императора, датированных 1799 годом — годом рождения Пушкина: 18 февраля. Запрещение танцевать вальс. 2 апреля. Запрещение иметь тупей, на лоб опущенный. 6 мая. Запрещение дамам носить через плечо разноцветные ленты наподобие кавалерских. 17 июня. Запрещение всем носить широкие большие букли. 12 августа. «Чтобы никто не имел бакенбард». 4 сентября. Запрещение немецких кафтанов и «сюртуков с разноцветными воротниками и обшлагами; но чтоб они были одного цвета». 28 сентября. «Чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали». ноября. Запрещение «синих женских сюртуков с кроеным воротником и белой юбкой». Казалось бы, какое дело императору до кроеных воротников или тупея — взбитого из волос кока над лбом, отличительной черты модников того времени? Но для Павла не было мелочей! Александр Дюма, знаменитый автор «Трех мушкетеров», посетил Россию в конце 1850‑х годов. Он, конечно, Быт и нравы пушкинской эпохи 14  Бедный майор был в отчаянии. Фельдмаршал, разгуливая таким образом, возвратился в свою ставку, где уже вся свита ожидала его. Майор, умирая со стыда, очутился посреди генералов, одетых по всей форме. Румянцев, тем еще недовольный, имел жестокость напоить его чаем и потом уж отпустил, не сделав никакого замечания. А. С. Пушкин. Table-talk Проездом через Варшаву отправился (А. П. Офросимов, известный острослов. — посмотреть на развод. Великий князь КонстанН. М.) Павлович заметил его, узнал и подозвал к себе. —  Ну, как нравятся тебе здешние войска? — спросил он его. —  Превосходны, — отвечал Офросимов. — Тут уж не видать клавикордничья. Как? Что ты хочешь сказать? —  Здесь не прыгают клавиши одна за другою, а все движется стройно, цельно, как будто каждый солдат сплочен с другими. Великому князю очень понравилась такая оценка, и смеялся он применению Офросимова. П. А. Вяземский. Старая записная книжка И бал блестит во всей красе… В Петербурге день начинался парадом (или просто службой) и оканчивался холостой пирушкой, в театре, в клубе или, наконец, на балу. Бал — это совершенно особенное событие в жизни человека XIX века. Для юной девушки, которую только начинали вывозить, это повод для волнений: там ее увидят в красивом бальном платье, и будет много света, и она будет танцевать, и тогда все узнают, какая она легкая, грациозная… Вспомните первый бал Наташи Ростовой! К балу готовятся — ведь это целый спектакль. Прежде всего — наряд. «Китти облачила меня в белую атласную юбку, поверх нее надела креповое платье с великолепной турецкой отделкой, — писала о своем первом бале, который был устроен 31 декабря 1805 года у московского генерал-губернатора, англичанка Марта Вильмот, гостившая у княгини Дашковой. — Шлейф платья был закреплен наверху… но вместо ленты через плечо шла такая же, как на платье, отделка с блестящей золотой кистью, которая свисала с плеч до того изя щно, что даже князь Барятинский, которому 65 лет, явился   И бал блестит во всей красе… 15 на другой день к княгине с комплиментами по этому поводу, причем с самым серьезным видом». Бал — это волшебное время. При строгой построенности бал допускает массу вариантов, неожиданных поворотов, и чем дольше он длится, тем больше свободы, тем веселее танцы. Верней нет места для признаний И для вручения письма, — замечает Пушкин в «Евгении Онегине». В 1825 году в газете писали: «Охотники до танцованья имели множество случаев удовлетворить своему вкусу. Во многих богатых домах бывают в назначенные дни в неделю вечера: в иных танцуют при звуках фортепиано; в некоторых при небольших оркестрах. Званых блестящих балов я насчитал до шести в этом январе: все высшее общество, дипломатический корпус, господа офицеры гвардии, придворные чиновники и статские отличные чинами и родами составляли блестящие собрания. Но первое украшение балов — прелестный пол, и я слыхал от знаменитых и просвещенных иностранцев многие похвалы красоте и любезности петербургских дам». Кружатся дамы молодые, Не чувствуют себя самих; Драгими камнями у них Горят уборы головные; По их плечам полунагим Златые локоны летают; Одежды легкие, как дым, Их легкий стан обозначают. Вокруг пленительных харит И суетится и кипит Толпа поклонников ревнивых; Толкует, ловит каждый взгляд: Шутя, несчастных и счастливых Вертушки милые творят. Е. А. Баратынский. Бал Бальный сезон начинался поздней осенью и разгорался зимой, когда столичные дворяне возвращались из своих усадеб, Быт и нравы пушкинской эпохи 28  всех мамаш на платформах к потолку, где они оставались во все * время бала и только a vol d’oiseau могли наблюдать за танцующими. Замечательные чудаки и оригиналы Маскарад В 1830 году В. В. Энгельгардт открыл в своем доме впервые в России публичные балы и маскарады. Попасть на них было нетрудно, нужно было только купить билет и иметь маскарадный костюм. Кого только здесь не встретишь! Газета «Северная пчела» писала: «Теперь мы можем сказать, что ни одна столица в мире, включая Париж и Лондон, не имеет такого великолепного публичного заведения… В доме В.  В.  Энгельгардта всюду паркет отличнейший, карнизы раззолоченные, потолки расписаны искуснейшими художниками, камины мраморные и бронзовые, стены или расписаны искусно, или сделаны под мрамор. Бывшая филармоническая зала представляет совершенство вкуса и великолепия… Каждая комната имеет свой особенный характер. Готическая комната расписана во вкусе средних веков; Военная — арматурами; Китайская обита великолепнейшими китайскими тканями, имеет выгнутый потолок с змеями и китайской живописью… Прибавьте к этому великолепные и соответствующие каждой комнате мебели, зеркала, богатые люстры… При этом не забыты и удобства. Тут же находятся боковые комнаты для туалета, теплые переходы и обширные сени… Многие жаловались, что при разъезде из Филармонической залы было тесно. Ныне три входа. Не упущено ничего из виду для доставления публике всевозможных удобств». Маскарад — это раскрепощение, игра, в которой все невозможное становится возможным. Это разлом всех перегородок — сословных, имущественных, это отдых от бесконечно нормированного быта, немало утомлявшего общество. Маска уравнивает всех. Здесь светская дама может танцевать с мелким чиновником, которого никогда не приняли бы * С высоты птичьего полета (фр.).   Маскарад 29 в ее доме, а именитый щеголь — флиртовать с дамой полусвета. Временами в дом Энгельгардта на маскарад являлся сам император в сопровождении своего семейства. Они входили в зал без масок, оставались недолго, на это время все как‑то замирало, становилось чопорным, а после их отъезда веселье возобновлялось с новой силой. Множество роскошно и разнообразно убранных комнат позволяли обществу то уединяться, то снова попадать в толчею, создавали фантастическое маскарадное пространство. Правда, из‑за неразборчивости публики считалось, что порядочной женщине здесь не место, но так велик соблазн! В «Маскараде» Лермонтова Маска говорит: Но ежели я здесь, нарочно с целью той — Чтоб видеться и говорить с тобой; Но если я скажу, что через час ты будешь Мне клясться, что вовек меня не позабудешь, Что будешь рад отдать мне жизнь свою в тот миг, Когда я улечу, как призрак, без названья, Чтоб услыхать из уст моих Одно лишь слово: до свиданья!.. Злые языки передавали, будто императрица, переодевшись в домино, возвращалась сюда инкогнито. Женщину привлекали рискованные приключения. Никому не известная маска могла себе позволить поведение, недопустимое строгим светом, даже рискованные шутки и признания, волнующие кровь… Под маской все чины равны, У маски ни души, ни званья нет, — есть тело. И если маскою черты утаены, То маску с чувств снимают смело. Как всякая игра, маскарад имеет свои правила и свое так называемое игровое пространство и время. Время — от Святок до Великого поста (во время поста прекращались все публичные увеселения, разрешались только филармонические концерты серьезной музыки); пространство — бальные залы, украшенные по такому случаю особенным образом. Правила игры, которые никто из участников не мог нарушить — ина-   В театральных креслах 37 скливо обратившего взор к веку XVIII, веку галантных приключений, возвышенных чувств, веку разума и маскарадных дурачеств. Маскарад был чрезвычайно великолепен; более двух тысяч человек было в богатых костюмах и домино. Большая длинная овальная галерея к одной стороне огорожена была занавесом, а в другом конце сделан был оркестр пирамидою, убранный с великим вкусом; было более ста музыкантов с инструментами, духовою, роговою и вокальною музыкою; на самом верху пирамиды был поставлен в богатой одежде литаврщик-арап. Вся галерея освещена была висящими гирляндами вдоль и поперек, на которых поставлены были свечи. Л. Н. Энгельгардт. Записки Страсть Кологривова к уличным маскарадам дошла до того, что, несмотря на свое звание, он иногда наряжался старою, нищею чухонкою и мел тротуары. Завидев знакомого, он тотчас кидался к нему, требовал милостыни и, в случае отказа, бранился по‑чухонски и даже грозил метлою. Тогда только его узнавали, и начинался хохот. Он дошел до того, что становился в Казанском соборе среди нищих и заводил с ними ссоры. Сварливую чухонку отвели даже раз на съезжую, где она сбросила свой наряд, и перед ней же и винились. Воспоминания Здесь были домино, маски, военные, фраки, несколько лезгинских, черкесских, татарских костюмов, которые надели молодые офицеры с осиными талиями, но не видно было ни одного типично русского костюма, который демонстрировал бы колорит страны. Россия не придумала еще своей характерной маски. Т. Готье. Путешествие в Россию В театральных креслах В России театр в том смысле, как мы его понимаем, по явился довольно поздно. Особенной любительницей спектаклей была дочь Петра I, императрица Елизавета Петровна. Она не только пригласила итальянскую труппу, но требовала, чтобы все придворные и вообще служащие посещали театр: должностные лица обязывались подпиской быть Быт и нравы пушкинской эпохи 38  на всех представлениях. Однажды, когда на французскую комедию явилось мало зрителей, в тот же вечер были разосланы ездовые к более значительным людям с вопросом, почему они не были, и с уведомлением, что впредь «за неприезд полиция будет каждый раз взыскивать по пятидесяти рублей штрафа». В екатерининское время русская публика уже охотно посещала спектакли. В Петербурге был немецкий театр, работала итальянская труппа, существовал и русский театр. Г. Р. Державин писал: «Мы ныне смеем говорить, что хотим или не хотим ехать в комедию». Больше не было необходимости зазывать зрителей — театр становился все более привлекательным для русского общества. Во времена Пушкина театр любили страстно. Он стал свое образным клубом, спектакли посещали ежедневно. Молодых людей манили волшебный мир кулис, прелесть балета с его пируэтами и антраша, величественная красота трагедии. Вокруг молоденьких актрис и театральной школы разворачивалась особая праздничная жизнь, насыщенная эротикой и отважным авантюризмом. Поединки, похищения, подкуп прислуги, переодевания, рискованные свидания — здесь, по словам Ю. М. Лотмана, творили из жизни авантюрный роман. «Театральная школа находилась через дом от нас, на Екатерининском канале, — вспоминала Авдотья Яковлевна Панаева, дочь актера Брянского. — Влюбленные в воспитанниц каждый день прохаживались бессчетное число раз по набережной канала мимо окон школы… Воспитанницы постоянно смотрели в окна и вели счет, сколько раз пройдет обожатель, и мера влюбленности считалась числом прогулок мимо окон. Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок и также прохаживался одну весну мимо окон школы и всегда проходил по маленькому переулку, куда выходила часть нашей квартиры, и тоже поглядывал на наши окна, где всегда сидели тетки за шитьем. Они были молоденькие, недурны собой. Я подметила, что тетки всегда волновались, завидя Пушкина, и краснели, когда он смотрел на них. Я старалась заранее встать к окну, чтобы посмотреть на Пушкина. Тогда была мода носить испанские плащи, и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу на плечо». А. Я. Панаева писала: «Я очень любила присутствовать при считке ролей или при домашних репетициях, которые у нас Быт и нравы пушкинской эпохи 46  В 1811 году в Петербурге сгорел Большой Каменный театр. Пожар был так силен, что в несколько часов совершенно уничтожилось его огромное здание. Известный острослов А. Л. Нарышкин, находившийся на пожаре, сказал встревоженному Александру I: —  Нет ничего более: ни лож, ни райка, ни сцены, — все один партер. Исторические рассказы и анекдоты из жизни русских государей и замечательных людей XVIII и XIX столетий (Актер С. Н. Сандунов. — повстречавшись на вечеринке… Н. М.) с старшим братом своим, известным переводчиком шиллеровских «Разбойников» и сенатским обер-секретарем, таким же остряком, как и он сам, они о чем‑то заспорили; а как братья ни за что не упустят случая попотчевать друг друга сарказмами, то старший в пылу спора и сказал младшему: —  Тут, сударь, и толковать нечего: вашу братью всякий может видеть за рубль! —  Правда, — отвечал актер, — зато вашей братьи без красненькой и не увидишь. С. П. Жихарев. Записки современника Театральные чиновники теперь тайком, а прежде открыто снабжали своих знакомых креслами, ложами и всякими местами в театре бесплатно. К Неваховичу беспрестанно ходил один проситель, искавший места в штате дирекции. Невахович, разумеется, обещал, но, разумеется, не исполнил. Проситель был так настойчив, что Невахович стал от него прятаться. Не находя его дома, проситель забрался за кулисы и поймал‑таки Неваховича. Тот успел уже все перезабыть… —  Что вам угодно? — спросил Невахович второпях. —  Как что угодно? Места. —  Места? Эй, капельдинер, проведи их в места за креслами. —  Вы шутите, Александр Львович! Я человек семейный… —  Семейный? Ну так проведи их в ложу второго яруса… Н. В. Кукольник. Цит. по: Русский литературный анекдот… Мода «М ода, которой престол в Париже и которая, по‑ви димому, так своенравно властвует над людьми, сама, в свою очередь, слепо повинуется господствующему мне-   Мода 47 нию в отчизне своей, Франции, и служит, так сказать, ему выражением, — вспоминал Ф. Ф. Вигель. — При Людовике XIV, когда он Францию поставил с собой на ходули, необъятные парики покрывали головы, люди как бы росли на высоких каблуках, и огромные банты с длинными, как полотенца из кружев, висящими концами прикреплялись к галстукам; женщины тонули в обширных вертюгаденах, с тяжелыми накладками, с фижмами и шлейфами; везде было преувеличение, все топорщилось, гигантствовало, фанфаронило. При Людовике XV, когда забавы и Амуры сменили Славу, платья начали коротеть и суживаться, парики понижаться и наконец исчезать: их заменили чопорные тупеи, головы осенились “голубиными крылышками”, ailes de pigeon. При несчастном Людовике XVI, когда философизм и американская война заставили мечтать о свободе, Франция от свободной соседки своей Англии перенесла к себе фраки, панталоны и круглые шляпы…» История — глазами моды… Костюмы XVIII века очень нарядны. Мужской костюм состоял из камзола, шитого из разных материй малинового или зеленого цвета, — темных цветов не носили, только штаны — кюлоты (до колен) могли быть сшиты из черного атласа. Камзолы расшивали золотом и разноцветными шелками, башмаки украшали пряжками, усыпанными драгоценными камнями, пуговицы были настоящее произведение ювелирного искусства. При этом наряде носили белые шелковые чулки, белье тонкого голландского полотна, манжеты — шитые или кружевные. Современники рассказывали такой анекдот о богаче екатерининского времени канцлере князе Куракине, которого называли «бриллиантовый князь»: «Куракин был большой педант в одежде: каждое утро, когда он просыпался, камердинер подавал ему книгу вроде альбома, где находились образчики материй, из которых были сшиты его великолепные костюмы, и образцы платья; при каждом платье были особенная шпага, пряжки, перстень, табакерка и т. д. Однажды, играя в карты у императрицы, князь внезапно почувствовал дурноту: открывая табакерку, он увидал, что перстень, бывший у него на пальце, совсем не подходит к табакерке, а табакерка не соответствует остальному костюму. Волнение его было настолько сильно, что он с крупными картами проиграл игру; но, к счастью,   Как денди лондонский одет… 55 справедливо, то можно сказать, что сей свет есть не что иное, как обширное здание, в котором собрано великое множество маскированных людей, из коих, может быть, большая часть под наружною личиною в сердцах носит обман, злобу и вероломство». Знаете ли вы Вяземского? — спросил кто‑то графа Головина. —  Знаю! Он одевается странно. Поди, после гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому‑нибудь пестрому жилету или широким панталонам! П. А. Вяземский. Старая записная книжка Надо думать, что граф Петр Андреевич Бутурлин был не из последних щеголей того времени, судя по тому, что он посылал свое белье в Париж для стирки: роскошь недешевая при тогдашних плохих способах сообщения с чужими краями. М. Д. Бутурлин. Воспоминания Когда в 1835 году в Вене собиралась она (княгиня Голицына, потом гр. Разумовская. — возвращаться в Россию, просила она Н. М.) проезжавшего через Вену приятеля своего, который служил в Петербурге по таможенному ведомству, облегчить ей затруднения, ожидавшие ее в провозе туалетных пожитков. —  Да что же намерены вы провезти с собою? — спросил он. —  Безделицу, — отвечала она, — триста платьев. П. А. Вяземский. Старая записная книжка Как денди лондонский одет… Ж изнь светского человека жестко регламентирована. Распорядок дня, туалеты, самый способ жизни — все подчинено строгому этикету. Особенно ярко в начале XIX века это проявлялось в Англии. Французский писатель-романтик Шатобриан, назначенный послом в Лондон, вспоминал: «День в Лондоне было принято проводить следующим образом: в шесть утра следовало отправиться за город на прогулку и там позавтракать; затем вернуться в Лондон для второго за- Быт и нравы пушкинской эпохи 56  втрака, затем — переодеться для прогулки по Бонд-стрит или Гайд-парку, затем снова переодеться для обеда, начинающегося в полвосьмого, еще раз переодеться для поездки в оперу и, наконец, в полночь переодеться в последний раз — для вечера или раута. Сказочное житье! По мне, уж лучше галеры». Жесткие правила не дают простора индивидуальности и потому неизбежно вызывают протест. В России появлялись замечательные чудаки и оригиналы, которые становились своего рода знаменитостями, а в Англии возник дендизм. Денди — не просто человек высшего общества, законодатель моды. «Дендизм — это вся манера жить, а живут ведь не одной только материально видимой стороной, — писал исследователь этого явления культуры Барбэ д’Оревильи. — Это — “манера жить”, вся составленная из тонких оттенков». Пушкин говорил об Онегине, что он «как денди лондонский одет». Но денди, утверждает д’Оревильи, «это не ходячий фрак, напротив, только известная манера носить его создает дендизм. Можно оставаться денди и в помятой одежде…». Барбэ д’Оревильи хорошо знал свой предмет. Его книга о дендизме увидела свет еще в 1844 году Он беседовал с Джорджем Брэммелем, знаменитым английским денди, знакомым Байрона и современником Пушкина. Брэммель прославился тем, что сделал искусством самый свой способ жизни. Можно сказать, что Брэммель стал изобретателем дендизма. Денди — герой праздной элегантности. Он не стремится делать карьеру и уже этим обескураживает окружающих и привлекает к себе внимание. Он восстает против правил, принятых в обществе; в каком‑то смысле он даже бунтарь, но его бунт — это дерзость воспитанного человека, дерзость на грани разрешенного; его поведение всегда вызов, но вызов элегантный. Он привлекает к себе внимание, раздражая общественное мнение. Денди — утонченный стилист, утверждающий свою индивидуальность всеми возможными способами. Его задача — привлечь к себе внимание, заставить говорить о себе. Лорд Спенсер явился в обществе во фраке, в котором не хватало одной фалды. История умалчивает, почему случился этот казус, зато запомнили, что дерзкий лорд отрезал вторую фалду своего фрака — так получился короткий жакет в талию, увековечивший имя своего изобретателя.   В Дворянском собрании и в Английском клубе 61 следует над тем, какая роль мне больше всего подходит, я понял, что выделиться среди мужчин, а следовательно, очаровывать женщин, я легче всего сумею, если буду изображать отчаянного фата. Поэтому я сделал себе прическу с локонами в виде штопоров, оделся нарочито просто, без вычур (к слову сказать, человек несветский поступил бы как раз наоборот) и, приняв чрезвычайно томный вид, впервые явился к лорду Беннингтону. Э. Бульвер-Литтон. Пэлем, или Приключения джентльмена Он сказал: «У вас вид настоящего парижанина!» В самом деле, мой костюм, хотя и дешевый по вине моего, с позволения сказать, отца, отличался той приятной для глаза небрежностью, которая изобличает молодого человека, привыкшего хорошо одеваться и вращаться в элегантном обществе. Стендаль. Дневник. 9 декабря 1804 г. Одевался он (Чаадаев. — можно положительно сказать, как Н. М.), никто. Нельзя сказать, чтобы одежда его была дорога (хотя разным портным, сапожникам, изящных дел мастерам и тому подобным лицам он платил очень много и гораздо больше, нежели следовало, беспрестанно меняя платье, а иногда и просто по привычке без всякого толка тратить деньги); напротив того, никаких драгоценbijou*, всего того, что зовут на нем никогда не было. Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видел никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы с таким достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью. Я не знаю, как одевался мистер Бреммель и ему подобные, и потому удержусь от всякого сравнения с этими исполинами всемирного дендизма и франтовства, но заключу тем, что искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения. М. Жихарев. Записки современника В Дворянском собрании и в Английском клубе В первые клубы появились в Великобритании. Слово клуб иногда связывают с саксонским clubbe — палка, но чаще считается основным значение наконец, слоскладчина, доля; * Бижу (фр.). Быт и нравы пушкинской эпохи 62  вом стали называть а также дом, где эти собраклуб происходят. В 1783 году в Москве возникло частное общество, которое именовало себя Московским Благородным собранием. 19 декабря 1784 года Московское Благородное общество купило для собрания дом, который был окончательно закреплен за ним 11 февраля 1793 года именным рескриптом Екатерины II. Так в Москве появился дом Дворянского собрания, который скоро стал средоточием беззаветного московского веселья, «куда люди свободные съезжались наслаждаться приятностями общества». «Благопристойность, учтивость и скромное поведение, свойственное благородному воспитанию, строго наблюдаются в Обществе, где присутствие прекрасного пола составляет первейшее его украшение и требует, чтобы всеми сохраняемо было должное уважение к каждой оного особе. От него Общество наше заимствует весь свой блеск, коим всегда и везде оно славилось. И потому всякое нарушение правил благопристойности да послужит ко стыду нарушителя», — говорилось в правилах Общества. Членами Дворянского собрания могли быть по уставу все дворяне, достигшие семнадцати лет, и дворянки не моложе шестнадцати. Сезон открывался в октябре, а закрывался в мае. «Члены в Собрание могут входить без шпаг, тростей же при себе не носят, кроме старых людей, имеющих оные для подпоры, — писали в клубном уставе. — Танцевать же в сапогах и шпорах никто не должен». Клубным днем считался вторник — по вторникам бывали великолепные балы, так что даже Потемкин почитал свои праздники не такими роскошными. Эти балы называли «ярмарками невест»: в Москву в конце лета помещики из окрестностей и соседних губерний привозили своих дочек на выданье и нередко устраивали их судьбу. На таком балу была сосватана и пушкинская Татьяна Ларина. Во время Великого поста вместо балов в клубе по вторникам происходили «собрания с вечерним столом, начиная оные со второй недели до Страстной, в которые дни, буде представится возможность, за неимением в Москве знатных виртуозов, имеет быть по вечерам во время беседы обоего пола членов и посетителей вокальная или инструментальная музыка, какую собрать будет возможно». Быт и нравы пушкинской эпохи 68  В старом доме «У бабушки в доме было все по‑старинному, как было в ее молодости, пятьдесят лет тому назад: где шпалеры штофные, а где и просто по холсту расписанные стены, печи премудреные, на каких‑то курьих ножках, из пестрых изразцов, мебель резная золоченая и белая, какой я уже не застал в моем детстве», — вспоминал Д. Благово. Человек живет в доме. Моды его времени, стиль его жиз- ни, наконец, его социальная принадлежность — все отражается в том, как он одевается, как выглядит его дом. Для середины XIX века, когда Д. Благово записывает рассказы бабушки, штофные обои — признак старого времени, а в 1800‑х годах они самые модные. Описывая Казань этого времени, Ф. Ф. Вигель удивлялся, встречая в домах стены, оклеенные бумагой: «Внутренность виденных мною домов богатством и обширностью мало разнствовала от пензенских, только я заметил, что бумажные обои продолжали здесь быть в употреблении, когда в Москве и даже в Пензе они совсем были брошены». Впрочем, и в Казани встречались дома, украшенные по последней моде. Здесь можно было увидеть даже шинуазри, то есть китайские моды, — во времена Екатерины эти мотивы из Европы проникли в Россию, и во дворцах стали появляться «китайские» комнаты и павильоны. Вигеля поразила отделка дома казанского губернатора, к украшению которого «много послужила китайская торговля. Большая гостиная была обита шелковою материей, по которой в китайском вкусе очень пестро разрисованы были цветы и листья; в диванной стены были настоящие китайские, разноцветные, лакированные, и на них были выпуклые фигуры как будто из финифти». Исключения только подчеркивают правило. Дом генерал- губернатора был слишком роскошен для провинции, обычные дома выглядяли иначе. Ф. Ф. Вигель так описывал Пензу начала XIX века: «На самом темени высокой горы, на которой построена Пенза, выше главной площади, где собор, губернаторский дом и присутственные места, идет улица, называемая Дворянскою. Ни одной лавки, ни одного купеческого дома в ней не находилось. Не весьма высокие, деревянные   В старом доме 69 строения, обыкновенно в девять окошек, довольно в дальнем друг от друга расстоянии, жилища аристократии, украшали ее. Здесь жили помещики точно так же, как летом в деревне, где господские хоромы их также широким и длинным двором отделялись от регулярного сада, где вход в него также находился между конюшнями, сараями и коровником и затрудняем был сором, навозом и помоями. Можно из сего посудить, как редко сады сии были посещаемы: невинных, тихих наслаждений там еще не знали, в чистом воздухе не имели потребности, восхищаться природой не умели. Описав расположение одного из сих домов, городских или деревенских, могу я дать понятие о прочих: так велико было их единообразие. Невысокая лестница обыкновенно сделана была в пристройке из досок, коей целая половина делилась еще надвое, для двух отхожих мест: господского и лакейского. Зажав нос, скорее иду мимо и вступаю в переднюю, где встречает меня другого рода зловоние. Толпа дворовых людей наполняет ее; все ощипаны, все оборваны; одни лежа на прилавке, другие сидя или стоя говорят вздор, то смеются, то зевают. В одном углу поставлен стол, на коем разложены или камзол, или исподнее платье, которое кроится, шьется или починивается; в другом подшивают подметки под сапоги, кои иногда намазываются дегтем. Запах лука, чеснока и капусты мешается тут с другими испарениями сего ленивого и ветреного народа. За сим следует анфилада, состоящая из трех комнат: залы (она же столовая) в четыре окошка, гостиной в три и диванной в два; они составляют лицевую сторону, и воздух в них чище. Спальная, уборная и девичья смотрели на двор, а детская помещалась в антресоле. Кабинет, поставленный рядом с буфетом, уступал ему в величии и, несмотря на свою укромность, казался еще слишком просторным для ученых занятий хозяина и хранилища его книг. Внутреннее убранство было также везде почти одинаковое. Зала была обставлена плетеными стульями и складными столами для игры; гостиная украшалась хрустальною люстрою и в простенках двумя зеркалами с подстольниками из крашеного дерева; вдоль стены, просто выкрашенной, стояло в середине такого же дерева большое канапе, по бокам два маленьких, а между ними чинно расставлены были кресла; в диванной угольный, разумеется, диван. В сохранении   Дворянские гнезда 77 ватые диваны, наставила, где вздумалось, большие растения и для * себя устроила против среднего окна этаблисмент : два диванчика, несколько кресел и круглый стол, всегда заваленный разными книгами. В то время это казалось странным. Рассказы бабушки Дворянские гнезда Ч то такое деревня, дворянское гнездо для человека XVIII – XIX веков? Большинство русских писателей родились и провели детство в поместьях. Навсегда для нас имя Лермонтова связано с Тарханами, Льва Толстого — с Ясной Поляной, а Тургенева — со Спасским-Лутовиновом. И это не случайно. Корни этого явления надо искать в русской ис тории. Петр I заставил дворян служить, издал об этом специальный указ. Все дворяне сделались военными. Родовитые и те, кто хотел сделать карьеру, стремились в Петербург, ко двору. Поместья оказались заброшены, там оставались только пожилые люди. Взойдя на престол в 1761 году, Петр III издал «Манифест о вольности дворянской». Отныне дворянам разрешалось самим решать, служить или оставаться в поместьях. Екатерина не отменила этот указ, но дворянам неслужащим велено было до самой смерти подписываться: «Недоросль такой‑то…» Чтобы не попадать в такое унизительное положение, молодых людей записывали в полк — надо было прослужить хотя бы несколько лет. Неслужащий дворянин вызывал подозрение — это была оппозиция, открытый вызов. Молодой Карамзин осмелился бросить такой вызов обществу. В послании к Дмитриеву он писал: А мы, любя дышать свободно, Себе построим тихий кров За мрачной сению лесов, Куда бы злые и невежды Вовек дороги не нашли И где б, без страха и надежды, Мы в мире жить с собой могли… * От établissement — уголок. фр. Быт и нравы пушкинской эпохи 78  Одним из тех, кто охотно воспользовался позволением вый т и в отставку, был Андрей Тимофеевич Болотов, впоследствии известный мастер разведения садов и автор замечательных мемуаров. Когда Болотов вернулся в родное поместье, его матери и отца уже не было в живых. Болотов вспоминал: «Не могу забыть той минуты, в которую вошел я впервые тогда в переднюю комнату моего дома, и тех чувствований, какими преисполнена была тогда душа моя. Каково ни мило и ни любезно мне сие обиталище предков моих и мое собственное в малолетстве, но, возвратясь тогда в оное не только уже в совершенном разуме, но, так сказать, из большого света и насмотревшись многому большому, смотрел я на все иными уже глазами; и как сделал я уже привычку жить в домах светлых и хороших, то показался мне тогда дом мой и малым‑то, и дурным, и тюрьма тюрьмою, как и в самом деле был он. А особливо тогда, при вечере, с маленькими своими потускневшими окошками и от древности почти почерневшим потолком и стенами, — весьма, весьма не светел… Все вещи в малолетстве кажутся нам как‑то крупнее и величавее, нежели каковы они в самом деле. Прежние мои пруды показались мне тогда сущими лужицами, сады ничего не значащими и зарослыми всякою дичью, строение все обветшалым, слишком бедным, малым и похожим более на крестьянское, нежели на господское, и расположение всему самым глупым и безрассудным». Болотов принялся за дело: расширил окна в доме, заложил сад, оклеил комнаты бумажными обоями и украсил гравюрами, вырезанными из книг и раскрашенными им самолично. Впрочем, архитектура усадебных построек долго оставалась самой простою — если речь шла о простых усадьбах. Часто усадебный дом выглядел, как всем нам известная постройка в Тригорском. М. Д. Бутурлин вспоминал: «С архитектурною утонченностию нынешних вообще построек, при новых понятиях о домашнем комфорте, исчезли повсюду эти неказистые дедовские помещичьи домики, все почти серо-пепельного цвета, тесовая обшивка и тесовые крыши коих никогда не красились… В более замысловатых деревенских постройках приклеивались, так сказать, к этому серому фону стен четыре колонны с фронтонным треугольником над ними. Колонны эти Быт и нравы пушкинской эпохи 88  Сады С ад издавна воспринимался как образ Вселенной. Сад отражает мир в его доброй, идеальной сущности. Вертоград моей сестры, Вертоград уединенный; Чистый ключ у ней с горы Не бежит запечатленный. У меня плоды блестят Наливные, золотые; У меня бегут, шумят Воды чистые, живые… Это стихотворение Пушкина требует расшифровки. Вертоград — сад, Эдем, рай. В нем дивные цветы и обязательно плодовые деревья. Сад — это божественная Книга, которую надо уметь читать. В XVII веке в Европе это понимали почти буквально — на садовых скамейках раскладывали книги. В Рос- сии попробовали этот прием в начале XVIII века. Садовник парка Летнего дворца рассказывал о своем разговоре с Пет ром I: «“Я очень доволен твоей работой и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что я прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что‑нибудь поучительное. Как же бы нам это сделать?” — “Я не знаю, как это иначе сделать, — отвечал садовник, — разве Ваше Величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, что- бы гуляющие, садясь, могли их читать”. Государь посмеялся сему предложению и сказал: “Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Эзоповых басен”». Впрочем, не надеясь на просвещенность своих подданных, Петр около каждой скульптуры велел поставить столб с белой жестью, на которой четким русским письмом написана была каждая басня, и притом с толкованием. Таким образом, сад становился книгой, обучающей и приучающей человека бродить по зеленым аллеям и размышлять. Высокие зеленые стены особым образом подстриженных кустарников создавали полную иллюзию одиночества. Время от времени гуляющие   Сады 89 натыкались на уединенные скамейки, поставленные в укромных уголках сада и окруженные зелеными стенами, — зеленые кабинеты. Человек привыкал чувствовать себя в саду как дома, не только отдыхать здесь, но работать, заниматься. Это ощущение оказывается ключевым для человека первой половины XIX века. В 1834 году Пушкин жил недалеко от Летнего сада, где всегда было много гуляющей публики, но жене писал так: «Нашла за что браниться!.. за Летний сад… Да ведь Летний сад мой огород. Я, вставши от сна, иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома». И хотя вряд ли Пушкин, к потехе гуляющих, действительно спал в Летнем саду, эта шутка говорит о его отношении к саду. Итак, сад — это книга, место размышления, уединения. Поэтому в саду обязательно появлялись специальные постройки, куда можно уединиться. Такая постройка называлась «эрмитаж» — в переводе на русский язык это слово означает «уединение». Эрмитаж строили в самом дальнем уголке сада, на границе сада и дикой природы. Гуляющие случайно забредали сюда и должны были удивиться, вскрикнуть от неожиданности. Богатые люди могли себе позволить разные причуды, в Европе порой даже нанимали специального человека, который должен был изображать отшельника «с Библией, с очками, с ковриком под ногами, с пуком травы в качестве подушки, с песочными часами, водой в качестве единственного напитка и едой, приносимой из замка. Он должен был носить власяницу и никогда, ни при каких обстоятельствах не стричь волос, бороды, ногтей». В России до таких чудачеств не доходили, а вот «пу´стыньки», как по‑русски называли эрмитаж, в садах строили — для отдыха усталых гуляющих. Андрей Тимофеевич Болотов вспоминал, как в конце XVIII века он строил сад в селе Богородицком по заказу богатого екатерининского наместника: «Показал я ему мимоходом скрытую тут внизу небольшую пустыньку, или так называемую меланхолическую сцену. Местечко сие окружено густым и непрозрачным лесом, и посреди площадки на небольшом холмике поставлена была черная пирамида с белыми на ней надписями, имеющая вид некоторого надгробия. Наместнику сцена полюбилась, и он похвалил меня за оную. Но не успели мы выйти из сего меланхо-   В салоне 97 и с каждым новым видом пейзажа до некоторой степени изменяют свое настроение и существующий характер. Адам Смит. Журнал «Экономический магазин» Для гуляния по большому пруду (в Царском Селе) содержались весьма разные двувесельные мелкие суда; а в августе 1777 года привезены и спущены на большой пруд сделанные по высочайшему повелению на партикулярной верфи два четырехвесельные трешкоута, обошедшиеся построением в 507 рублей 71 коп. с позолотою резьбы в приличных местах и окрашением, один зеленого, а другой красного цвета, краскою, на коих ее величество, по благорассуждению, изволила иногда по большому пруду забавляться плаванием. Суда сии в торжественные праздники и доныне украшаемы бывают множеством разноцветных флагов, всегда для сего сохраняющихся в шлюбочном сарае, а при происходивших в садах Села Царского иллюминациях самым прелестным образом освещаемы бывали множеством разноцветных фонарей, по всем снастям и бортам, отсветом своим к поверхности водной производивших вид бесподобной. Летом, по 1825 год, посреди большого пруда стояли на якоре двенадцатипушечная яхта и большой бот, а у пристани большого каскада всегда стоит готовых, в значительном числе двувесельных малых яликов, для желающих покататься по Большому пруду… И. Яковкин. История Села Царского В салоне С алон начинается тогда, когда в объявленный день без специального приглашения собирается определенная группа людей, чтобы побеседовать, обменяться мнениями, помузицировать. Ни карт, ни застолья, ни танцев такие собрания не предусматривали. Традиционно салон формировался вокруг женщины — она вносила ту атмосферу интеллектуального кокетства и изящества, которые создавали непередаваемую атмосферу салона. «В Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества, — вспоминал С. П. Шевырев. — Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного Быт и нравы пушкинской эпохи 98  труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя забыть впечатления, которое производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда в опере Россини. Помнится и слышится еще, как она в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним пропела элегию его, положенную на музыку Геништою: Погасло дневное светило, На море синее вечерний пал туман… Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства». Музыкантша, поэт, художница, Зинаида Волконская была всесторонне одарена и прекрасно образованна. Она владела трудным искусством хозяйки салона — умела организовать непринужденную беседу, построить вечер так, что всем казалось, будто это сплошная импровизация. Здесь серьезная музыка соседствовала с разыгрываемыми шарадами, стихи — с эпиграммами и шутками. Однажды по неловкости один из гостей Зинаиды Александровны сломал руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Пушкин тут же откликнулся эпиграммой: Лук звенит, стрела трепещет, И клубясь, издох Пифон, И твой лик победой блещет, Бельведерский Аполлон! Кто ж вступился за Пифона, Кто разбил твой истукан? Ты, соперник Аполлона, Бельведерский Митрофан. Но «Бельведерский Митрофан» был не так уж прост — он ответил тут же эпиграммой: Как не злиться Митрофану? Аполлон обидел нас:   Летучие листки альбома 107 енравной и скороизменчивой моды. Во всем отражалось что‑то изящное и строгое. По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в этом салоне — хотелось бы сказать: в этой храмине, тем более что и хозяйку можно было признать не обыкновенной светской барыней, а жрицей какого‑то чистого и высокого служения. Вся постановка ее, вообще туалет ее, более живописный, нежели подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что‑то, не скажу, таинственное, но и не обыденное, не завсегдашнее. Можно было бы думать, что здесь собирались не просто гости, а и посвященные. Выше сказали мы: собирались по вечерам. Найдется и тут поправка: можно было бы сказать — собирались medianoche, в полночь. Княгиню прозвали в Петербурге Princesse Nocturne. Впрочем, собирались к ней не поздно, но долго засиживались. Княгиня не любила рано спать ложиться, а беседы длились обыкновенно до трех и четырех часов утра… Чаадаев назначил один день в неделю для приема знакомых своих в послеобеденное время, то есть от часа до четырех, в доме, им занимаемом на Басманной. Туда с поспешностью и с нетерпением стекались представители различных мыслей и нравов. Бывали тут и простые слушатели или зрители даваемых даровых представлений. Иные, чтобы сказать, что и они были в спектакле, другие потому, что сочувствовали развлечениям подобного лицедействия. Утренний салон или кабинет Чаадаева, этого Периклеса, по выражению друга его, Пушкина, был в некотором и сокращенном виде Ликей, перенесенный из Афин за Красные ворота. П. А. Вяземский. Старая записная книжка Летучие листки альбома «П редставьте себе, читатель, небольшую, но уютную гостиную, в которой вокруг небольшого стола, освещенного матовым стеклом лампы и заваленного книгами, тетрадями, листами, собралось несколько собеседников. Простота, выражающаяся во всем, и отсутствие всяких затей роскоши и претензий на моду немедленно сообщаются каждому, даже непривычному посетителю гостиной. Здесь всякому весело, легко и свободно. На большом диване, в глубине комнаты, сидит Софья Дмитриевна, окруженная многочисленным обществом и постоянно охраняемая Гектором и Мальвиною Быт и нравы пушкинской эпохи 108  (любимые собаки Пономаревой), которым не шутя завидовали многие из присутствующих». Так рассказывает В. П. Гаевский о петербургском салоне С.  Д.  Пономаревой. Умница, обаятельная, шаловливая как ребенок, она сама создавала общество своего салона. У нее не было ни знаменитого отца, имя которого освещало салон Карамзиных, ни богатства, но ее непреодолимо тянуло к людям, одаренным литературным талантом. Она знала языки, неплохо переводила, писала стихи, рисовала. В нее были влюблены и Дельвиг, и Баратынский, и Кюхельбекер. О ее салоне дошло много воспоминаний, но главное — дошел альбом, который заполняли посетители салона Софьи Дмитриевны. Это редчайший культурный феномен — в письменной традиции оказалась закреплена жизнь салона Софьи Дмитриевны. Результатом исследования этого явления стала книга В. Э. Вацуро «С. Д. П. Из истории литературного быта пушкинской поры». «Альбомы распространили у нас вкус к чтению — приохотили к литературе. И это ясно!.. Женщины, эти легкие, непостоянные, ветреные, но всегда милые для нас создания — женщины делают все, что хотят с нами, их усердными поклонниками… Давно говорили, что одни женщины могут выучить нас приятно говорить и писать; давно сказано, что только их верный, тонкий вкус может заставить нас отвыкнуть от странного и низкого языка, которым витийствуют герои русских романов… Благодарение женщинам! Они ввели в употребление альбомы и доставили приятное и полезное занятие нашим молодым людям. Я даже уверен, что со времени появления альбомов у нас стали писать лучше, приятнее, выражаться свободнее, приличнее, ближе к общественному разговору». Это строки из статьи «Об альбомах», опубликованной в 1820 году в журнале «Благонамеренный». Видимо, тема эта занимала уже современников. То, что говорит автор статьи о роли альбомов в выработке литературного русского языка, может быть отнесено и к салону. Важно другое: альбомы в жизни русского общества начала XIX века занимали довольно большое место — к ним относились неравнодушно, даже когда на них сердились: Быт и нравы пушкинской эпохи 116  игр осталось в прошлом. В 1871 году неизвестный нам молодой человек пишет своей тетушке: Ваш альбом сорок первого года, Где любовью лист каждый дрожит, Нынче в ящике верхнем комода Позабытый спокойно лежит. Да! Прошла на альбомы уж мода, Время быстро вперед все бежит, И альбом сорок первого года Позабытый на полке лежит… Обыкновенно подарен мужем в первый год брака, Альбомы женщин. и то, что писал он тогда, служит самым действительным средством бесить его. Альбом женщин не имеет своего особенного характера и переменяется по обстоятельствам, связям и капризам хозяйки. Замечательно, что ни в каком другом альбоме нет столько элегий. В восьмушку. Переплет обернут веленевою буАльбомы девиц. мажкой. На первом листке советы от матери, стихи французские, английские, итальянские, выписки из Жуковского, рисунки карандашом. Травки и сушеные цветы между листами. Разных форматов в сафьяновом переАльбомы молодых людей. плете, без бронзы. Переплет истертый и испачканный чернилами. Рисунки казаков, гусар, улан, разбойников. Много измаранных листов, много карикатур, выписки из Пушкина. В восьмую долю листа, в простом саАльбомы литераторов. фьяновом переплете с надписью: «Памятник дружбы», «Il veut le * souvenir de ceux qu’il a chéris» или что‑нибудь подобное. В таких альбомах встречаются хорошие оригинальные пьесы как друзей автора, так и неприятелей литераторов. Рисунков мало — больше карикатур. Об альбомах О любви П исьма — замечательный памятник эпохи. Вы хотите понять человека? — читайте его письма. В письме диалог, перед нами и автор, его манера, слог — как бы слышится его голос, и адресат. К разным людям один и тот же человек пи- * Память о тех, кто дорог (фр.).   О любви 117 шет по‑разному. Мы можем не отдавать себе в этом отчета, но мы строим образ не только того, кто пишет письмо, но и того, кому оно адресовано. Запечатленный диалог. Я к вам пишу… Чего же боле? Что я могу еще сказать?.. Это Татьяна пишет Онегину. А вот Лермонтов: Я к вам пишу; случайно; право, Не знаю как и для чего, Я потерял уж это право. И что скажу вам? — ничего! Что помню вас? — но, Боже правый, Вы это знаете давно; И вам, конечно, все равно. Прямая перекличка текстов — Лермонтов пишет одно из своих самых значительных стихотворений, «Валерик», и начинает его словами из письма Татьяны. Кажется, мелочь — а на самом деле одно из важнейших явлений культуры. Современники Лермонтова недавно прочитали пушкинского «Онегина», знали его почти наизусть, и стихотворение Лермонтова вступало в диалог с пушкинским текстом, вызывая в памяти сложную цепь ассоциаций, связанную с романом Пушкина и даже с его судьбой. Мы наблюдаем один из самых сложных, универсальных механизмов культуры — создание контекста эпохи, видим, как отдельное произведение встраивается в мозаику текстов. Татьяна писала свое письмо по‑французски: Пушкин пояснял, что «она по‑русски знала плохо». Французский язык — язык сердечных признаний. То, что по‑русски звучит слишком интимно или вульгарно, французы выражают с изящной легкостью. Образцы писем-признаний Татьяна искала у своих любимых писателей во французских романах. И это вовсе не означает, что она была неискренней: литература и жизнь так перемешаны в сознании человека начала XIX века, что такие заимствования, такие «присваивания» себе чужих чувств вполне естественны. Один из романов, которым увлекались во времена юности Пушкина, — «Новая Элоиза» Руссо. Герой романа Сен-Пре Быт и нравы пушкинской эпохи 124  Остепенясь, мы охладели, Некстати нам учиться вновь. Мы знаем: вечная любовь Живет едва ли три недели… Пушкин назвал это стихотворение «Кокетке». При жизни поэта оно не печаталось, к кому обращено — не известно, да, скорее всего, оно не дошло до адресата. Пушкин не позволял себе быть таким злым с женщинами. Он просто «выговорил» свою досаду. Но этот текст как нельзя яснее показывает, что при всей игровой ситуации, в отличие от юношей начала века, поколение 1820‑х годов четко разделяло жизнь и литературу. Любовь для них перестала носить столь романтически-неземной характер, как это было свойственно мечтателям начала века. Другое дело — дружба… К новому, 1835 году правительство вознамерилось учредить городскую почту. У нас старшими гостями и хозяевами подчас выражались порицания этой мере: — чего доброго! — с такими нововведениями, к молодым девушкам и женщинам полетят любовные признания, — посыплются безыменные пасквили на целые семейства!.. То ли дело заведенный порядок! Войдет в переднюю огромный ливрейный лакей с маленькой записочкой в руках, возгласит четырем-пяти своим собратьям: «От Ольги Николаевны, ответа не нужно», — или: «От Глафиры Сергеевны, просят ответа», — и один из заслуженных домочадцев несет писульку к барыне, докладывает ей от кого, часто — и об чем, как будто сам умеет читать, даже по‑французски. Не лучше ли? Не нравственнее ли? Вся жизнь барыни и барышень на ладони всякого лакея; каждый из них может присягнуть, что ни за одной из них ни малейше-шероховатой переписки не водится, а почтальон что? — какое ему дело? — отдал, получил плату, и был таков! Е. Ладыженская. Воспоминания Язык цветов Р ассказывают, будто «язык цветов», которым так увлекались в XVIII – XIX веках, привез в Европу шведский король Карл XII — тот самый Карл XII, которого разбил под Полтавой Петр Великий. После поражения он скрылся, жил   Язык цветов 125 при оттоманском дворе и там узнал язык цветов. Но это совершенно не похоже на Карла. Он был суров, воинствен, не признавал другой музыки, кроме барабана и боевых труб, не знал любви — для чего ему это галантное искусство «говорящих букетов»? Тем более что в Европе и так знали цветы, которые играли большую роль в легендах и мифах. Хоть нельзя говорить, хоть и взор мой поник, — У дыханья цветов есть понятный язык: Если ночь унесла много грез, много слез, Окружусь я тогда горькой сладостью роз. Если тихо у нас и не веет грозой, Я безмолвно о том намекну резедой; Если нежно ко мне приласкается мать, Я с утра уже буду фиалкой дышать; Если скажет отец: «Не грусти, — я готов», — С благовоньем войду апельсинных цветов. Фет упоминает резеду. Резеда означает исключительность, а цветущая ветка апельсина знаменует Но поблагородство. подставить эти значения в стихотворение Фета — не получается! Видно, недаром утверждали знатоки, что крайне редко можно ожидать точного понимания того, что сказано цветами. Ведь в восточной традиции учитываются все нюансы: когда поднесены цветы; как дарящий держал букет: если соцветиями вверх — это одно значение, а если букет был опущен — совсем другое. Важно учесть, украшен ли букет листьями и убраны ли шипы у розы. И еще: в какой руке держит букет тот, кто подносит, в правой или в левой. А та, кому поднесли букет, наклонила его вправо, — тогда это означает согласие, а если влево — отказ. Молодой человек дарит девушке цветок и пристально смотрит: если она приколола его на корсете, у сердца, значит, любит, а если поместила в прическу — предостережение. Утром шлю тебе фиалки, В роще сорванные рано; Для тебя срываю розы В час вечернего тумана. Ты поймешь, конечно, эту Аллегорию цветную?   Девичьи школы 133 скорбь Тис — послушание Тростник — улыбка Турецкая гвоздика — выражение любви Тюльпан — мы едины Флокс — синяя — скромность; белая — искренность; желтая — сельФиалка: счастье приветливость Хризантема — коварные чары Чабрец — мизантропия Чертополох — добродетели Шалфей — мудрость Шелковница — великолепие Яблони цветы — величие Ясень — Язык цветов. 1846 г. Девичьи школы «Щ еголиха говорит: как глупы те люди, которые в науках самые прекрасные лета погубляют. Ужесть как смешны ученые мущины; а наши сестры ученые — о! Оне‑то совершенные дуры. Беспременно, как оне смешны! Не для географии одарила нас природа красотою лица; не для математики дано нам острое и проницательное понятие; не для истории награждены мы пленяющим голосом; не для физики вложены в нас нежные сердца. Для чего же одарены мы сими преимуществами? — чтоб были обожаемы. В слове: уметь нравиться — все наши заключаются науки». Так в сатирическом журнале XVIII века щеголиха рассуждает об образовании женщин. Чем не госпожа Простакова, возмущенная грамотностью Софьи: «Вот до чего дожили! К девушкам письма пишут! Девушки грамоте умеют!» А между тем еще Петр Великий одним из первых своих указов запретил венчать девушку, не умеющую подписать своего имени. Андрей Тимофеевич Болотов в своих воспоминаниях рассказывал, что о нем «пустили разговор», будто он колдун, потому что много книг читает, и девушка, к которой он сватался, отказала ему. В поисках невесты молодой человек обратился к свахе и просил подобрать ему невесту грамотную. В 1760‑х годах это было не так просто в провинции. Быт и нравы пушкинской эпохи 134  Сваха такую девушку нашла и хвалила невесту. «Вот, — говорит, — и читать, и писать может, а коли мать прикажет, так и книги читает». Это уже воспринималось как подвиг дочернего послушания, которое почиталось первейшею добродетелью. А бабушка Благово рассказывала о старом времени: «Отношения детей к родителям были совсем не такие, как теперь; мы не смели сказать: за что вы изволите гневаться, или чем я вас прогневала; не говорили: это вы мне подарили, нет, это было нескладно, а следовало сказать: это вы мне пожаловали, это ваше жалованье. Мы наших родителей боялись, любили и почитали. Теперь дети отца и матери не боятся, а больше ли от этого любят их — не знаю. В наше время никогда никому и в мысль не приходило, чтобы можно было ослушаться отца или мать». С самого почти рождения детей отдавали на руки кормилицам, нянькам, гувернанткам, и родителей они видели чаще всего утром, когда приходили пожелать им доброго утра, да во время общего обеда. Мальчика готовили к будущей службе, а девочка с самого детства — невеста. У нее не было самостоятельности. Сперва ее жизнь определялась родителями, потом — мужем. Гувернантка больше всего заботилась о хорошем французском языке, без этого в обществе нельзя, учила девочку правильной походке, умению вести себя в обществе, учитель музыки давал уроки на фортепиано и обязательно разучивал со своей воспитанницей несколько модных песенок и популярных оперных арий, образование завершал учитель танцев. Девушки, имеющие серьезные интересы, были редкостью. Бабушка Благово хвалила свою родственницу как на редкость образованную девушку: «Анна Александровна была очень умна и воспитание получила хорошее, что тогда было довольно редко. Все учение в наше время состояло в том, чтоб уметь читать да кое‑как писать, а много было знатных и больших барынь, которые кое‑как с грехом пополам подписывали имя свое каракулями. Анна Александровна, напротив того, и по‑русски и по‑французски писала очень изрядно и говорила с хорошим выговором». Среди этих девушек, болтавших по‑французски и умевших подписывать свое имя, женщины одаренные выделялись особенно. Такова была Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, одна из самых ярких женщин XVIII века, впоследствии   Итак, я женюсь… 139 императрицы, заботы о них превосходят уход, оказываемый детям в богатой семье. Порядок и изящество заметны в малейших деталях, и чувство религии и самой чистой морали направляет все, что могут развить искусства. В русских женщинах столько природной грации, что, войдя в зал, где все девушки приветствовали нас, я не заметила ни одной, которая не вложила бы в свой реверанс всей вежливости и скромности, которые может выражать это простое действие. А. Л. Ж. де Сталь. Десятилетнее изгнание Александра Федоровна постоянно посещала воспитательные заведения для молодых девиц, она любила детей, советовала им быть умными и прилежными, посылала им к празднику пакеты с конфетами, но она ласкала всегда самых красивых из них, улыбалась тем, которые танцевали с особенной грацией, а улыбка императрицы была законом, и целые поколения будущих жен и матерей подданных воспитывались в культе тряпок, жеманства и танца «с шалью». А. Ф. Тютчева. При дворе двух императоров Итак, я женюсь… «У часть моя решена. Я женюсь… Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством — Боже мой — она… почти моя. Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей. Ожидание последней заметавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком — все это в сравнении с ним ничего не значит. Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятелей говаривал: “Не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа”. Жениться! Легко сказать — большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафорк. — приданое и степенную жизнь… Третьи женятся так, потому что все женятся — потому что им 30 лет. Спросите их, что такое брак, в ответ они скажут вам пошлую эпиграмму. Быт и нравы пушкинской эпохи 140  Я женюсь, то есть я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством». Пушкин писал это в 1830 году, когда ему было тридцать лет и он сам собирался жениться. Женитьба — важный шаг в жизни молодого человека. Венчание — это таинство, и развод был тогда практически невозможен. Мужчина задумывался о женитьбе обычно лет в тридцать, девушка считалась невестой уже в четырнадцатьпятнадцать лет. В этом возрасте она уже по‑взрослому плясала на детских балах, куда приезжали молодые люди высматривать себе невест. Так было принято среди дворян; а купцы и чиновники жили по старинке, невесту поручали подыскать свахе, да непременно узнать, сколько за нею приданого. Первую встречу молодых людей назначали так, чтобы никто из чужих не знал. Об этом вспоминает англичанка Марта Вильмот, бывшая свидетельницей сговора в Серпухове в 1808 году: «Смотрины всегда происходят на рассвете, чтобы о них не узнал никто, кроме членов семьи, то есть людей заинтересованных. Если случится, что молодой человек, увидя свою суженую, откажется на ней жениться, то, может, ее уже никто никогда не возьмет замуж. Правда, случается это редко, так как отцы в купеческих семьях очень деспотичны. Что касается девушек, то их мнением вовсе не интересуются, так как в семье они живут на положении затворниц. Им не с кем сравнивать жениха, не из кого выбирать, кроме того, замужество освобождает их из опостылевшего домашнего заточения, по- этому они обычно соглашаются на всякого, кого им предложат родители. Первые смотрины определяют судьбу девушки, а несколько дней спустя устраивают вторые смотрины, в присутствии всех родных с обеих сторон. К этому времени родители невесты показывают родным жениха опись одежды, белья, жемчугов, бриллиантов, посуды и прочего, что они собираются дать в приданое за дочерью, и выслушивают претензии к качеству и количеству вещей и требования добавить то, что более необходимо. На вторых смотринах, подготовка к которым ведется уже в открытую, молодой человек должен в присутствии родственников попросить сваху, это важнейшее лицо на купеческих свадьбах, произнести громким ше- Быт и нравы пушкинской эпохи 150  —  А потому, — отвечал тот, — что я никогда не мог бы дозволить себе ослушаться Вашего Величества. —  Как же так? —  Ваше Величество строго запрещает азартные игры, а из всех азартных игр женитьба самая азартная. П. А. Вяземский. Старая записная книжка Князь Меншиков, защитник Севастополя, принадлежал к числу самых ловких остряков нашего времени. Как Гомер, как Иппократ, он сделался собирательным представителем всех удачных острот. Жаль, если никто из приближенных не собрал его острот, потому что оне могли бы составить карманную скандальную историю нашего времени. Шутки его не раз навлекали на него гнев Николая и других членов императорской фамилии. Вот одна из таких. В день бракосочетания нынешнего императора (будущего Александра II) в числе торжеств назначен был и парадный развод в Михайловском. По совершении обряда, когда все военные чины одевали верхнюю одежду, чтобы ехать в манеж: «Странное дело, — сказал кому‑то князь Меншиков, — не успели обвенчаться и уже думают о разводе». Н. В. Кукольник. Цит. по: Русский литературный анекдот… Трещат крещенские морозы… «Е лка была самым большим моим праздником, и я терпеливо ждал, пока папа, няня и живший у нас дядя Гога, закрыв двери в кабинет, наряжали елку. Многие елочные украшения мы с папой заранее готовили сами: золотили и серебрили грецкие орехи (тоненькое листовое золото постоянно липло к пальцам), резали из цветной бумаги корзиночки для конфет и клеили разноцветные бумажные цепи, которыми обматывалась елка. На ее ветках вешались золотые хлопушки с кружевными бумажными манжетами и с сюрпризом внутри. С двух концов ее тянули, она с треском лопалась, и в ней оказывалась шляпа или колпак из цветной папиросной бумаги. Некоторые бонбоньерки и украшения сохранялись на следующий год, а одна золотая лошадка и серебряный козлик дожили до елки моих собственных детей. Румяные яблочки, мятные и вяземские пряники, подвешенные на нитках, а в бонбоньерках шоколадные пуговки, об-   Трещат крещенские морозы… 151 сыпанные розовыми и белыми сахарными крупинками, — до чего все это было вкусно именно на рождественской елке! Сама елка у нас всегда была до потолка и надолго наполняла квартиру хвойным запахом. Парафиновые разноцветные свечи на елке зажигались одна вслед за другой огоньком, бегущим по пороховой нитке, и как это было восхитительно!» Так вспоминал рождественскую елку в родном доме замечательный русский художник Мстислав Валерианович Добужинский. украшать елку пришел к нам из древности. Да и сама елка в доме — это не просто зеленое дерево среди зимы. Это напоминание о том, как наши предки зажигали костры и приносили символическую жертву ради будущего урожая — так называемое «рождественское полено». Потом о жертве забыли, но обычай собираться всей семьей и сжигать в очаге «рождественское полено», призывая в дом благодать и довольство, остался. В городах вместо полена в дом вносили зеленую елку, украшали ее. По самой древней традиции игрушки делали из специально приготовленного теста, конфет, яблок, а зажженные свечи напоминали о костре, который жгли в древности. Под елку клали подарки для каждого члена семьи, а во все время рождественского ужина должна была гореть свеча. И ужин, и подарки — все должно было обеспечить семье благополучный год и сытую жизнь. С наступлением Рождества кончался пост, и начиналось веселое время Святок — переодевания, маскарады, святочные гаданья. Святки обязательно связывали с «ряженьем»: вывороченные шубы, раскрашенные лица, мужчины, переодевшиеся в женщин, и женщины — в мужчин. В языческие времена все такие действия имели символическое значение — обмануть злых духов, отвести от дома беду. К началу XIX века символика забылась, а переодевания остались и превратились в веселый маскарад, как в доме Ростовых накануне 1812 года в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»: «Наряженные дворовые: медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу и сначала застенчиво, а потом все веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры…   Под качелями 159 Под качелями В отличие от зимних праздников, когда главное веселье сосредоточивалось возле высоких ледяных гор, весенние и летние гулянья называли «под качелями». «Вы можете смеяться, но утверждаю смело, что одно просвещение рождает в головах охоту к народным гульбищам», — писал Карамзин. В Петербурге качели строили на Исаакиевской и Адмиралтейской площадях, и они оставались там до ранней осени. Качели были самые разные — круглые, маховые, подвесные; их украшали всякими изображениями и флагами. Около качелей сооружали разнообразные балаганы, воздвигали деревянные горы для катания. Выглядели они так же, как зимние ледяные катальные горки: желающие прокатиться по лесенке поднимались в павильон, поставленный на высокие столбы, и оттуда в маленьких колясочках по деревянному отполированному желобу, снабженному по бокам бортиками, эти любители острых ощущений отправлялись вниз, и, хотя горка спускалась отлого, к концу разбега коляска летела с бешеной скоростью… Вокруг качелей разбивали шатры для продажи крепких напитков, разносчики на каждом шагу предлагали лакомства и закуски, на балконах балаганов дурачились паяцы, выделывая «штуки». Вот столпился народ около человека с небольшим ящиком. У ящика спереди два увеличительных стекла, а внутри с одного катка на другой перематывается длинная полоса с изображениями разных городов, знаменитых битв, портретов полководцев и так далее. Зрители «по копейке» глядят в стекла — одновременно смотрят двое, а за ними стоит толпа, ожидая свой черед. Раешник передвигает картинки и приговаривает: «А эфта, я вам доложу‑с, французский царь Наполеонт, тот самый, которого батюшка наш, Александр Благословенный, сослал на остров Еленцию за худую поведенцию…» Не обходилось на ярмарочной площади и без театра — большого балагана, построенного из грубо сколоченных свежеструганых сосновых досок. Таким в пушкинское время был театр Лемана — его даже освещали настоящие люстры, а в отделке лож использовали бархат. Перед небольшой сце- Быт и нравы пушкинской эпохи 160  ной находилась оркестровая яма на двенадцать — пятнадцать музыкантов, к ней примыкал ряд открытых лож, а за ложами шло два или три ряда кресел. Ложи и кресла имели отдельный вход с первой линии и отдельный выход на вторую линию — здесь места были нумерованные. От остальной части зала ложи и кресла отделялись глухим барьером. За барьером шли «первые места» — семь-восемь рядов скамей, за ними, на более покатой части пола, — десять — двенадцать рядов скамей «вторых мест», дальше еще один прочный барьер, а за ним стоячие места — сколько втиснется. Представления обычно начинались в полдень и заканчивались в девять часов вечера или позднее. Каждый спектакль продолжался тридцать — сорок минут и повторялся сеансами пять-шесть раз в день. Этот балаган пользовался особенно большой популярностью. «Северная пчела» в 1834 году писала: «Леман покажет вам чертей, скелеты, ад, пожар, убийства, но он добр по природе, и потому если убьет кого‑нибудь, то через минуту опять воскресит; если оторвет Пьеро голову, то, из жалости, опять скоро возвратит ее туловищу; если разрежет Арлекина на части, то немедленно склеит их… Из всех его убийств ни одно не огорчает, а все заставляют смеяться…» Эй! Господа! Сюда! Сюда! Для деловых людей и праздных Есть тьма у нас оказий разных: Есть дикий человек, безрукая мадам! Взойдите к нам! Добро пожаловать, кто барин тароватый, Извольте видеть — вот Рогатый — нерогатый И всякий скот… Эти стихи Александра Сергеевича Грибоедова — подражание ярмарочным зазывалам, которых он с детства наблюдал с балкона родительского дома на Подновинском бульваре в Москве. В Москве гулянья в большинстве были приурочены к церковным праздникам и строго соотнесены с местом: Лазарева суббота накануне Вербного воскресенья — на Красной площади, праздник по преимуществу детский, с широкой про-   Пиры и застолья 167 ношении к рифмам), русская бородка объясняет незатейливые лубочные виды своей подвижной косморамы: —  Посмотрите, поглядите, вот большой город Париж, в него въедешь — угоришь, большая в нем колонна, куда поставили Наполиона; в двенадцатом году наши солдатики были в ходу, на Париж идти уладились, а французы взбударажались. Трр! Другая штучка! Поглядите, посмотрите, вот сидит турецкий султан Селим, и возлюбленный сын его с ним, оба в трубки курят и промеж собой говорят. И много других подобных штучек… Репертуар и пантеон. 1843 г. Пиры и застолья В еликолепие званых обедов не поддается описанию. Большие праздники собирали за столом сотни гостей, в обычные дни — тридцать пять — сорок человек. В поэме «Пиры» Баратынский писал: Как не любить родной Москвы!.. Там прямо веселы беседы; Вполне уважен хлебосол; Вполне торжественны обеды; Вполне богат и лаком стол. Блюда носили «по чинам», а стало быть, и место каждый занимал соответственно: ближе к хозяину — именитые, знатные, на дальнем конце стола — те, кто чинов больших не имел. До них лакеи нередко доносили уже пустые тарелки. Рассказывали такой анекдот: князь Потемкин однажды позвал к себе на обед мелкого чиновника и потом милостиво спросил: «Ну, как, братец, доволен?» — «Премного благодарствуйте, ваше сиятельство, все видел‑с», — смиренно отвечал гость. Рассказывали и другой анекдот — о неизвестном офицере, который целый месяц обедал у фельдмаршала графа Разу мовского, не будучи ему даже представлен. Наконец офицер исчез — вместе с полком выступил в поход. Разумовский заметил, что его место опустело, возмутился невоспитанностью молодого человека, даже не поблагодарившего его за гостеприимство, и велел вернуть офицера из похода. Слово фель- Быт и нравы пушкинской эпохи 168  дмаршала закон. Офицер явился пред грозные очи Разумовского. Граф расспрашивал, что была за причина тому, что он ходил к нему всякий день обедать? Он рассказывает ему, что, с одной стороны, принудили его к тому великая бедность и недостаток во всем, а с другой — известная и славимая его ко всем бедным милость и дозволение всякому у него обедать; и как он не мог сам себя порядочно питать, то и решился воспользоваться его гостеприимством во все время пребывания его в Москве. Все сие удалось ему так хорошо и трогательно пересказать, что граф стал далее его расспрашивать: «Ну, что ж ты теперь станешь есть?» — «Не что иное, кроме солдатских сухарей!» — «Что ж, на чем же ты едешь? Повозка, что ли, у тебя есть?» — «Какой быть повозке?! на тех же подводах присаживаюсь». — «Ну, постелишка, что ли, у тебя есть»? — «Есть, но и постелишка походная с подушонками; и ее тут же где‑нибудь привязывают». — «Вот то‑то, — сказал наконец тронувшийся граф, — как бы ты не был таков и не уехал, не сказавши ничего, а поблагодарил меня за мою хлеб- соль, — так бы дал я тебе хлеб-соль и на дорогу!» — «Что говорить! — отвечал офицер. — Виноват, ваше сиятельство! И без оправдания виноват! Простите мне сие великодушно!» — «Ну, братец, отобедай же с нами и сегодня». Офицер остается и садится опять на свое прежнее место, а после обеда подходит к графу и откланивается и благодарит. Но граф говорит ему: «Ну, не езди уже сегодня, а приходи ко мне и отобедай еще завтра». — «Хорошо», — сказал офицер и приходит. Отобедавши, при прощании сказал ему граф: «Ну, прости! но сем‑ка я тебя провожу! пойдем‑ка со мной на заднее крыльцо». И тут находят они прекрасную коляску, запряженную в четыре лошади, с кучером и лакеем, и снабженную покойной постелью, сундуком, наполненным всяким бельем и платьем, и укладкой, наполненной всякой провизией и всеми нужными для походного офицера потребностями. «Ну вот, друг мой, — сказал граф, — поезжай‑ка в этой повозке: будет поспокойнее, чем на возу ехать. Она и с лошадьми, и с людьми, и со всем, что в ней есть, — твоя; а сверх того, на проезд тебе, вот и денег 500 рублей». Не правда ли, какие сказочные интонации, просто исполнение мечты! Но в жизни бывало иначе. Даже богатые барыни на званых обедах не стеснялись собирать в ридикюль кон-   Дорожные жалобы 175 ми, рейнскими или шампанскими… Перед столом везде подают рюмку водки или ликеру, а для закуски икру, соленую и копченую рыбу, сыры всех возможных стран и т.  п. Десерт во все продолжение обеда стоит на столе: он состоит из сухих конфектов, варений и фруктов, которые произрастают в здешних оранжереях, во множестве присылаются из Москвы и окружностей, или вместе со всевозможными лакомствами привозятся из всех стран на кораблях. А. П. Башуцкий. Панорама Санкт-Петербурга Дорожные жалобы И звестно, как горько жаловался Пушкин на непроезжие русские дороги, отсутствие лошадей на станциях и грязь станционных гостиниц в стихотворении «Дорожные жалобы»: Долго ль мне гулять по свету То в коляске, то верхом, То в кибитке, то в карете, То в телеге, то пешком? Не в наследственной берлоге, Не средь отческих могил, На большой мне, знать, дороге Умереть Господь судил… Иль чума меня подцепит, Иль мороз окостенит, Иль мне в лоб шлагбаум влепит Непроворный инвалид. А маркиз де Кюстин писал: «В России нет далеких расстояний — так говорят русские, а вслед за ними повторяют все путешественники-иностранцы. Я принял это утверждение на веру, но на собственном опыте убедился в обратном. В Рос- сии — сплошь далекие расстояния: на этих голых равнинах, простирающихся покуда хватает глаз, нет ничего, кроме расстояний…» зимой. Снег сравнивает ухабы, подмораживает топи болот, мороз лучший мастер по починке почтового тракта. Летом путешественника подстерегает куча опасностей. Быт и нравы пушкинской эпохи 176  В книге «Старый Петербург» Пыляев приводит такой анекдот: «Рассказывают, что Екатерина II, желая удивить скоростью езды в России императора Иосифа, приказала найти ямщика, который бы взялся на перекладных доставить императора в Москву в 36 часов. Такой ямщик нашелся и был приведен пред государыней. “Берусь, матушка, — сказал он, — доставить немецкого короля в 36 часов; но не отвечаю, будет ли цела в нем душа”». У маркиза де Кюстина: «Путешественника подстерегает в России опасность, которую вряд ли кто предвидит: опасность сломать голову о верх экипажа. Риск этот очень велик, и опасность вполне реальна: коляску так подбрасывает на ухабах, на бревнах мостов и пнях, в изобилии торчащих на дороге, что пассажиру то и дело грозит печальная участь либо вылететь из экипажа, если верх опущен, либо, если он поднят, проломить себе череп. Поэтому в России необходимо пользоваться коляской, верх которой как можно дальше отстоит от сиденья. Недавно от толчков повозки у меня разбилась бутыль с сельтерской водой, отлично упакованная в сене, а вы знаете, как прочны эти сосуды». Ему вторит англичанка Вильмот: «Я помимо воли стала обладательницей старого возка, то есть повозки на полозьях. Моя кибитка развалилась на части, и мы решили, что благоразумнее отдать ее и еще 35 рублей в придачу за этот смешной возок, напоминающий клетку для перевозки птицы на рынок. Когда мы с Ариной впервые в него залезли, то выглядели, должно быть, точь‑в-точь как несчастные куры, предназначенные в суп. Ехать в нем, однако, очень удобно». Коляски в России были самые разнообразные: от больших семейных карет и дрожек, которые маркиз де Кюстин называет «летние сани», до легких одноколок, в которых, верхом на жестком седле, мчались по России и за границу курьеры. Недолго выдерживал человек такую дикую езду, вот тебе и престижная дипломатическая служба! Экипажи часто ломались. Сломанную коляску чинили — иногда несколько дней нетерпеливый путешественник проводил в домике станционного смотрителя или оказывался невольным гостем какого‑нибудь степного помещика. Сколько романтических историй завязывалось таким образом, сколько сюжетов для литератора! И «Станционный смотритель», и поэма-шутка «Граф Нулин»   Мы все учились понемногу… 185 добровольно не согласились бы теперь без памяти и скакать и прыгать по крупным камням и мелким бревешкам тогдашней мостовой, а вспоминать о том, право, приятно! Ф. Ф. Вигель. Записки Мне надобны дрожки и вот условия: чтобы не модные, следовательно, отнюдь не высокие; рессоры не слишком гибкие и потому или толщина листов несколько больше обыкновенной, или один лист лишний. На крыльях не надобно наклеенных по моде ковров, но просто один лак. Пристяжки не на пару, но на тройку. Закажи дрожки нарочно и из лучших мастеров. Из письма А. П. Ермолова. Тифлис, 22 июля 1826 г. Сижу на маленьком постоялом дворе в Едрово, окруженная святыми, ангелами, богородицами, Венерами, турками, императрицами, дешевыми портретами неизвестного происхождения, лошадьми и воинами, английскими и французскими гравюрами, зеркалами, пасхальными яйцами, множеством икон, тикающими часами и гуслями, которые можно держать в руках, как лиру… Из письма Марты Вильмот, 22 марта 1808 г. Мы все учились понемногу… «О тец мой был пожалован сержантом, когда еще бабушка была им брюхата. Он воспитывался дома до восемнадцати лет. Учитель его, месье Декор, был простой и добрый старичок, очень хорошо знавший французскую орфографию. Неизвестно, были ли у отца другие наставники; но отец мой, кроме французской орфографии, кажется, ничего основательно не знал, — так описывал процесс воспитания своего героя Пушкин в неоконченном романе “Русский Пелам”. — …Отец, конечно, меня любил, но вовсе обо мне не беспокоился и оставил меня на попечение французов, которых беспрестанно принимали и отпускали. Первый мой гувернер оказался пьяницей; второй, человек неглупый и не без сведений, имел такой бешеный нрав, что однажды чуть не убил меня поленом за то, что пролил я чернила на его жилет; третий, проживший у нас целый год, был сумасшедший, и в доме тогда только догадались о том, когда пришел он жаловаться Анне Петровне на меня и Мишеньку за то, что мы подговори- Быт и нравы пушкинской эпохи 186  ли клопов со всего дома не давать ему покою и что сверх того чертенок повадился вить гнезда в его колпаке». Пушкин не очень доверял домашнему воспитанию. Он считал, что зачастую родители, особенно провинциальные помещики, не в силах дать детям хорошее образование. А французы! Кто только не брался за воспитание русских недорослей! Ходили анекдоты о французе, преподававшем французскую грамматику, который на вопрос, что такое модальные глаголы, отвечал, что он давно покинул Париж, а моды там переменчивы! Он просто считал, что «модальность» от слова «мода»! В 1770 году французский посол узнал в одном учителе… своего бывшего кучера! Можно ли, спрашивал сотрудник одного сатирического журнала, рассчитывать на нравственное воспитание ребенка, отданного на руки такого воспитателя: «Смех и жалость я чувствую, когда вспомню о том контракте, какой видел я в Москве между одним господином и оборванным французом, сделавшимся из лотерейного разнощика учителем. Учитель показался не дорог, и контракт заключен с ним такого содержания: 1. Я, Пьер де Фаде, обязуюсь получать от господина NN каждую неделю штоф водки и каждый день по одной бутылке французского вина. 2. Потому что я, де Фаде, истинный норманнский дворянин, то мне должно иметь три раза в неделю для выезда экипаж с кучером и лакеем, которым иного дела не будет, как возить меня, де Фаде, по всему городу к моим товарищам. 3. Когда я своих приятелей посещаю, то естественно, что и они посещать меня будут, а для того иметь мне другие три дни особый стол… Жалованья мне получать 500 рублев, а я, Пьер де Фаде, обязуюсь обучать детей упомянутого NN своему природному языку, благонравию и всему, что я знаю». Как тут не вспомнить Грибоедова: Хлопочут набирать учителей полки Числом поболее, ценою подешевле… «…Звание учителя, в наших варварских понятиях, казалось нам немного выше холопа-дядьки, вечного соперника мусьи», — писал Вигель.   Переписка друзей 195 на богатство мундира, мы были в нем не очень ловки. Сами мы это чувствовали, и как счастлив из нас был тот, кому хотя несколько мундир приходился впору! Со всем тем богатый наряд немало внушал уважения. Н. П. Брусилов. Воспоминания Переписка друзей «14 августа 1831 г. Из Царского Села в Москву. Любезный Вяземский, поэт и камергер… (Василья Львовича узнал ли ты манер? Так некогда письмо он начал к камергеру, Украшену ключом за верность и за веру). Так солнце и на нас взглянуло из‑за туч! На заднице твоей сияет тот же ключ. Ура! Хвала и честь поэту-камергеру. Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру. Услыша о сем радостном для Арзамаса событии, мы, царскосельские арзамасцы, положили созвать торжественное собрание. Все присутствующие члены собрались немедленно, в числе двух. Председателем по жребию избран господин Жуковский, секретарем я, сверчь. Протокол заседания будет немедленно доставлен Вашему арзамасскому и камергерскому превосходительству (такожде и сиятельству)». Ах, как хорошо известен этот юмор пушкинских писем, настоящих маленьких литературных шедевров! По сути, они, конечно, литературные произведения, притом достаточно сложного жанра: здесь и стихи, которые потом попадают в собрание сочинений, и публицистика, и обзор мировых событий, и сердечные признания, и критические статьи. С писем начиналась русская проза — недаром так часто еще в 1760‑е годы печатались в журналах литературные произведения в форме писем, например «переписка Моды». А как долго спорили, были ли «Письма русского путешественника» Карамзина действительно письмами, или это просто литературная форма! Письма, адресованные одному приятелю, читали в обществе и даже переписывали. И это не было нескромностью, на Быт и нравы пушкинской эпохи 196  такое чтение письмо было рассчитано заранее. Если пишущий не хотел, чтобы какие‑то письма читали, он предупреждал: это только для тебя. А впрочем, случались и казусы. Расшалившийся молодой князь Вяземский пишет Александру Ивановичу Тургеневу, приятелю Жуковского, «арзамасскую галиматью» по поводу поэта и получает нахлобучку от обиженного Василия Андреевича: «12 ноября 1818 года. …Вот уже два письма от тебя к Тургеневу такие, которые не понравились. Ты шутишь на мой счет, все это шутка — знаю, но не менее того — открываю тебе прямо непосредственное свое чувство — мне неприятно… Я не желал бы, чтобы я и карикатура были всегда неразлучны в твоем уме. Привычка к такого рода шуткам нечувствительно может оборотиться в образ мыслей; я желал бы, чтобы ты с твоим чувством ко мне обходился как с недотрогою и берег бы его для самого себя в некоторой чистоте; не смейся над тем, что говорю, — я прав. Нежная осторожность, право, нужна в дружбе. Я не должен быть для тебя буффоном; оставим это для Арзамаса; в другие же минуты воображай меня без протоколов. Некоторого рода шутки на мой счет — хотя они и шутки — должны быть для тебя невозможны… Полно, брат, острить об меня перо! Оно и без того остро! И не забудь, что ты пишешь к Тургеневу! Он на этот счет слишком беспечен. Ему нужно умное письмо, которое бы носить за пазухою и читать встречному и поперечному. Что ж за приличие читать кому ни попало такие письма на мой счет, какие ты пишешь. А он читает… Мы все ошибаемся, считая непринужденностью дружеской многое, чего бы мы себе не позволили с посторонними. В этой непринужденности часто бывает много оскорбительного… В нашем Арзамасе, где мы решились, однако, позволять себе все под эгидою Галиматьи, было много неприличного». В Арзамасе шутки позволены — там свои, это клуб друзей, близких по духу, хотя в него входят самые разные люди: и лицеист последнего курса Пушкин, и герой 1812 года Михаил Федорович Орлов, принимавший от Наполеона акт о капитуляции Парижа. И память об этой дружбе останется на всю жизнь, недаром в письме 1831 года Пушкин возвращается к шутливой форме арзамасского послания, Быт и нравы пушкинской эпохи 202  ращения; следовательно, и небольшой беспорядок ему свойствен, а особливо в письмах не одну материю содержащих. Прежде подумай, хорошо ли это выражение, нет ли лучшего, точнейшего; подумай, истинна ли мысль твоя, благопристойна ли, сообразна ли с характером и состоянием того, к кому пишешь, идет ли к твоему делу? Подумай — и тогда клади на бумагу, однако же как те, так и другие должны употреблять слова в собственном значении, избегать ненужного повторения слов, фразы и мысли должны оставлять излишние, скучные приступы и непонятные заключения. письма совершенно отступают от слоПисьма любовные. — га писем. Одна страсть должна везде управлять пером. —…Главное их свойство есть особенная краПисьма о делах. ткость, ясность и строгий порядок. — Они пишутся только к самым коротким Письма шутливые. приятелям… Шутки должны быть тонкие и приятные, чтоб они не могли огорчить того, к кому пишем, равно как и посторонних важных людей. Есть много нерассудительных, которые согласны потерять приятеля, нежели замысловатое словцо: таким подражать не должно… Заметим еще, что шутки употребляются в письмах толь- ко для умножения их живости и приятности. Новейший полный письмовник, или Всеобщий секретарь. 1810 г. Общество безвестных людей 23 сентября 1815 года в Петербурге было объявлено представление новой комедии Шаховского в пяти действиях и в стихах под названием «Липецкие воды, или Урок кокеткам». любителей литературы и театра известие важное; кто‑то предложил заранее взять несколько нумеров кресел рядом, чтобы разделить удовольствие, обещаемое сим представлением… Теперь, когда могу судить без тогдашних предубеждений, нахожу я, что новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор заставил светскую женщину говорить по‑русски, по верности характеров в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело   Общество безвестных людей 203 перепортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно, что намалевать рожу и подписать под нею имя красавца; обман немедленно должен был открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг сидящих друзей его! Перчатка была брошена…» Так вспоминал Ф.  Ф.  Вигель о литературной войне, разгоревшейся между староверами, «варягороссами», как их насмешливо называли современники, и последователями Карамзина. Еще до войны с Наполеоном, в 1807 году, в доме Гаврилы Романовича Державина на Фонтанке стали собираться сторонники сохранения в литературе торжественных од, на сцене — трагедий, следующих греческим образцам, в языке — особо возвышенных оборотов, ориентированных на стиль Ломоносова, сторонников особого пути развития России и изгнания из языка всех иностранных слов, особенно французских. Карамзин, с его ориентацией на европейскую культуру, был неприемлем для посетителей дома Державина. Ему была объявлена форменная война. Однако Николай Михайлович Карамзин взял за правило не отвечать на нападки. В бой бросилась молодежь. Угодно ль, господа, меж русскими певцами Вам видеть записных Карамзина врагов? Вот комик Шаховской с плачевными стихами И вот бледнеющий над святцами Шишков. Они умом равны, обоих зависть мучит; Но одного она сушит, другого пучит. Автором этой эпиграммы был Дмитрий Николаевич Блудов, «архивный юноша» и дипломат, приятель Вяземского и Александра Ивановича Тургенева. Посылая эпиграмму брату, Тургенев писал ему 19 марта 1809 года: «Надобно знать, что князь Шаховской толст, как бочка, и написал 20 дурных   В масонской ложе 211 по опустевшим чертогам; так и бедные читатели блуждают в мрачном лабиринте славенских периодов, от страницы до страницы вялые свои члены простирающих… Ответ Василия Львовича: Правила почтеннейшего нашего сословия повелевают мне, любезнейшие арзамасцы, совершить себе самому надгробное отпевание, но я не почитаю себя умершим. Напротив того, я воскрес: ибо нахожусь посреди вас; я воскрес, ибо навсегда оставляю мертвых умом и чувствами. Не мертв ли духом и умом тот, кто почитает Омира и Вергилия скотами, который не позволяет переводить Тасса и в публичном, так называемом ученом, собрании ругает Горация? Не мертв ли чувствами и тот, который прекрасные баллады почитает творением уродливым, а сам пишет уродливые оды и не понимает того, что ему предстоят не рукоплескания, но свистки и мидасовы уши… Почтеннейшие сограждане Арзамаса! Я не буду исчислять подвигов ваших. Они всем известны. Я скажу только, что каждый из вас приводит сочлена Беседы в содрогание точно так, как каждый из них производит в нашем собрании смех и забаву… П. А. Вяземский. Старая записная книжка В масонской ложе «Я приехал к вам с предложением и поручением, граф. Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменщиков?» Братство свободных, или вольных, каменщиков, куда предлагают вступить Пьеру Безухову, одному из главных героев эпопеи Льва Толстого «Война и мир», — это масонский орден. Его поручитель — граф Вилларский, которого Пьер немного знал по петербургскому светскому обществу. Масоны объявляли себя всемирным братством, причем это было братство тайное, поставившее себе целью вести человечество к достижению рая на земле, золотого века, царства равенства, любви и истины, одним словом, как они говорили, — царства Быт и нравы пушкинской эпохи 212  Астреи. Эту цель нельзя достигнуть путем революций, есть только один путь — добровольное самоусовершенствование каждого человека. Масоны именовали себя вольными каменщиками, строителями духовного храма премудрости в сердцах человеческих. Нужно много трудиться, чтобы обработать дикий камень своей души и превратить его в идеальную форму — куб. Ежедневно, и не днем, когда душа занята делами, а вечером, «пройти весь день» и познать себя «делавшего добро и зло». «Цель испытания самого себя — господство над собою и своими страстями», — написано в одной из главных масонских книг. Это единственный путь самоусовершенствования. Из тьмы масон двигается к свету. «Искание света» было первым и обязательным условием для вступления в орден вольных каменщиков, призванных преобразить мир. Человек, не принадлежащий к ордену и не владеющий масонскими тайнами, назывался «профан», а тот, кто желал вступить в ложу, получал имя «ищущий». «Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду. Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную небольшую прихожую и сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой‑то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя ему навстречу, что‑то тихо сказал ему по‑французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил различные не виданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда‑то». Обряд приема в члены масонской ложи ни у кого не описан так подробно и точно, как у Л. Н. Толстого. Толстой знал масонов и пользовался сведениями, для нас уже недоступными — ведь обряды чаще всего не записывали. «В “старых” законах под страхом смертного наказания воспрещалось предавать масонские тайности перу, кисти, резцу, допускалась одна только устная передача тайн после предварительной клятвы в хранении молчания», — утверждали знатоки масонства.   Дуэли 221 По возвращении Шварца открылись разные ложи в Москве и частию в других губерниях… Можно сказать, что с тех пор просвещение и словесность в России возымели сильные и быстрые успехи. Как сказано выше, императрица Екатерина уничтожила секту мартинистскую… Л. Н. Энгельгардт. Записки Дуэли «Я присутствовал на поединке в качестве секунданта князя Мятлева. Князь стрелялся с неким конногвардейцем, человеком вздорным и пустым. Не буду сейчас рассказывать, что именно побудило их взяться за пистолеты; время этому придет. Во всяком случае причиной была сущая безделица, да и дуэли, как говорится, давно отшумели и вышли из моды, и поэтому все происходящее напоминало игру и не могло не вызвать улыбки. Конногвардеец пыжился и взглядывал угрожающе, так что мне на минуту даже стало как‑то не по себе при мысли, что пистолеты заряжены и этот индюк возьмет да и грянет взаправду. Однако оба пистолета грянули в осеннее небо, и поединок закончился. Соперники протянули друг другу руки. При этом конногвардеец глядел все так же грозно, а князь попытался улыбнуться, скривил губы и густо покраснел. Пора было расходиться. В этом пустынном месте, как ни было оно пустынно, все же могли появиться посторонние люди, а так как им всегда до всего есть дело, то встреча с ними не сулила ничего хорошего. Стояла трогательная тишина позднего октябрьского утра. Минувший поединок казался пустой фантазией. Мы уселись, кучер тронул лошадей, и коляска медленно и бесшумно покатила по желтой траве». Так описывает дуэль Булат Окуджава в романе «Путешествие дилетантов». Почти фарс и вовсе не героическое событие… Но при слове вспоминается совсем другое: дуэль отчаянная храбрость и благородство д’Артаньяна, дружба мушкетеров, веселые их шутки и совсем не страшные убийства глупых неповоротливых гвардейцев кардинала. Во Франции XVII века дуэли случались на каждом шагу — в России Быт и нравы пушкинской эпохи 222  в то время о них не слышали. Дуэли пытались запрещать. В конце XVII века в Германии был издан имперский закон: «Право судить и наказывать за преступление предоставлено Богом лишь одним государям. Поэтому если кто вызовет своего противника на дуэль на шпагах или пистолетах, пешим или конным, то будет приговорен к смертной казни, в каком бы чине он ни состоял. Труп его останется висеть на позорной виселице, имущество его будет конфисковано». Россия до конца XVII века ничего подобного дуэлям не знала. Они вошли в российскую действительность в петровские времена с европеизацией быта и формированием нового дворянского самосознания. В «Артикуле воинском» Петра I появилась глава «Патент о поединках и начинании ссор» — русский император тоже запретил дуэли: распоряжаться жизнью подданных и судить их мог только царь. В «Артикуле» строго определена вина каждого дуэлянта: «Ежели случится, что двое на назначенное место выедут и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки отписать… Ежели же биться начнут, и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут». Позже это положение было дополнено: «Все вызовы, драки и поединки через сие наистрожайше запрещаются таким образом, чтобы никто, хотя б кто он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хоть другой кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден или раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызвать, ниже на поединок с ним на пистолетах или шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так кто и выйдет, иметь быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя бы оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить… Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредственника) оного купно с секундантом, ежели пойдут и захотят на поединке биться, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».   Тройка, семерка, туз… 231 Условия дуэли, подписанные секундантами Пушкина и Дантеса (подлинник на французском языке) 1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и пяти шагов (для каждого) от барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам. 2. Вооруженные пистолетами противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьеры, могут стрелять. 3. Сверх того, принимается, что после выстрела противникам не дозволяется менять место, для того чтобы выстреливший первым огню своего противника подвергся на том же самом расстоянии. 4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то в случае безрезультатности поединок возобновляется как бы в первый раз: противники становятся на то же расстояние в 20 шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила. 5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя. 6. Секунданты, нижеподписавшиеся и облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своей честью строгое соблюдение изложенных здесь условий. Тройка, семерка, туз… «К арточная игра и парад — две основные модели интересующей нас эпохи», — писал Ю. М. Лотман в «Беседах о русской культуре». Дядюшка Пушкина Василий Львович шутливо утверждал: …Без карт не можно жить. Кто ими в обществе себя не занимает, Воспитан дурно тот и скучен всем бывает. «Карточная игра в России есть часто оселок и мерило нравственного достоинства человека, — писал П. А. Вяземский в “Старой записной книжке”. — “Он приятный игрок” — такая похвала достаточна, чтобы благоприятно утвердить человека в обществе. Приметы упадка умственных сил человека от болезни, от лет — не всегда у нас замечаются в разговоре или на различных поприщах человеческой деятельности; но начни игрок забывать козыри, и он скоро возбуждает опасения Быт и нравы пушкинской эпохи 232  своих близких и сострадание общества. Карточная игра имеет у нас свой род остроумия и веселости, свой юмор с различными поговорками и прибаутками. Можно бы написать любопытную книгу под заглавием “Физиология колоды карт”». Игра в карты, как и шахматы, возникла на Востоке очень давно. Она пришла в Европу из арабских стран. Вероятно, сразу же карты стали использовать для гаданий, недаром в Италии карты называли что означает по‑арабски наиби, проКарты появились сначала в Англии, а в XIII веке их завезрок. во Францию: живописец Жакелин Гренгофер, шут французского короля, нарисовал карты для забавы слабоумного короля Карла VI. Это были необычные карты: в колоде толь- ко один король — сам Карл VI, остальные герцоги — даже в картах не решались нарушить представление о монархическом строе! Дамы означали фрейлин королевы, и все изображенные лица носили исторические имена. Позже в Германии к валетам, дамам и королю прибавили рыцарей. Эти карты не были предназначены для игры, но люди очень изобретательны. Просто рассматривание скоро наскучило, и тогда появились первые настоящие азартные игры. Поскольку в картах было еще мало фигур, ставку делали на определенную масть. Выигрывал тот, у кого выпадало подряд четыре карты одной масти. Постепенно карты усовершенствовались, люди изобрели много разных карточных игр, но азарт ставок — теперь уже не на масть, а на определенную карту — продолжал привлекать игроков, суля им быстрое обогащение. Сколько ни запрещали азартные игры, угрожая самыми страшными карами, они очень быстро распространились по всей Европе. В России карты появились уже в XVI веке наряду с игрой в зернь, то есть в кости, и были известны уже при дворе царя Алексея Михайловича. Петр I попробовал бороться с азартными играми: он указом запретил в армии и во флоте проигрывать более чем один рубль — по тем временам большие деньги. Екатерина II издала указ, запрещающий платить карточные долги по векселям или давать деньги для выплаты таких долгов. Бесполезно! Попробовали и власть употребить: в дом, где шла азартная игра, вдруг являлись слуги закона и арестовывали всех играющих. Об этом Н.  Н.  Бантыш-Каменский писал князю А. Б. Куракину: «У нас сильный идет о картежных академиках перебор. Ежедневно привозят их Быт и нравы пушкинской эпохи 240  ды говорит она ему с выражением неудовольствия: «А вы все‑таки продолжаете играть!» — «Виноват, Ваше Величество: играю иногда и в коммерческие игры». Ловкий и двусмысленный ответ обезоружил гнев императрицы». П. А. Вяземский. Старая записная книжка —  Каким образом ушиблен у тебя, братец, глаз? —  Не образом, а подсвечником, за картами. А. Е. Измайлов. Цит. по: Русский литературный анекдот… Однажды Пушкин, гуляя по Тверскому бульвару, повстречался со своим знакомым, с которым был в ссоре. Подгулявший  N., увидя Пушкина, идущего ему навстречу, громко крикнул: —  Прочь, шестерка! Туз идет! Всегда находчивый Александр Сергеевич ничуть не смутился при восклицании своего знакомого. —  Козырная шестерка и туза бьет… — преспокойно ответил он и продолжал путь дальше. Русский литературный анекдот… Табель о рангах «Ч ины сделались страстью русского народа… В других землях молодой человек кончает круг учения около двадцати пяти лет; у нас он торопится вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо тридцати пяти лет быть полковником или коллежским советником…» — писал Пушкин в записке «О народном образовании». «Здесь все зависит от чина, — удивлялся путешественник, посетивший Россию в конце XVIII века. — Не спрашивают, что знает такой‑то, что он сделал или может сделать, а какой у него чин». «Путеводной нитью в этом лабиринте парадоксов служит военный чин, являющийся единственным мерилом чести», — пишет родным в Англию Марта Вильмот. Ж. де Местр рассказывает, что в августе 1809 года Аракчеев удостоился особой чести: «Этот министр на днях удостоился от Его Императорского Величества милости, которая увенчивает все прочие: император повелел, чтобы все войска отдавали честь графу в той же форме, как и ему самому, даже в его   Табель о рангах 241 Не знаю еще, простирается ли это распоряжеприсутствии. на гвардию». А граф Николай Румянцев, который в августе 1809 года привез мирный договор со Швецией, по которому к России отходила большая часть Финляндии, «был произведен в канцлеры Империи. «Это nec plus ultra* Русского величия по статской службе: действительный тайный советник первого класса, — пишет Ж. де Местр в другом письме. — Равными такому лицу считаются лишь иностранные послы, маршалы и дамы, имеющие портрет. Все это ужинает в Эрмитаже, за круглым столом императорской фамилии. Рядом с этим столом стоит другой круглый стол, назначенный для министров второго разряда, жен, дочерей и сестер и представленных иностранцев. За все другие столы, наполняющие залу (а их поставлено, по крайней мере, на 400 человек), садятся как попало». За чином человека не видно. Чин, утверждал маркиз де Кюстин, «есть гальванизирующая сила, видимость, жизнь тел и умов, это страсть, что переживет любую другую!.. Чин — это нация, разделенная на полки, это военное положение, на которое переведено все общество, и даже те классы, которые освобождены от воинской службы. Одним словом, это деление гражданского населения на классы, соответствующие армейским званиям. С тех пор, как установлена эта иерархия званий, человек, в глаза не видевший учений, может сделаться полковником». Кюстин вовсе не придумал это для красного словца. В Рос- сии каждому воинскому чину соответствовал гражданский, за исключением статского советника. Дворяне стремились в военную службу — она почиталась единственной, достойной дворянина. Военные делились на армейских и гвардию. Каждый чин в гвардии соответствовал армейскому, но был на два класса выше. В гвардии, например, не было генералов — самый высший чин был полковник. Император был полковником лейб-гвардии Семеновского полка. Если при повышении в чин вакансия в гвардии была занята, можно было перейти в армию, выиграв при этом два чина. Перевод в армию «тем же чином» означал наказание, понижение в чине. * Самая высшая степень (лат.).   Российские награды 249 благодарны». — «Имею честь предложить лейб-кучера Его Императорского Величества Илью Ивановича»… Хотели было, говорят, записать это в журнал. Из письма А. Е. Измайлова к И. И. Дмитриеву от 8 октября 1822 г. Российские награды «И звестный остроумец князь Александр Сергеевич Меншиков, находясь в числе сопровождавших Николая I, посетил Пулковскую обсерваторию. Не предупрежденный о посещении столь высоких гостей, директор обсерватории Струве в первую минуту смутился и спрятался за телескоп. —  Что с ним? — поинтересовался император. —  Вероятно, испугался, Ваше Величество, увидав столько звезд не на своем месте, — ответил Меншиков». Этот анекдот в какой‑то мере дает представление о том, как выглядели сановники и генералы, облаченные в свои парадные мундиры. Орден — понятие многозначное. Оно означает и награду — крест, например, или знаки ордена; но орден — это и объ единение людей, служащих какой‑то идее: таковы монашеские ордена Западной Европы, например орден иезуитов. Были ордена, существовавшие очень долго, но были и такие, жизнь которых в России была яркой, но недолговечной. Таков орден Иоанна Иерусалимского, больше известный под именем Мальтийский крест. Павел I с детства знал о существовании этого иностранного ордена и был большим его поклонником. Орден Иоанна Иерусалимского возник в Европе в XI веке и объединил христиан-крестоносцев. Крест назывался Мальтийским по месту нахождения главной резиденции ордена. Этот крест был не наградой, а знаком принадлежности к рыцарскому братству. Именно рыцарство привлекало Павла. Воспитатель наследника С. П. Порошин в своем дневнике записал: «28 февраля (1765 год). Читал я его высочеству историю об ордене Мальтийских кавалеров. Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии свой флаг адмиральский, представлять себя кавалером Мальтийским… Быт и нравы пушкинской эпохи 250  4 марта. Представлял себя послом Мальтийским и говорил перед маленьким князем Куракиным речь». Взойдя на престол, уже в январе 1797 года Павел учредил в России Мальтийский орден. Сторонники ордена делали все, чтобы убедить императора принять звание гроссмейстера. Однажды к дворцу подъехало несколько запыленных от дальней дороги карет. Павел ходил по зале и, «увидев измученных лошадей, послал узнать, кто приехал; флигель-адъютант доложил, что рыцари ордена св. Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства. “Пустите их!” Литта вошел и сказал, что, “странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет…” и т. д. Царь благосклонно принял все просьбы рыцарей». Павел не был сумасшедшим. Он прекрасно знал, что близ Петербурга нет Аравийской пустыни, куда в Средние века отправлялись отряды крестоносцев для спасения Гроба Господня. Но он принял игру: деятельность ордена была разрешена в России. Его чрезвычайным послом стал Юлий Рене Бальи граф Литта. Император благосклонно смотрел на то, что русские люди вступали в орден, но принимали в рыцари только дворян, доказавших, что их родословная простирается на 150 лет. Именитое дворянство таким образом получало отличия от служивого. На парадных портретах Павла изображали в мальтийском орденском мундире: красный длинный кафтан с черным бархатным воротником, лацканом и обшлагами, пуговицы с изображением мальтийского креста, легкие эполеты с кистями, на левой стороне груди — маленький белый матерчатый мальтийский крест; черная бархатная мантия с белым нашивным мальтийским крестом на левом плече. Павел установил новый порядок награждения орденами: все существующие в России корпорации он объединил в единый Российский кавалерский орден. Высшими государственными орденами признавались по‑прежнему орден Святого Андрея Первозванного, орден Святой Екатерины, орден Святого Владимира 1‑й степени, орден Святого Александра Невского и орден Святой Анны трех степеней. Все великие князья получали при рождении «Российский орден всех наименований», после крещения великого князя оборачивали Быт и нравы пушкинской эпохи 256  знаки ордена Александра Невского. Однажды, рассказывая о Бородинской битве, он сказал: —  Как град, сыпались на нас ядры, картечи, пули и бриллианты! Из рассказов о 1812 годе Николай I инспектировал артиллерию. Проходя по рядам и заметив у одного капитана множество орденов на груди, не без иронии спросил: —  У кого вы были адъютантом? А всем было известно, что легче всего получают награды именно адъютанты каких‑нибудь высокопоставленных особ. Капитан с чувством собственного достоинства ответил: —  При этой пушке, Ваше Величество! Цит. по: О. Рагимов. Былые небылицы Коронация русских царей «В тридцатилетнее царствование Екатерины II Москва много видела и веселых, и тяжелых дней. Веселые дни начались с приездом императрицы для коронации 13 сентября 1762 года. В этот день состоялся торжественный въезд государыни. Улицы Москвы были убраны шпалерами из подрезанных елок, на углах улиц и площадях стояли арки, сделанные из зелени с разными фигурами. Дома жителей были изукрашены разноцветными материями и коврами. Для торжественного въезда государыни устроено несколько триумфальных ворот: на Тверской улице, в Земляном городе, в Белом городе, в Китай-городе и Никольские в Кремле. У последних триумфальных ворот встретил Екатерину II московский митрополит Тимофей с духовенством и сказал императрице поздравительную речь. Въезд государыни был необыкновенно торжествен, Екатерина ехала в золотой карете, за нею следовала залитая золотом свита. Клики народные не умолкали». Так описывает коронационные торжества по поводу восшествия на престол Екатерины II современник, имени которого история не сохранила. Строго говоря, Екатерина не имела никаких прав на российскую корону. Ее царствование — результат дворцового переворота. Тем более торже-   Коронация русских царей 257 ственными стали коронационные праздники, пышность их как бы узаконивала акт восшествия на престол жены убитого Петра III. Коронация — обряд особенный. Первым русским великим князем, коронованным на царство, был Иван IV Грозный. В то время турки овладели Константинополем, пала Византия, претендовавшая на титул единой всемирной империи, заменившей Древний Рим, и права Иоанна на титул основывались не только на связи московского престола с престолом византийским. Была создана легенда, будто император византийский Константин Мономах венчал на царство киевского князя Владимира Мономаха. Легенда была государственная, и никто не стал уточнять, что, когда умер Константин Мономах, Владимиру было всего два года и никакого венчания, скорее всего, не было. Торжественный византийский обряд коронации был перенесен на Русь, и шапка Мономаха стала символом высшей государственной власти. Москва объявлялась наследницей Византии: Москва — третий Рим, а четвертому Риму не бывать! И даже когда столица была перенесена в Петербург, для коронации царь приезжал в древнюю Москву. коронации назначались после окончания траура по почившему императору: по всей стране рассылался манифест о коронации, в Москве глашатаи читали его на Ивановской площади в Кремле, около колокольни Ивана Великого. Страна была столь велика, а средства связи и дороги так неустроенны, что до самых отдаленных мест известие о восшествии на престол нового монарха доходило только через несколько месяцев. «Чин коронования происходил в воскресенье; стечение народа в Кремль началось еще накануне, хотя в тот день был большой дождь; в день же коронования утро было пасмурно, но к вечеру погода разгулялась. По первому сигналу из двадцати одной пушки в пять часов утра все назначенные к церемонии персоны начали съезжаться в Кремлевский дворец, а войска построились в восьмом часу около соборной церкви и всей Ивановской площади», — вспоминал современник. Торжественный въезд императрицы совершался в день коронования, до этого она останавливалась вблизи столицы — ее пребывание здесь было «секретом» до самого време-   При дворе русских императоров 263 метьева в Останкине, где дан был спектакль, бал, фейерверк и ужин, и вся дорога от Москвы до Останкина, на расстоянии шести верст, была иллюминована. Чтобы дать понятие, с каким восторгом император Александр был встречаем в Москве народом, привожу следующий случай. Его величество всякий день, после развода, изволил прогуливаться по московским улицам, верхом, в сопровождении бывшего тогда в Москве главнокомандующего, фельд маршала графа Салтыкова, и дежурного генерал-адъютанта. Однажды я имел счастие сопровождать императора; множество народа окружило государя и беспрестанно кричало: “Ура!” Один мужик долго шел подле стремени императора, все любуясь на него, вдруг обтер пыль с сапога его величества, перекрестился и поцеловал его ногу. Это было как сигналом для всей толпы, которая таким же образом начала целовать с обеих сторон ноги императора». Это как будто рассказ не о реальном человеке. Царь — это воплощенная власть, почти божественная, потому что он — помазанник Божий. Царем не может быть человек выборный, это власть наследственная. Царь — порфирородный. И это опять из Византии, где во дворце была специальная порфировая комната, куда удалялась рожать императрица. Все это человеку XIX века было хорошо известно с детства… При дворе русских императоров «В эпоху моего вступления в Зимний дворец там еще в полной силе господствовала особая атмосфера двора, которая в наши дни почти совершенно исчезла отовсюду и, вероятно, никогда не возродится. В воздухе как бы ощущался запах фимиама, нечто торжественное и благоговейное: люди говорили вполголоса, ходили на цыпочках, у всех вид был напряженный, сосредоточенный и стесненный, но, удовлетворенный этим чувством стесненности, каждый торопился, становился в сторонку, старался быть незаметным и ждал. Воздух, которым мы дышали, был насыщен всеприсутствием владыки». Так писала в своих воспоминаниях «При дворе двух императоров» Анна Федоровна Тютчева. В 1853 году она была на- Быт и нравы пушкинской эпохи 264  значена фрейлиной к Марии Александровне, жене великого князя Александра Николаевича, будущего Александра II. Всегда любопытно узнать, как живут сильные мира сего. И это не просто досужее любопытство. Дворцовый быт во всех странах предельно структурирован, каждый жест императора имеет символическое значение, которое придворные отлично понимают, а если не понимают, то стремятся расшифровать — ведь от этого часто зависит не только карьера, но и жизнь. Анна Тютчева почти жалела властителей — ведь они просто не имеют права на непосредственное чувство: «Жизнь государей, наших по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность». В Петербурге императоры жили в Зимнем дворце, который не раз перестраивался и поначалу выглядел совсем не так, как сейчас. А. Т. Болотов приехал в столицу 7 апреля 1762 года. Это было время Пасхи, Зимний дворец был только что построен, и молодому императору Петру III не терпелось перебраться сюда. «Государю хотелось неотменно перейтить в большой новопостроенный дом свой; но как оный был еще не совсем отделан, то спешили денно и нощно его окончить и все оставшееся доделать. Во все последние дни перед праздником кипели в оном целые тысячи народа, и как оставался наконец один луг перед дворцом неочищенным и так загроможденным, что не могло быть ко дворцу и проезда, то не знали, что с ним делать и как успеть очистить его в столь короткое, оставшееся уже до праздника время… Доложено было о том государю. Сей и сам не знал сначала, что делать, но как ему неотменно хотелось, чтоб сей дрязг к празднику был очищен, то самый генерал мой надоумил его и доложил: не пожертвовать ли всем сим дрязгом всем петербургским жителям и не угодно ли будет ему повелеть чрез полицию свою публиковать, чтоб всякой, кто хочет, шел и брал себе безданно-беспошлинно все, что тут есть: доски, обрубки, каменья, кирпичья и все прочее». Публикация имела успех: со всех сторон набежала и на ехала куча народа и вмиг все растащили. «Шум, крик, вопль,   Книжные лавки 271 Придворные обычаи, соблюдаемые некогда при дворе наших царей, были уничтожены у нас Петром Великим при всеобщем перевороте. Катерина II занялась и сим уложением и установила новый этикет. Он имел перед этикетом, наблюдаемым в других державах, то преимущество, что был основан на правилах здравого смысла и вежливости общепонятной, а не на забытых преданиях и обыкновениях, давно изменившихся. Покойный государь любил простоту и непринужденность. Он ослабил снова этикет, который, во всяком случае, не худо возобновить. Конечно, государи не имеют нужды в обрядах, часто для них утомительных; но этикет есть также закон; к тому же он при дворе необходим, ибо всякому, имеющему честь приближаться к царским особам, необходимо знать свою обязанность и границы службы. Где нет этикета, там придворные в поминутном опасении сделать что‑нибудь неприличное. Нехорошо прослыть невежею; неприятно казаться и подслужливым выскочкою. А. С. Пушкин. Путешествие из Москвы в Петербург. 1833 – 1834 гг. Книжные лавки В начале XIX века в большинстве книжные лавки были открытыми, их пристраивали к Апраксину рынку в Петербурге, у стен Василия Блаженного в Москве. В 1820 году в журнале «Отечественные записки» писали: «Близ Сухаревой башни, сооруженной первым императором, были в старину Стрелецкие слободы, а приходскою их церковью Живоначальная св. Троица на Листах, названная так потому, что у ограды ее продавались листы раскрашенные, кои печатались у Успения в Печатниках, на Сретенке. В последствии времени сии листы продавались у Спасского моста, близ старого бастиона, а оттуда были перенесены к ограде Казанской, около которой собирались досужие зевать и толковать о былях и небылицах…» Некий малоизвестный поэт написал в 1811 году о книжной лавке: …Завален книгами гостиный двор торжок. Выходишь, например, на рынок за свечами, Тут просвещение в корзинах за плечами, Шаг дале — лавок ряд, в них полки в семь аршин, Быт и нравы пушкинской эпохи 272  Там выставлены все по росту книги в чин: В кафтанах разных мод или в тюках огромных Иные век лежат в углах себе укромных. Иду — глушит меня книгопродавцев шум; Все в такт кричат: сюда! Здесь подешевле — ум! Всяк знатоком у них, на память все читают Книг роспись предо мной — уступку обещают, Лишь только как‑нибудь меня к себе привлечь. Позже появились маленькие лавочки, где торговали иностранными и переводными книгами. Впрочем, университетские лавки существовали уже в середине XVIII века. При Петре I и при Елизавете книжная торговля была делом государственным, некоторые особо важные издания рассылались даже бесплатно, чтобы внушить то мировоззрение, которое официально считалось единственно верным. Екатерина II, решившись быть просветительницей, разрешила завести частные, так называемые типографии — было развольные, единомыслие, расширился книжный рынок в Рос- сии. В Москву приехал Николай Иванович Новиков, он взял в аренду типографию Московского университета и в два года из захудалого заведения с устаревшими станками сделал ее лучшей в России. Человек образованный и с хорошим вкусом, Новиков издавал учебную литературу, переводные романы, словари, исторические сочинения. На его вкус полагались — известно, что Державин составлял свою личную библиотеку, выписывая книги из лавки Новикова. В Типографической компании Новикова начинал (в качестве переводчика) свое писательское поприще Николай Михайлович Карамзин. «Господин Новиков в Москве был главным распространителем книжной торговли, — писал Карамзин в 1802 году в статье “О книжной торговле и любви ко чтению в России”. — Взяв на откуп университетскую типографию, он умножил механические способы книгопечатания, отдавал переводить книги, завел лавки в других городах, всячески старался приохотить публику к чтению, угадывая общий вкус и не забывая частного. Он торговал книгами, как богатый голландский или английский купец торгует произведениями всех земель: то есть с умом, с догадкой, с дальновидным соображением… Быт и нравы пушкинской эпохи 278  Мы видим перед собой иностранные книжные лавки. Их множество, и ни одной нельзя назвать богатою по сравнению с петербургскими, но зато есть мадам Жанлис и мадам Севинье, два катехизиса молодых девушек, и целая груда французских романов… Их беспрестанно раскупают и в Москве, ибо наши модницы не уступают парижским в благочестии и с жадностью читают глупые и скучные переводы… К. Н. Батюшков. Прогулка по Москве Когда в некоторых журналах наших встречаются (а встречаются часто) французские слова и поговорки, вкривь и вкось употребляемые, это всегда приводит мне на память рассказ (Ф. И. — Н. М.) Толстого. Он ехал на почтовых по одной из внутренних губерний. Однажды послышалось ему, что ямщик, постегивая кнутом коней своих, приговаривает: «Ой, вы, Вольтеры мои!» Толстому показалось, что он обслушался; но ямщик еще два раза проговорил те же слова. Наконец Толстой спросил его: «Да почем ты знаешь Вольтера?» — «Я не знаю его», — отвечал ямщик. «Как же мог ты затвердить это имя?» — «Помилуйте, барин, мы часто ездим с большими господами, так вот кое‑чего и понаслушались у них». П. А. Вяземский. Старая записная книжка. От биографии к мифу «И стория души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа…» — писал Михаил Юрьевич Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени». Может быть, даже не души, а жизни человеческой. Ведь история жизни, биография всегда интересовала людей. В Древней Греции Плутарх записывал биографии героев и политических деятелей, потом появились жития святых. Это были истории жизней образцовых, ими восхищались, но так жить было по силам немногим. Это нравственный подвиг — быть рыцарем без страха и упрека. Нормальная жизнь, со своими маленькими горестями и радостями, казалась неинтересной — ее просто не замечали. Только в сороковые годы XIX века писатели натуральной школы станут интересоваться именно обыденным. В XVIII веке, в пушкинское время людей интересовало то, что было необычно, выпадало из нор-   От биографии к мифу 279 мы. Такие истории становились сюжетами новелл, их запоминали в анекдотах. Внимание к новости — черта литературы нового времени. Внимание общества привлекали люди, не похожие на других, — чудаки, оригиналы, которых немало появилось в Рос- сии в XVIII веке. Это был способ выделиться из массы все равно каким способом: одеждой, поведением, физической силой. Рассказывали, например, о необыкновенном силаче Костенецком, который гнул руками подковы, свертывал в трубочки серебряные тарелки. Однажды над ним решили подшутить — поднесли ему на тарелке искусно сделанную каменную грушу и просили скушать. Костенецкий заметил обман. Он взял грушу в руку и как бы нечаянно… раздавил ее со словами: «Ах! Какая она мягкая!» Большими странностями отличался великий Суворов — так что окружающие не всегда были уверены, что он в здравом уме. А между тем это было не просто стремление привлечь к себе внимание, это была сознательно выбранная жизненная позиция. Однажды Суворов, разгораясь, спросил присутствующих: «Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою. Меня хвалили цари, любили воины, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, придворные надо мною смеялись. Я шутками говорил правду, подобно Балакиреву, который был при Петре I и благодетельствовал России. Я пел петухом, пробуждая сонливых, угомоняя буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарем, то старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы пороков». Так Суворов, говоря словами Державина, «истину царям с улыбкой говорил». Здесь не просто желание выделиться — это обнажение приема, другим способом трудно донести истину до людей власти. Двойное обличье было у Суворова — то серьезного полководца, то человека, странности поведения которого вызывали и восторг, и недоумение. Суворов был неудобный человек: и без него не обойдешься, и с ним как‑то неловко. Чудачествами великий полководец оборонялся от ран, которые наносили ему при дворе. Суворов говорил, что у него было семь ран: две получены на войне, а пять при дворе, и эти последние мучительнее первых. Когда великий полководец умер, Дер-