Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
- К 75 Л Е Т И Ю П О Б Е Д Ы! война. блокада. победа! «память моя блокадная...» C а н к т-Пе те р бу р г АЛЕТ ЕЙ Я 2 0 21 УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 В 650 Автор проекта, составитель, автор послесловия и комментариев Н. Н. Сотников Война. Блокада. Победа! «память моя блокадная...» / сост. В 650 Н. Н. Сотников. – СПб.: Алетейя, 2021. – 756 с.: ил. ISBN 978-5-00165-198-7 Хронологические рамки сборника – с 22 июня 1941 года до 9 мая 1945 года. В сборник входят дневники, рассказы, стихи посвященные Войне, БлоИсключение составляет первый раздел, посвящённый Зимней войне СССР каде, Победе. Действие произведений происходят преимущественно в и Финляндии. Действие произведение происходит преимущественно в блоблокадном Ленинграде и его окрестностях, в некоторых – выходят за прекадном Ленинграде и его окрестностях. В конце сборника в силу вступают делы Ленинградского и Волховского фронтов. страницы, посвящённые взятию Берлина. В некоторых случаях места – Разнообразен профессиональный состав авторов сборника это продействий расширяются и выходят за пределы действий Ленинградского и фессиональные Волховского фронтов. поэты и прозаики, журналисты прессы и легендарного Разнообразен профессиональный состав авторов сборника. Преимущественно Ленинградского блокадного радио, деятели кино и театра. Их мемуарные это профессиональные поэты и прозаики, а также журналисты прессы очерки привлекли внимание новизной и редким материалом. и легендарного Ленинградского блокадного радио, деятели кино и театра, Иллюстрируют сборник архивные фотографии. мастера эстрады, живописцы и графика. Однако среди авторов немало Все тексты публикуются в авторских редакциях. и специалистов – это военнослужащие, инженеры, военные моряки, водиСборник адресован самым широким кругам читателей, которых интетели автотранспорта, знатоки той или иной сферы народного хозяйства. ресуют и волнуют военные страницы истории нашего Отечества. Их мемуарные очерки привлекли внимание новизной, редким материалом, в некоторых случаях – и литературными достоинствами. Иллюстрируют сборник преимущественно фотографии, но есть и гравюры, и репродукции живописных полотен. На первой странице переплёта – Все тексты публикуются в авторских редакциях. салют над Невой в честь полного снятия блокады Ленинграда. Сборник адресован самым широким кругам читателей, которых интересуют и волнуют военные страницы истории нашего Отечества. На первой странице переплёта – салют над Невой в честь полного снятия блокады Ленинграда. УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 ISBN 978-5-00165-198-7 © Н. Н. Сотников, составление, комментарий, послесловие, 2021 Н. Ударов, стихи, песни и поэмы, 2021 © © Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021 9 7 85 001 65 1 987 ЧЕГО МОЖНО ОЖИДАТЬ И ЧЕГО ОЖИДАТЬ НЕ СЛЕДУЕТ ОТ ЭТОЙ КНИГИ Обращение к читателям Когда начинаешь заниматься той или иной темой специально, систематически и глубоко, то сперва возникают, а затем укрепляются первые выводы, которые с годами становятся окончательными. Литература о блокаде и тем более о Великой Отечественной войне огромна и разнообразна и в жанровом отношении, и в тематическом. На такую исчерпывающую полноту я с самого начала не претендовал, но твёрдо решил, что буду готовить как автор проекта и как составитель именно коллективный сборник литературно-публицистического толка. Допустил я и исключения – чисто информационные материалы и подборки не потому, что был пленён их литературными достоинствами, а потому, что строго для себя определил – этого широкий читатель не знает, а знать надо, просто необходимо! Крупные по объёму произведения я даже для предварительного плана не рассматривал. В итоге в сборнике лидируют рассказы и очерки. Костяк книги составили ПИСАТЕЛЬСКИЕ ДНЕВНИКИ, именно так их в целом можно и нужно называть. Писательскую руку, писа т ельский почерк видно сразу даже в том случае, если текст в целом или тем более отдельные записи, мягко говоря, шедеврами не являются, но они смело спорят с историческими трудами разных лет и заметно среди них выделяются. Даже обстоятельные, кропотливые монографии (будем откровенны, а иначе нель- зя!) скучноваты, и я должен признаться, что над многими из них начинал дремать, осилив даже не всю книгу, а какой-то десяток страниц. Писательские же дневники при всех их недостатках, при всём субъективизме не позволяют с ними легко расстаться, напротив, к таким дневнико в ым записям невольно обращаешься вновь и вновь. Разумеется, включены в сборник только авторы советские, исключение составляет лишь Лидия Осипова с её бесспорно русскими текстами, но также бесспорно глубоко нам враждебными, почему я сделал для неё исключение, вы поймёте сами, дойдя до раздела «Преступление и наказание» во втором выпуске нашего сборника. Среди моих авторов есть и те, которых не назовешь не только гениальными, талантливыми и просто способными литераторами, но и литераторами вообще: это специалисты, знатоки своей профессии, своего любимого в жизни дела, люди знающие, увлечённые. Иногда и у них можно без труда найти вдохновенные слова, удачные образы, примеры. Они не толь- ко очевидцы, но участники многих знаменательных событий, порою уникальных, их очерковые записи в нашем сборнике, как правило, довольно короткие, но информационно насыщенные. И вот тут самое место сделать чрезвычайно важную оговорку. Слишком специальные, явно не для широкого читателя тексты я в сборник не включал принципиально, постоянно памятуя случай, который произошёл с моим старшим товарищем и коллегой: он обна р ужил интереснейшее в военно-техническом отношении открытие блокадной поры, описал его, а вот популяризировать не смог, так как говорить о таких явлениях просто и доступно – это особая школа, особый талант. Недаром наш декан профессор А.Ф. Бережной так и не сумел найти педагога для творческого семинара «Мастерство научного популяризатора». Перечитал я в ходе работы немало изданий, в том числе и кустарных, самодельных (в том смысле, что печатались они в ведомственных типографиях, сотрудники которых опыта работы сугубо книжного не имели) и буквально схватился за голову: такие тексты наш сборник погубили бы! Особенно это касается различных технических наук и медицины. Читать и постоянно рыскать по справочникам – удовольствие сомнительное! На иллюстрации я не скупился. Они тоже бывают разными: есть общеизвестные, но очень уж выразительные и мастерски сделанные, есть сделанные так себе, но уж больно материал редкостный. Заранее должен извиниться: далеко не всех фотографов удалось установить. Там, где авторство фотомастера бесспорно, фамилия даётся. В сомнительных случаях фотография остаётся в летописном строю, но безымянной. В нашем сборнике немало поэтических произведений. История с ними примерно такая же, как с фотоснимками: я не побоялся повторить в юбилейной книге хрестоматийно известные стихи, но стремился максимально расширить читательские представления о творчестве поэтов разных поколений. А то ведь получалось обид н о: во имя широкого представительства (по фронтам, по военно-учёт н ым специальностям) в сборнике разных минувших лет попадали произведения откровенно слабые. 6 Лучший учитель, лучший редактор – само наше текущее время. Оно вносит существенные коррективы в оценки. Не скрою – с большим трудом отобрал минимум стихов для книги в книге ( у нас в сборнике именно такая форма подачи поэтических текстов главенствует) Михаила Луконина. Эта подборка, пожалуй, самая маленькая изо всех. Я уже не говорю об авторах объёмной кни г и «Стихи поэтов, павших на Великой Отечественной войне», вы ш едшей в свет к 20-летию Победы в большой серии «Библиотеки поэта». Многие имена и произведения не выдержали испытание временем. Само время внесло определён н ые и чаще всего бесспорные коррективы в восприятие давно написанных произведений. Только об этом можно было бы писать объёмную и очень трудоёмкую статью. Этот фактор тоже сбрасывать со счёта нельзя. В основном речь у нас идёт в плане творческом прежде всего о писателях, но иногда у нас слово предоставляется представителям других видов искусства. Это кинорежиссёр Сергей Герасимов, график Андрей Ушин, живописец Дмитрий Бучкин, композитор Василий Соловьёв-Седой. Довольно широко у нас представлены журналисты. Особенно «повезло» текстам Матвея Фролова и Лазаря Маграчёва. Их чисто радийные приёмы чувствуются даже в печатных текстах. Есть (и не м ало!) рядовых газетчиков, которые работали в дивизионных, армейских и фронтовых газетах, к проблеме «писатели и журналисты» мы ещё вернёмся в послесловии. Она по-прежнему актуальна и злободневна. Убедительно прошу (особенно мужчин – профессионалов в военном деле) не ждать детального разбора боёв, операций, сражений, погружения в специфическим мир военной жизни. Были мастера литературы, которые вообще оружия в руках не держали, на фронтах не были, а сумели сказать своё неповторимое слово о войне и воинах. Вы уже догадались, что речь идёт о Михаиле Исаковском. Итак, прошу вас начать изучение книги. Она – перед вами. Составитель 7 Всеволод Вишневский Из дневников военных лет Всеволод Вишневский в годы блокады СТРАНИЦЫ БЛОКАДНОГО ДНЕВНИКА 1943 ГОДА Как после бурь и наводнений, как после войн и долгих испытаний, неизменно поднимался и хорошел Ленинград, так будет и впредь. Верь этому, товарищ, брат, друг. Ты сын великого, самого великого, поразительного народа, чья мощь, гений и творческие силы необъятны. Всё залечим, всё отстроим. На диво миру развернём такие новые пятилетки, построим такого размаха дороги, каналы, порты, вокзалы, заводы, фермы, города, дворцы и парки, – что станет страна наша местом паломничества. Покажем гостям и руины, и заросшие и оберегаемые ленинградцами дзоты, и оставленные кое-где, как памятники, почерневшие дома, шрамы на стенах и скажем: это память об Отечественной войне, о Победе, а вот – что вокруг… И взгляд твой и твоих гостей залюбуется Россией, нежным дымчатым воздухом её, небесами милыми, лесами и нежными перелесками и бескрайними просторами, где хозяева, труженики – мы и только мы. Восстановим здоровье усталых, раненых, больных. Вдохнут они хвойно-солёный запах лесов на тихих берегах наших морей или горный озон на Карпатах, на Кавказе. Верь, товарищ, что восстановим и любимые свои места: и прохладу и прелесть парков Пушкина, и убранство, роспись и алебастровую лепку дворцов, и воскре- сим эхо в сверкающем зале Екатерининского дворца. Оно откликнется радостно на весёлый русский голос. Отлита будет вновь статуя Самсона в Петергофе, и брызнут, шипя, огромные бело-радужные струи фонтанов среди зелени парка. Геркулес обопрётся вновь на палицу у чудесной Камероновой галереи над озером, где чесменские орлы. Влюблённые, взявшись за руки, вновь будут бродить по аллеям, признаваться, мучиться, ревновать, терзаться, мириться и сгорать от счастья… Это будет непреложно. Вновь зашумит мирный труд. С песнью пойдут строители, каменщики, монтажники. В творческом возбуждении натянут ватман на доску архитектор, инженер. будет! Порукой этому – вечная жизнь России, беспредельная мощь её духа, трудоспособность её, бескрайная жизнетворящая сила. Но, товарищ и друг, – мы не придём с тобой в этот солнечный парк, в гости к Пушкину к истории, к тишине, отдыху, музыке и литературе «по лёгкой, гладкой дороге». Мы пройдём с тобой, ленинградец, ещё сквозь холод и бои, сквозь огонь, грязь, муки, кровь, стоны и скрежет; ещё хлебнём забот. Наш мозг будет напряжён, и мы не позволим ослабнуть этому напряжению. Мы будем думать – и даже сны видеть – о войне, о борьбе, о деле, о наилучших способах достижения Победы, об уничтожении гитлеровцев. Она достигается не только в высоких штабах или в цепи, в поле, у обложенных немецких дзотов, огрызающихся огнём. Путь к Победе – это непрестанное трудовое и духовное напряжение, дисциплина, требовательность к самому себе и к другим… Мы многих потеряли – никогда в жизни таких потерь, такого горя мы не испытывали, как за последние полтора года. Но разве мыслимо поддаться? Немецкие глаза следят за нами: кто у русских согнётся, кто потеряет веру, у кого потухнет огонь в сердце и в очах, у кого ослабнут руки, опустятся устало плечи. Не поддавайтесь этому – те, у кого и самое большое горе. Город, сам Ленинград, с живой душой, такой большой, всё испытавший, – говорит тебе: держись, друг! Город кладёт свою большую ласковую руку на голову твою и гладит тебя. Он как отец – в нашей дружной, хорошей питерской семье. Каждый сумеет, должен суметь одолеть трудности войны, осады. Есть у тебя боль, горечь потерь, щемит сердце и душу – скажи, объясни себе: во всём виновен враг, Гитлер. Ты ведь запомнил то, что говорил этот враг, обрекая тебя, твою семью, твоих близких на мучения и смерть. Зажгись огнём личной мести! Скажи себе: «Я буду мстить – в бою и в труде, неустанно – до последнего дня войны». Скажи себе: «Я буду, я хочу быть свидетелем обвинения на суде над Гитлером. Я миру расскажу свою обиду, боль, горе». 10 Иди же вперёд, – и сделай и горе, и боль свою орудиями борьбы – во имя России, во имя правды, во имя всего человечества. Иди и дай слово – терпеть… И боль твоя утихнет и претворится в дела, в подвиг, – на душе станет хорошо. Иди в общих крепких рядах. Вот, почувствуй, локоть соседа. Вот крепкие плечи! Смотри – какие кругом товарищи!.. Шёпот по миру идёт: «Это – ленинградцы». поступью, со старыми знаменами, помнящими Полтаву, Лесную, Гангут, Измаил, Альпы, Бородино, перевалы Балкан, помнящими 1905 и 1917 годы и дни 1918 и 1919 годов, – идут ленинградцы. Ты ещё обстреливаешь нас одиночными орудиями, с дистанции в 30–35 километров? Ты ещё пробуешь посылать самолёты, хотя мы их угробили под Ленинградом больше двух тысяч? Хорошо – ты получишь ответ! Ленинградцы заняты делом. Надо держать возможно более высокий производительный уровень. Больше орудий, мин, снарядов, пулемётов, автоматов, гранат, больше боеприпасов. Зальём немцев огнём и металлом! Больше рейсов на железной дороге. Больше рейсов на Ладожской автодороге. Больше рейсов трамваев, автотранспорта. Каждый ленинградец должен для 1943 года наметить свой план повышения и улучшения труда и сказать Родине, Ленинграду: «Обязуюсь честью сделать больше, чем в любой предыдущий год моей жизни». Понимаете? Так нужно! Далее. Держать город в чистоте и порядке. Всё хозяйство должно функционировать чётко. Оглянитесь, пожалуйста, вокруг и, если есть недочёты, – лично займитесь наведением порядка. Вы хотите отметить новый 1943 год хорошо и радостно? – Что может быть лучше наведения образцового порядка и чистоты вокруг? Пусть каждый будет подтянутым, пусть его вид говорит об уверенности и бодрости. Заросшие, грязные, опустившиеся люди противоречат Ленинграду. Чистота украсит город, даст бодрый импульс и будет символом нового 1943 года. Ленинградцы встречают его по всем правилам, как доброго вестника. Далее. Присядь, товарищ, гражданин, гражданка, к столу, напиши письмо бойцам… Девятнадцатый месяц беззаветно бьются командиры, бойцы – в окопах, на море, в воздухе. Обласкай их добрым словом, навести в госпиталях, одари скромным подарком, согрей. Напиши, скажи бойцу о том, что город наш мы бережём, лелеем. В городе нашем за полтора года войны, осады вызрели новые силы. Сделаны многие научные и технические открытия, есть просто замечательные… Повысились нормы выработки! В городе нашем, как никогда, крепко ощущение высокой гражданственности, дисциплины, личного и коллективного долга. В этом все убедились – и это входит по праву в краткий баланс, итог, который мы с вами сейчас подводим к Новому году. 11 Мы показываем миру, как защищать своё Отечество. и политические сдвиги… Это признаётся и на Западе. Рузвельт учит города США опыту обороны Москвы, Ленинграда, Сталинграда. Геббельс призывает немцев драться по примеру Москвы… Н-да!! МОИ МЕЧТЫ: 1) Окончательное освобождение всех оккупированных территорий. 2) Разоружение – под контролем – немецких вооружённых сил. Сдача флота, авиации и пр. Демобилизация. Реорганизация полиции и т. п. 3) Выдача военных и военно-морских патентов (химических, медицинских и пр.). Выдача военных карт. 4) Контроль советской и союзной комиссий и гарнизонов над главными стратегическими пунктами Германии и Италии: аэродромами, портами, железнодорожными узлами, рациями, арсеналами, военными заводами… 5) Выдача архивов генерального штаба Гитлера и гестапо. Выдача списков агентуры; списков всей фашистской администрации всех видов и рангов; протоколов опросов советских военнопленных. 6) Выдача виновников преступлений в захваченных землях Европы, СССР (арест их денежных вкладов в любой стране). Суд над ними. Определение места суда, процедуры. 7) Возвращение всего увезённого, награбленного имущества советской и других стран – от оборудования заводов, транспорта, банковских сумм до «посылок»… немецкой народной милиции, 8) Сформирование отрядов из наиболее надёжных элементов по рекомендации партийного подполья: КПГ и др. (интербригадовцы и пр.). 9) Подготовка мирной конференции. Первоочередное решение проблемы стратегической безопасности границ СССР, возмещений, славянской проблемы и пр. Новые германские границы, статус и т. п. 10) Экономическая помощь разорённым советским районам и другим районам Европы (Польша, Югославия, Чехословакия, Франция, Бельгия и др.). 11) Возмещение по счетам Государственной чрезвычайной комиссии по учёту фашистских преступлений причинённых убытков. Натуральные поставки и финансовые взносы. 12) Пресечение реваншистских идей, милитарист(ических) националист(ических) легенд и пр. в Германии. Проблемы воспитания: школы, университеты, пресса, радио и пр. 30 декабря 1942 года 57 25 февраля 1943 года С 23 февраля в городе прибавка хлеба. (Его рыночная цена сразу упала до двухсот рублей за килограмм, была шестьсот.) а сравнительно недавно – Прибавка существенная, так как даёт людям ужин или возможность резерва для обмена на другие продукты. В сводках последних дней – некоторая сдержанность. Упорная борьба в Донбассе… Видимо, Украинский фронт занят ремонтом железных дорог и пр. Закрепляет взятое. …Ленинградский фронт упорно действует, освобождаясь от окопной неподвижности. Готовятся новые операции. Вечером у нас был Саша Фадеев. Я рассказал ему о последних военно-политических новостях, о наших делах. Он вернулся из поездки в гвардейскую дивизию Симоняка (наступление на Красный бор, Поповку и пр.)… Побывал на КП в сыром подвале в Красном бору. Видел, как на собаках вывозили раненых, когда огонь противника крушил санитарные машины. Собаки мчались среди разрывов, возницы нещадно нахлёстывали… Проскочили! Беседовали всю ночь – о Москве, о друзьях, о литературе. Оттепель. За окном шумит ветер, на заливе крошатся льды. Это шагает 1943 год – будет он лютый! Фадеев рассказывал мне об осени 1941-го, я рассказывал ему… Может быть, никогда и не будет в литературе описано всё то, что мы видели, познали… Легли спать в 6 утра, но всё ещё возвращались к своим темам, к людям, по которым душа тоскует, к людям Москвы, искусства. Лежу во тьме и вижу образы своей пьесы: отца и сыновей, их драму. Знаю, что напишу. Во тьме хочу увидеть очертания будущего спектакля. Ведь для того, чтобы вместить образ Ленинграда, надо стены театра сломать. В ушах – музыка: тема вечного похода жизни… Синтезировать высший тип современного воина – тип русского воина! Быт? Не могу ни любить, ни изображать его. Заставляю себя иногда, но не могу. И, может быть, внутренние затруднения с пьесой были именно поэтому. 26 февраля 1943 года В кооперативе в очереди одна женщина рассказывала: – Вот мы собрались под Новый год, – все друзья… Хотелось отметить, что уцелели. А на сегодня большинство моих друзей уже погибло от недавних обстрелов. (Действительно, нашу Петроградскую сторону обстреливают часто.) Солнечно, ветрено… душевная взбудораженность, переходное состояние – первые дуновения весны, зарождение новой пьесы. 58 * Хороший ход, потом остановка: переходим на обратный путь – через Неву. В 2 часа ночи – Шлиссельбург. Едем по «коридору». Пока нет обстрела, поезд затемнён. Лежу в раздумии… Что ждёт нас в Москве? 10 декабря 1943 года За Будогощью… Снег. Болотный район России. Временами вдоль железнодорожного пути окопы, большие воронки, следы боёв и налётов. Через полгода-год и следов не останется. Ты всё та же, та же – моя Россия! Как и в 1914–1917-м, на полустанках очереди за кипятком. Санитарные поезда с усатыми санитарами и девушками-санитарками. Фураж, ящики с боезапасом, воинские эшелоны. Разрушенные дотла вокзалы… разносит «кипяток», умудряясь держать в одной руке четыре стакана: – Когда поезд делал первые рейсы, отпускали на человека по три бутылки пива и бутерброды, а теперь только по одной бутылке, и вот кипяток без заварки. Постельное бельё, извиняюсь, только на нижние места. На верхние не полагается, пока не хватает. – Доедем, не беда! В вагонах чисто – всё блестит. Проводник приносит «Книгу отзывов». С. К. и я пишем несколько хороших слов. Не верится, – едем в Москву! Вечером поезд вышел на Октябрьскую железную дорогу – на прямую трассу! [МОСКВА–БЕРЛИН–МОСКВА] Из майского дневника 1945 года Взят Берлин!.. Обдумываю – как описать это. Нужен очерк в «Правду», но что втиснешь в семь-восемь страничек? Прощаюсь с товарищами, благодарю за оказанные мне честь и доверие. Еду к себе, на Вальдштрассе, 35. Помылся, побрился. Хожу по саду… Внутри что-то нервное, огромное – и ощущение близкого мира, и своё, личное. Как я приеду в Москву? Что будет там?.. Очерк в «Правду» готов. Временный обходной путь. * 135 Зовут обедать. Все – за столом. Чуйков * встаёт мне навстречу. Все взвинчены, все устали, но бодры. Чуйков расстегнул ворот… Он внутренне удовлетворён. Поднял бокал, говорил от души о своём пути от Сталинграда до Берлина, о своей боли за всё пережитое Россией, о партии… Целует боевых друзей, подходит ко мне: – Всеволод, ты всё пережил вместе с нами. Руку. Крепко обнялись… Ждём приказа о падении Берлина. Беседы… Они несколько сумбурны, но это так естественно для людей, вдруг остановившихся с бешеного хода! По дороге отправил в Москву две телефонограммы). Всюду веселятся, всюду русские пляски, песни, музыка. (Не расстаюсь с блокнотом и на ходу, почти по инерции, продолжаю записывать всё – каждое мгновение.) Пьём чай, уже все трезвы. Сидим до 2 часов ночи. Нужен отдых, у всех переходное состояние: некоторые веселы, другие задумчивы… спать. Мне, как всегда, неприятна эта спальня с чужим запахом и перинами. Тут жили нацисты. Вот их «барахло», фотографии, книги, партийные значки… 3 мая 1945 года Надо начинать новый этап жизни. Проблем будущей жизни много… Едем осматривать город… Немцы молчаливы, ждут… Многого ещё не знают. На руках – белые повязки… Прорезаем город от Иоганнесталя до центра. Разрушения грандиозные. Помимо бомбёжек союзной авиации, и мы закатили в город достаточно снарядов. Удар большой силы! В город вошло несколько наших армий!.. Вчера все стихийно устремились к взятому, наконец, рейхстагу… Бурление… Шальные салюты в воздух и везде пунцовые знамёна, флаги… Немцы сбрасывали в последние дни боезапас берлинскому гарнизону на красных парашютах; они повисли кое-где на деревьях. На Коллоне победы – наш флаг! Всюду разбитые бойницы, фашистская рвань, «фаусты», мины, ящики с патронами. Идут (часто и без конца) группы военнопленных. В очередях за водой стоят немцы с белыми и голубыми эмалированными вёдрами. Берлин – в пыли. Всюду, всюду – рыжая пыль. Мчится поток наших машин, подвод. Сигналы, крики… За рейхстагом, к северу, добивают каких-то застряв- * Василий Иванович Чу йков (1900–1982) – советский военачальник. Маршал Советского Союза (1955). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). 136 Ольга Берггольц БЛОКНОТ ЗА НЕДЕЛЮ Это один из самых удачных фото портретов Ольги Фёдоровны [«СООТВЕТСТВИЕ ПРАВДЕ У ТЕБЯ ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ»] Письмо Ольге Берггольц 17 мая 1945 г. «Сейчас прочёл твою поэму… Это чистейшая, исповедная вещь смелая, плоть от плоти Ленинграда нашего… Вещь высокая, безупречная и в каком-то внутреннем смысле…Я пережил в сотый раз – то, вероятно высшее, что дала нам судьба в дни осады Ленинграда…. Соответствие правде 1941– 1942 гг. у тебя поразительное; определения места своего – прямые, смелые, – так и должно говорить поэту (и да не мешают все эти «критики»…) Обнимаю. Поздравляю, дорогая, смелая. Крепко жму руки твои!» Всеволод Вишневский. БЛОКНОТ ЗА НЕДЕЛЮ 23/VI 1941 года Вчера в четыре часа утра на рассвете началась война: Гитлер бросился на нашу страну – на всех нас вместе и как бы на каждого из нас в отдельности. У Достоевского Ипполиту снится «одно ужасное животное, даже чудовище… пресмыкающийся гад, оно вроде скорпиона, но не скорпион, и даже гораздо ужаснее, и именно тем, что таких животных в природе нет и что оно на р о ч - н о явилось… Оно коричневое и скорлупчатое». Вот это омерзительное, противоестественное, «нарочно явившееся» на свет «коричневое и скорлупчатое», скрежеща и лязгая, ползёт теперь на нас. Это – Гитлер, фашизм. Скорлупчатая гадина свирепа, сильна, её ненависть к нам безмерна, её просто пучит от ненависти к нам, она бросит на нас всё, что у неё есть. Обрушит страдания, которые сможет выдумать, всё горе, испытания. Но мы уничтожим её. В победе не сомневается никто, нигде, ни один человек. …По дороге на «Электросилу» я наблюдала за ленинградцами: за несколько часов люди изменились неузнаваемо, у всех глаза как бы глядящие внутрь в собственное сердце, лица сосредоточенные, сурово торжественная дума светится в них. Никто сегодня не бранился друг с другом в трамвае, уступали друг другу место, извинялись за толчки, кондуктор говорил громко и очень почтительно: «Попросил бы граждан пройти вперёд…» Правда, досужие паникёры уже закупали про запас пачки соли, соды, брали сушеные грибы, крупу, бежали вынимать вклады, но таких явное меньшинство, о них говорят с презрением и брезгливостью: «сволочь свой “энтузиазм” проявляет…». На «Электросиле» воскресенье было рабочим днём, в час дня по цехам начались митинги. Пятнадцатые цех – преимущественно женский. Женщины стояли крепко сжав на груди руки, и такая тишина была! Некоторые плакали, но негромко, даже не всхлипывая. Они очень за этот час с речи Молотова изменились, такие строгие стали, сжавшиеся, как бы стиснувшие сердца руками. Митинг открыла Хмырова – начальник цеха. Красивое, умное лицо как бы летело вперёд, она произносила слова знакомые, но по-новому проникающие, – она говорила: «На плечи женщин-работниц ложатся теперь огромные задачи». Это повторяла стахановка Левченко. Потом очень звенящим голосом говорила худенькая, взволнованная Дмитриева, напряжение всё росло, и вдруг, в середине речи Дмитриевой, старая работница Костыгова (её все зовут тётя Груша) закричала из толпы басом, удивлённо, точно только что догадалась о самом главном: – Женщины, не бойтесь, зря своих слёз не лейте, что вы, женщины! Мы Гитлеру, гаду паршивому, хребет переломим, ничего, женщины! Она кричала громко, весело, как у себя во дворе, – оборачивалась к соседкам, разводила руками, дёргала концы головного платка. – Да уж ли ж нам с ним не справиться, женщины? Мы ж сильней его насколько, сильней, мы ж тут такую работу развернём!.. И женщины улыбнулись ей, перевели дыхание. Электросиловцы в воскресенье удивительно работали. Так во всём Ленинграде работали, на всех заводах – собранные, напряжённые, как говорят у нас – «стиснув зубы, с железной решимостью». О, сколько уже раз так приходилось работать и жить, «стиснув зубы, с железной решимостью»… Так теперь надо жить и работать. 142 О, год ожесточенья и упорства! Лишь насмерть, насмерть всюду встали мы. Год Ленинграда, год его зимы, год Сталинградского единоборства. В те дни исчез, отхлынул б ы т. И смело в права свои вступило б ы т и ё. ЖДЁМ ВАШИХ ПИСЕМ (Из фондов Дома радио) …Ежедневно из глубины России в осаждённый Ленинград, минуя все преграды, приходят ваши письма. По письмам вашим мы знаем, как вы слушаете нас, как вы тревожитесь о нас, как жаждете вы правдивых подробностей о нашей жизни. «Как вы живёте?.. Как же вы живёте?» – спрашивает каждый пишущий. Многим из вас наша сегодняшняя жизнь кажется немыслимой. Тяжкой!.. Дорогие товарищи! Мы отвечаем вам из Ленинграда 10 ноября сорок первого года. Год тому назад в праздничные дни на Аничковом мосту щёлкали на ветру узкие красные флаги, кумачом и золотом в лозунгах были разукрашены здания на Неве, в ярких вымпелах, в нитях огней стояли корабли, и на ленинградских улицах, особенно на Невском проспекте, до поздней ночи было тесно, шумно и многолюдно. этом году мы очень скупо украсили наш город. Не было ни демонстраций, ни знамён, ни огней, ни оркестров, ни гуляний на прекраснейших площадях Ленинграда. Не огнями праздничного фейерверка, а вспышками артиллерийских залпов было озарено ленинградское небо. И наши корабли, ничем не украшенные, суровые, работают, бьются за Ленинград, меча на неприятеля огонь и железо. Но никогда ещё не встречал, не праздновал Ленинград великой даты так торжественно, как в 1941 году! Ежедневное торжество жизни, теперешней ленинградской жизни, утверждается в эти дни с особенной силой. Ведь мы отмечаем двадцать четвёртую годовщину Великой революции на её родине, в её колыбели, в революционном Питере, в нашем, советском, русском Ленинграде. Мы потом, при встрече, очень подробно расскажем вам, наши далёкие друзья и товарищи, как судорожно рвался враг в Ленинград, с какой силой обеими своими железными лапами пытался он стиснуть горло города. Мы разомкнули их клещи. Враг не взял Ленинград ни в один из назначенных им сроков. И свободные ленин153 градцы встречали свой праздник с ещё большей уверенностью, что никогда, никогда не быть Ленинграду под игом фашизма! Вот почему мы исполнены сегодня сурового, высокого внутреннего торжества. Вы спрашиваете, как мы живём? Да вот так же, как в эти праздничные дни. Нам трудно. Но мы уже научились дышать новым воздухом Ленинграда, раскалённым, горьким воздухом войны. Дыхание наше стало размеренным, естественным, и повторяю: мы больше думаем сейчас о разгроме врага, больше о Москве, обо всех вас, чем о себе, и особенно в эти дни. А в канун 7 Ноября мы, ленинградцы, слушали Москву. И всем сердцем каждый из нас чувствовал, что тесно мы связаны со всей страной, что не может быть побеждена Москва, что не может быть взят Ленинград никогда! В эти дни, по традиции, в Ленинград и из Ленинграда мы, как всегда, отправляем десятки поздравительных телеграмм. И мы тоже обращаемся ко всем вам, кто сейчас слушает наш город, с поздравительной телеграммой: «Дорогие наши товарищи, родные, друзья! Приветствуем вас! Будьте мужественны, стойки, бод ры, здоровы! С нетерпением ждём ваших писем! Ленинград. 10 ноября 1941 года». [ВСЕГДА У МИКРОФОНА БЛОКАДНЫЙ ЛЕНИНГРАД] …Радиофильм «Девятьсот дней» создан вместо книги «Говорит Ленинград» – я неправильно сказала. Такая книга нужна, и она ещё будет. А я вспомнила о ней и о той далёкой ночи, потому что мой сборник «Говорит Ленинград» составлен целиком из моих радиовыступлений, начиная с декабря 1941 года по июнь 1945-го, и каждое из них предварялось словами: «Говорит Ленинград…». Эта статья – широко дополненное вступление к сборнику, который первый раз вышел в 1946 году. Я работала в радиокомитете с начала войны, и в мою книжку «Говорит Ленинград», разумеется, отобрано лишь немногое из того, что я писала для вещания (я писала почти ежедневно и для всех отделов), а сама книжка – только малая часть той небывалой сердечной беседы людей одной судьбы, которую они вели между собою по радио целые годы – в дни штурма, в дни голода, в дни наступления, в первые дни победы. Я счастлива, что и мне выпала честь принять участие в этой неповторимой непрерывной, честнейшей беседе воинов и тружеников Ленинграда, что очень многие мои стихи были написаны для радио – для Большой Земли на эфир, для моих сограждан. Даже «Февральский дневник» писала я в феврале сорок второго года для радио ко Дню Красной Армии, потому-то и построен он как лирический разговор с ленинградцами. Работа в Ленинградском радиокомитете во время блокады дала мне безмерно много и оставила неизгладимый след в жизни моей. Всегда с чувством глубочайшей 154 благодарности, уважения и любви буду вспоминать я эти нелёгкие годы и весь трудолюбивый, скромный, поистине героический коллектив Ленинградского радиокомитета… ЛЕНИНГРАДЦЫ ЗА БЛОКАДНЫМ КОЛЬЦОМ Я хочу рассказать вам, товарищи, о ленинградцах за кольцом. Недавно я летала в Москву, в командировку, и на днях вернулась оттуда. Мы вылетели из Ленинграда ранним утром первого марта, и наш самолёт шёл на бреющем полёте над толпами маленьких ёлок, над игрушечными деревнями, над озером – сплошной, ровной снежной равниной. «Здесь проходит наша Дорога Жизни», – думала я и не видела её из окна самолёта. Ни дороги, ни одного человека, ни малейшего признака жизни незаметно сверху – где ж тут кольцо, где ж война? Леса и поляны, захватывающий дыхание огромный простор – Родина. Какая она огромная, о, какая огромная, какая красивая, печальная и – тихая-тихая. Но я знаю – она воюет, воюет каждая её пядь. А за ёлками, за снегом, за озером, в кольце – Ленинград. Города не было видно, но все пассажиры самолёта смотрели в его сторону. Одни из них покидали Ленинград надолго, быть может, навсегда, другие – временно, но все мы были исполнены одним чувством: это чувство какой-то новой, л и ч н о й ответственности и глубокой тревоги за оставленный Ленинград; это острая тоска о нём, возникающая сразу же, как только от него оторвёшься. А мне всё вспоминались стихи Маяковского, тоже по-новому, по-ленинградски звучащие теперь для нас: Землю, где воздух как сладкий морс, бросишь и мчишь, колеся, – но землю, с которою вместе мёрз, вовек разлюбить нельзя. …Через три дня по приезде в Москву в комнату ко мне постучался незнакомый человек. – Простите, – сказал он, – я случайно услышал, что вы прилетели из Ленинграда. Я тоже ленинградец! Ну, пожалуйста, поскорее расскажите. Ну как он? Что там? 155 Я стала рассказывать ему о февральском Ленинграде. Вы все знаете, какой он был. Я рассказала ему всё. – Ох, как я хочу поскорее обратно! – воскликнул он, окончив жадные и тревожные расспросы. – Меня вызвали сюда в конце января. Вы понимаете, вот эта гостиница, тепло, свет – это всё отлично, и работы у меня много, но как я тоскую о Ленинграде. Вы понимаете? Ведь там – ж и з н ь… Я не могу яснее выразиться. И голод и смерть, но та к а я ж и з н ь ! Я вздрогнула, услышав эти слова. Я тоже не могу яснее выразиться, но я вдруг сердцем поняла, как правильно сказал он о нашем Ленинграде: да, да, ж и з н ь, особая, высокая Жизнь! Это был директор одного ленинградского оборонного завода. Я забыла спросить его имя и фамилию – для меня важней всего было, что он ленинградец! Его вызвали в Москву для того, чтобы он внедрил на заводе Москвы ленинградский опыт работы. Вы слышите, товарищи: оказывается, в блокаде, в тягчайших бытовых и производственных условиях, наши рабочие и инженеры научились работать с такой экономией, быстротой и изобретательностью, что у них учатся теперь самые передовые предприятия за кольцом! Это наша великая гордость, гордость тружеников. А если бы вы слышали только, товарищи, с каким восторгом говорят за кольцом о наших кировцах! Вы помните, в октябре они были награждены правительством за выпуск мощных танков. Вы знаете, что часть Кировского завода переведена в глубь страны для того, чтобы в более спокойных условиях продолжать свою работу. Надо было обосноваться на совершенно новом месте и начать выпуск движущихся крепостей немедленно – ведь война не ждёт. И наши кировцы выполнили свою тяжёлую задачу с тем новым, ленинградским упорством и энтузиазмом, которые рождены были в их сердцах здесь в сентябрьские – октябрьские дни 1941 года. Я слышала это от работников Наркомата танковой промышленности у писателя Михаила Шолохова. Михаил Александрович только что приехал на несколько дней в Москву с Южного фронта. В тот вечер у него были доваторцы – командиры казачьих частей генерала Доватора, одного из славнейших защитников Москвы, были инженеры, писатели. Шолохов передал мне небольшое письмо и просил его прочесть вам по возвращении в Ленинград. Вот что написал Михаил Шолохов: «Родные товарищи ленинградцы! Мы знаем, как тяжело вам жить, работать, сражаться во вражеском окружении. О нас постоянно вспоминают на всех фронтах и всюду в тылу. И сталевар на далёком Урале, глядя на расплавленный поток металла, думает о вас и трудится не покладая рук, чтобы ускорить час вашего освобождения. И боец, разящий немецких захватчиков в Донбассе, бьёт их не только за свою поруганную Украину, но и за те великие страдания, которые причинили вра156 Нам от него теперь не оторваться. Куда бы нас ни повела война – его величием душа полна, и мы везде и всюду – ленинградцы. 2 мая 1942 ЭТОТ ДЕНЬ БУДЕТ Двадцать седьмого января сорок четвертого года, когда Ленинград салютовал своим доблестным войскам, освободившим его от блокады, – эти войска, продолжая наступление, подходили к Луге. Сегодня, когда Ленинград празднует первую годовщину своей великой Победы, Красная Армия, взяв Познань, подошла к той части польско-германской границы, откуда до Берлина почти такое же расстояние, как от Ленинграда до Луги. Я знаю, что пространство, оставшееся до Берлина, можно обозначить по-разному, и каждый русский исчисляет его по-своему, и каждый прав. Но сегодня, ленинградский день, в этот для всей страны пусть оставшиеся до Берлина километры будут исчислены ленинградской мерой! Ленинград имеет на это право – у него особые счёты с гитлеровским Берлином. …К годовщине освобождения Ленинграда в ленинградском радиокомитете закончена была замечательная работа: художественный радиофильм, смонтированный из документальных радиозаписей, из живых голосов защитников Ленинграда и радиорепортажей, начиная с июня сорок первого года. Живой, человеческий голос прошлого, неповторимый шум времени слышен в этом фильме: здесь со свистом снарядов и бомб, с ладожской вьюгой, с Седьмой симфонией и «Варшавянкой» мешаются сотни голосов защитников Ленинграда – солдат, рабочих, матерей, писателей, Героев Советского Союза, учёных. Здесь сохранены живые голоса тех, кто давно уже погиб в битве за Ленинград; здесь есть голоса ленинградцев, известных теперь всему народу, и голоса не известных никому, порой даже не названных по имени. Но все они звучат с одинаковой силой – у павших и живых, у известных и безымянных одно общее, огромное имя: Л е н и н г ра д . Это не метафора: действительно, в дни блокады ленинградец отвык говорить о себе «я»: он говорил «мы» или «Ленинград». «Ленинграду трудно…», «Ленинград не сдаётся…», – говорил человек, гордясь Ленинградом, не думая о том, что это он сам. …Осень сорок первого года, смешанный шум оборонных работ и очень звонкий, бодрый, пожалуй, слишком бодрый для тех дней, голос женщины восклицающей: – Здравствуйте, товарищи ленинградцы! Как вы там поживаете, у себя в городе? А мы тут копаем землю… вовсю… Не пускаем врага в город! И мы скорей умрём, чем пустим его! Это голос ленинградской работницы, ставшей землекопом, Ольги Новиковой. Это радиорепортаж с оборонной трассы осенью сорок первого года… Вместе с Новиковой выступал тогда ещё один землекоп – товарищ Котов, а затем, уже в сорок четвертом, он же говорит: – Товарищи, я только что прослушал с плёнки своё выступление и выступление Ольги Новиковой. Хорошая она была женщина… Она умерла зимой от голода, товарищи… Она сдержала своё слово – умерла, но не допустила врага в город. вдруг мгновенно вы по-новому слышите и понимаете этот напряжённый, вызывающе бодрый голос женщины, голос павшей в бою. Нет, это было не просто выступление, это была клятва, подтверждённая жизнью… Ни одного слова не сказал Ленинград всуе, каждое слово своё обеспечивал он всем достоянием своим – кровью и жизнью, и потому нет ни одного ленинградского слова, которое не сбылось бы сейчас. …Сохранив голос, плёнка не сохранила имени одного ленинградского рабочего, провожавшего на фронт отряд Народного ополчения. Отряд шёл уже не под Лугу, а гораздо ближе, наверное, под Стрельну, это был сентябрь сорок первого года, а безымянный рабочий говорил им – отчётливо и строго: – …А вы, товарищи, помните – Ленинград не подведёт, и деритесь как настоящие питерцы, и будьте уверены, что немца мы отсюда погоним и дойдём до Берлина… говорил Ленинград ещё в сорок первом, году! Но так же говорила и вся Россия. Ленинград был верным её сыном. Он, как сын, вобрал в тебя лучшие черты своей матери, и самый великолепной чертой Ленинграда была его железная выдержка. Да, этим он был «весь в мать»… Потому что ведь и матери, на глазах которой пытают любимого сына, надо иметь немыслимую выдержку, что- бы кричать: «Не сдавайся им!..». Надо беспредельно любить своего сына – его душу, его честь, его жизнь, чтобы та к кричать ему. Мы слышали этот крик Родины, полный любви и страдания, мы чувствовали её материнскую муку за нас. И Ленинград щадил её; мы долго ничего не говорили ей о боли, которую испытывали, скрывали от неё своё изнеможение, преуменьшали свои пытки… Стоит перечесть сейчас хотя бы письма, которые мы отправляли за кольцо во время блокады. Нет, почти невозможно узнать об истинном положении в Ленинграде из этих скупых фраз: «испытываем трудности», «бывает шумно», «приходится недоедать…». И тон множества этих писем так же бодр, слишком бодр, как голос Ольги Новиковой с оборонной трассы. Но мы знаем, ч то стояло за этой бодростью… Да, мы щадили её, Родину, зная, как она любит нас. 163 БЕРЛИН ПАЛ Берлин пал. Берлин взят войсками Красной Армии. Берлина как столицы гитлеровской Германии – нет. Миллионы людей – воинов, их матерей, их детей и сирот, их жён, вдов и невест, – миллионы людей миллионами уст во всех уголках Земли твердят сегодня: пал», «Берлин твердят без устали, с восторгом и счастрем. Нет, Берлин был не просто столицей Германии. Это гитлеровский Берлин источал из себя тьму, которая ползла по : всему Земному Шару, из страны в страну, задёргивая окна чёрным, гася вечерние огни, погружая города и сёла в ночь, оставляя лишь зловещий свет пожаров. Это в Берлине – в рейхстаге его – кишели и клубились самые ядовитые, самые подлые и смертоносные замыслы против всего человечества. Это из Берлина, из «штаб-квартиры фюрера», нагло, истошно, злорадно голосили фанфары, оповещая об очередном совершённом фашистами преступлении. фанфары ревели при падении Парижа, при оккупации Норвегии, при уничтожении Варшавы, при взятии Минска, Киева, Смоленска. Они же, эти трижды проклятые фанфары, не один раз, нагло провозглашали «несомненное падение Москвы и Ленинграда». Берлинские фанфары ревели пронзительным, несытым, клокочущим рёвом… Я помню это. Я никогда не забуду, как однажды слышала их. Это было в октябре сорок первого. Уже был взят в кольцо Ленинград. Уже к Москве, к са мому ́ сердцу Родины, прорывались фашисты, уже отборные эсэсовские дивизии стояли наготове, чтобы начать расправу над нашими городами – Москвой и Ленинградом. И вот в тот вечер мы – группа работников радиокомитета – услышали эти ревущие фанфары. Сначала они прорычали грубый, наглый, торжествующий марш. Затем женский голос произнес: «Сейчас будет говорить штаб-квартира фюрера…». Потом снова пять минут ревели фанфары. Мы стояли у приёмника, сжав кулаки, стиснув зубы: уже более двух месяцев не было в Ленинграде ни музыки, ни песен, только метроном стучал в перерывах между краткими радиопередачами, только метроном стучал, как невидимый плотник, да свистели снаряды и бомбы… И вот фанфары проревели в шестой раз, и сытый, самодовольный голос почти лениво произнес, что якобы под Москвой окружено и уничтожено несметное количество наших войск, что якобы путь на Москву открыт, что «дни большевистской столицы сочтены», что «Ленинград тоже обречён»… И после этого сообщения вновь долго и грубо торжествующе ревели фанфары, и вдруг… сразу, без паузы, страшный этот дикий солдатский марш перешёл в беспечный фокстрот. И тот же голос, который только что сообщал о «неминуемой гибели Рос168 сии», моя кисанька, что ты думазапел какие-то пошлые слова, что-то вроде «О, ешь об этом…». …И танго следовало за танго, один фокстрот за другим, без остановки, пока в городе нашем стучал метроном – в голодающем, тёмном городе, отрезанном от всей страны. А фашистский Берлин – разбойничий притон – веселился! Берлин веселился, ликовал и отплясывал потому, что реки крови пенились в России. Берлин веселился потому, что горели тысячи русских деревень, гибли люди, потому, что в Ленинграде дети и женщины уже начинали пухнуть от голода, – Берлин захлёбывался от восторга. Мы слушали это людоедское ликование, и я помню, как начальник отдела Николай Верховский (через три месяца он погиб от голода) сквозь зубы сказал: – Н-ну… будет время… у них метроном всё-таки и двух месяцев не простучит. метроном не стучал в Берлине и одного месяца. Они на весь мир провозглападении Москвы» шали о «неминуемом – и не взяли её. Они четыре месяца обрушивали на Сталинград столько железа, огня и смерти, что этого хватило бы на тысячелетия, – и не взяли его. Они девятьсот дней осаждали Ленинград, подвергая его таким пыткам, о которых до сих пор не расскажешь, – и не взяли его. Берлин взят. Нет, не тридцать месяцев и даже не четыре пришлось осаждать Берлин. Всего десять дней штурмовали его наши войска. И первый залп по Берлину был сделан ленинградскими артиллеристами – воинами города, который девятьсот дней подвергался обстрелам. Так вместе с москвичами, сталинградцами, севастопольцами подошёл Ленинград к Берлину, ворвался в него и бросил его на колени. Мы не злорадствуем. Злорадство было бы недостойно нас самих, оно было бы ниже наших жертв, нашего самоотречения, нашего мужества. Мы справедливо торжествуем. Это торжество света над мраком, торжество человека над злобной и кровожадной гадиной, торжество великодушного народа над обидчиком человечества. Это торжество полно светлого предчувствия близкой, теперь уже очень близкой, окончательной победы! Запомни эти дни. Прислушайся немного, и ты – душой – услышишь в тот же час; она пришла и встала у порога, она готова в двери постучать. Она стоит на лестничной площадке, на тёмной, на знакомой без конца, 169 Чтоб вовек теперь её границы никаким врагам не перейти. Пусть же твой огонь неугасимый в каждом сердце светит и живёт ради счастья Родины любимой, ради гордости твоей, Народ. 10 мая 1945 года ВОЗВРАЩЕНИЕ МИРА Они вернулись на свои места, на Аничков мост, тёплой белой ночью второго июня. Вместе с неубывавшей толпой горожан я стояла и смотрела, как поднимали одну из бронзовых групп на высокий гранитный, выщербленный осколками постамент: это была как раз та статуя, где над нагим, поверженным наземь юношей высоко взвились тяжёлые копыта разъярённого коня. Мы стояли долго, мерцала белая ночь, статуя подымалась медленно и вдруг в какой-то момент так и врезалась в бледно-зеленоватое небо всем своим чёрным, бурным, трагическим силуэтом! И мы вздрогнули все, даже озноб пробежал по телу: так прекрасно явилась в небе скульптура, так пронзительно остро вспомнился сорок первый год и так остро ещё раз ощутили мы м и р. Нет ничего страшнее и печальнее памятника, сошедшего с места. А ведь осенью сорок первого года этот поверженный бронзовый юноша лежал прямо на тротуаре и бешеные копыта его лошади висели над самыми головами прохожих. А на другой стороне моста юноша, уже усмиривший коня, тоже стоял на тротуаре, держа лошадь под уздцы; он был лишь немного выше человеческого роста, он как бы шёл рядом со всеми, торопясь увести своего коня отсюда. Сошедшие с высоких своих постаментов, стоящие прямо на земле, разбредающиеся в разные стороны, они уже не скульптурой были, а живыми людьми, как мы, и наглядно олицетворяли собой бедствие, такое грозное, которое даже их, многопудовых, неподвижных, огромных, сдуло с многолетних мест. Долго стояли в ту осень на тротуарах наши кони, медленно, уже слабеющими руками тащили их ленинградцы к саду Дворца пионеров, осторожно погружали в ямы. Больше трёх лет лежали они, спрятанные глубоко под землей, а появились – все четыре – за одну ночь! Овеянные новыми воспоминаниями, полные новым, особым смыслом, они стали вновь украшением города. И много дней подряд каждый ленинградец, проходя по Аничкову мосту, замедлял шаги, с волнением и любовью глядел на коней и думал: 175 «Стоя т! ́ На месте стоя т, ́ как в мирное время!» И сразу радостно вздрагивало сердце: почему же «как», ведь и в самом деле – м и р! …В ту ночь, когда клодтовские кони возвращались на старые места, я шла к себе мимо дома, в котором жила много лет, пока блокада не выжила меня оттуда. Поворачивая с Фонтанки на Пролетарский переулок, где был мой старый дом, я ещё раз оглянулась на силуэты коня и укротителя и вдруг снова вспомнила сорок первый. Я вспомнила одну октябрьскую ночь, проведённую в кочегарке моего бывшего дома. Кочегарка была маленькая, тесная, вся в каких-то сплетениях труб в рычагах, с двумя чёрными котлами. Красноватая, воспалённая лампочка свешивалась с потолка, обливая всё это сумрачным светом; широкий низкий чурбан, похожий на плаху, стоял перед котлами, и белая, тощая, как скелет, грязная кошка неподвижно, сидела на этом чурбане и глядела безумными зелёными глазами; котлы были еле-еле тёплыми – выходил уже последний уголь, было душно, пахло землей, углём и сырым камнем… Здесь у нас было что-то вроде КП нашей группы самозащиты и место отдыха для её дежурных бойцов. Фашист в октябре бомбил нас непрерывно и особенно свирепо по ночам, и в ту ночь была уже чуть ли не пятая бомбежка. Я, начгруппы самозащиты Н. Н. Фомин, инженер А. В. Смирнов и ещё два товарища только что сменились с дежурства и приплелись сюда, замученные бессонницей, страхом и голодом, и сами не знали, что делать: то ли идти немного отдохнуть к себе по квартирам, то ли оставаться здесь. – Давайте останемся здесь, – предложил Смирнов, которого мы за непомерно высокий рост и детские голубые глаза называли дядя Стёпа. – Всё-таки здесь не так слышно: надо немножко поберечь нервы… Я раздвинула дачный шезлонг, принесённый сюда на предмет отдыха, – великолепный, отполированный шезлонг, от которого так и веяло жарким летом, и солнечными бликами в тени и взморьем, Фомин сел на маленький круглый стульчик, закрыл глаза и обнял обеими руками чуть тёплый котел. Дядя Степа растянул под самым потолком между двух котлов гамак, тоже чудесный, летний, напоминающий о даче… Но гамак был слишком короток для дяди Степы, так что ему пришлось сложиться вдвое, как деревянному аршину, чтобы лечь в гамак. Двое других товарищей бросили какой-то брезент на пол возле деревянной плахи и пристроились на полу, положив на плаху головы. От усталости, от страшного напряжения (весь вечер и половину ночи мы видели с крыши, как горел и рушился кругом нас Ленинград) спать никто не мог, да к тому же всё было слышно, даже вой самолёта вверху, и свист бомб, и взрывы, и белая кошка начинала тогда вопить нехорошим, не кошачьим голосом и, тараща зелёные глаза, царапала вытянутыми лапами землю. Надо признаться, тут было куда страшней, чем наверху, и ещё тоскливее. 176 И примерно так же, как теперь мы говорим: «А помните, как мы строили баррикады? Как собирали бутылки в жактах – отражать танки? Как бомбили нас девятнадцатого сентября?» – так же будем говорить мы о тех днях, которые сейчас переживаем… Мы скажем, наверное: «А помните, в июне сорок пятого весь Невский был в лесах, и что удивительно – ведь работали-то одни женщины! И стены клали, и штукатурили, и стеклили, и красили – сплошь женщины. Это как в сорок первом на оборонных вокруг Ленинграда… Тоже ведь были больше всего женщины… Женщина Ленинград укреплениями обводила, женщина его и подняла!..» И подобно тому, как вспоминают наши производственники о том, как в начале войны учились они производить специальные гранаты, разрывающие колючую проволоку, так будут вспоминать они, как переходили с гранат на мирное производство. Мы жертвовали ради Победы в течение многих-многих дней не только жизнью, но ежедневными, насущнейшими удобствами, без которых плохо и трудно жить. Мы обносились за время войны, устали от постоянных нехваток самого простого и мелкого. И так приятно знать, что с первых же дней мира ленинградские фабрики и заводы стали готовиться к тому, чтобы как можно больше и скорее дать людям вещей, необходимых для их обычной, мирной жизни, – тканей, обуви, утвари и много-много другого. Возвращён мир, и с ним возвращается всё, чем он хорош, и человек возвращается к человеку. В первые дни мира, когда вновь взлетели клодтовские кони на свои постаменты, когда в дремучем Екатерининском парке вылавливали последние мины, а «Треугольник» изготовил первые соски, когда десятки тысяч новых деревьев были высажены в садах Ленинграда и первые люльки закачались на фасадах домов, – в эти дни начали прибывать в Ленинград первые эшелоны с детьми, эвакуированными в начале войны. С восторгом возвращались маленькие ленинградцы в родной город, хотя многие из них уже не помнили его. С трепетом и любовью встречали их матери и родственники, хотя и не все узнавали своих детей сразу… Я запомнила одну мать, которая, стоя перед группой ребятишек и глядя то на одного, то на другого, растерянно восклицала: – Да где ж моя Ниночка? Ниночка-то моя где? А длинноногая русая девочка удивлённо и обиженно кричала: – Мамочка, да вот я! Да вот же я! Это я, я! Ниночку увозили из Ленинграда, когда ей было всего пять лет, а сейчас ей шел уже десятый, она уже перешла во второй класс, она умела читать. Но матери, прибежавшей на вокзал, она всё ещё представлялась до этой минуты маленькой, 179 пухлой, совсем картавой, и мать не могла сразу узнать её, ставшую сознательным человечком за годы войны и разлуки. – Да ведь ты совсем большая, – говорила мать, плача и обнимая дочку, – да ведь ты совсем другая стала без меня. И ей было немного грустно, что т ой Ниночки, которую она отправляла, которую так хорошо знала и любила, нет уже, она не встретила, не нашла её, а есть другая, новая, взрослая девочка, милая, напоминающая прежнюю Ниночку, – и она уже привыкла к ней, и гордилась ею, и любила по-новому. О, как долго не было слышно в нашем городе детских голосов. Всех приезжающих в Ленинград поражало это. Но вот они звенят под моими окнами, во дворе, они кричат: «Окружай его, окружай!» – они всё ещё играют в войну, в блокаду, кто-то вопит: «Артиллерийский обстрел продолжается!» – и громко хлопает крышкой мусорного ящика… Действительно, похоже! Недаром мгновенно я слышу плаксивый, громкий крик нашей дворничихи тёти Пани: – А ну, перестань хлопать! Чтоб не было мне этого! Наподдаю!.. И так же громко и горестно она объясняет кому-то: – Я этих стуков слышать не могу! До чего удивительно – всю блокаду на посту в этой подворотне выстояла, ни бомбов, ни снарядов – ничего не боялась. А теперь шина лопнет или стукнет вот так, кастрюлька в кухне упадет – прямо в дрожь кидает со страху! Так и чудится: обстрел! И что за чудеса со мной – понять не могу. …А шесть дней назад, на шестидесятый день мира, мы встречали наших гвардейцев, проходивших через город. Это были солдаты и офицеры дивизий, которые стояли вместе с нами в кольце всю блокаду, которые рвали блокаду в сорок третьем году, в огненном районе Шлиссельбурга, которые осенью сорок третьего заняли знаменитые Синявинские высотки, освободив тем самым от вражеского обстрела единственную железнодорожную нитку, связывавшую нас со страной. Это были те дивизии, которые ликвидировали проклятую блокаду в январе сорок четвертого, освобождали Ропшу, Красное Село, Петергоф, Дудергоф, Пушкин, Гатчину… И рано утром восьмого июля в домах никого не осталось: все ленинградцы, от мала до стара, вышли на улицы. Все шли. И те, кто ожидал увидеть среди проходящих гвардейцев своих родных, близких и знакомых, и те, кто никого уже не ждал с войны, совсем никого… …Вот стои т около Триумфальной арки на улице Стачек аккуратная старуш́ в пёстром, «весёленьком» ситчике, в старинном кружевном шарфе на голове… В носовом платке у неё завернут гостинец – «маленькая», в руке серебряная стопочка – чарка… – Ты кого, бабушка, встречаешь? – Я? Я, милый, всех любя встречаю… Всех! 180 комментарий Ольги Берггольц] [Блокадный Книга «Говорит Ленинград» не была составлена. Вместо неё к годовщине разгрома немцев под Ленинградом в 1945 году был создан радиофильм «Девятьсот дней», — фильм, где нет изображения, но есть только звук, и звук этот достигает временами почти зрительной силы… Этот фильм — художественный, своеобразный монтаж документальных радиозаписей, начиная с первых дней войны и кончая разгромом немцев под Ленинградом. Вы слышите в нём живые голоса ленинградцев, их выступления, начиная с июня 1941 года; слышите свист снарядов и грохот разрывов, и слёзы матери над раненым ребёнком на улице Рубинштейна, 26, и гудок первого поезда, пришедшего с Большой Земли в феврале 1943 года, и речь Вишневского, и много-много другого — уже отгремевшего, отговорившего, отзвучавшего навсегда. Этот радиофильм создан совместным трудом работников радиокомитета. ВЕЧНО ЮНЫЙ …Так что же мне сказать тебе и о тебе, Ленинград, в дни, когда отмечается твоё величавое двухсотпятидесятилетие? Нет, не праздно спрашиваю я себя и тебя об этом: мне надо говорить о тебе столь же много, как о жизни всей страны, столь же много, как о своей жизни, – ведь это неотделимо. И вот не знаешь, что же выбрать, что предпочесть из огромного потока событий, фактов, чувств для краткого слова о родном городе в день его праздника. И пусть простят меня, что слово это будет не слишком стройным, что «я» и «мы» будут постоянно заменять друг друга, – ведь не о себе же я хочу написать, а о нашем поколении, о сверстниках своих – ленинградцах, а мы все и есть Ленинград. Мне думается, что, пожалуй, ни в одном городе так тесно не связана личная судьба человека с судьбой города, как в Ленинграде. Это, наверное, потому, что у Ленинграда, как и у человека, есть своя собственная судьба (наверное, её можно назвать – история), не похожая на судьбу никакого другого города (а ведь есть же города с одинаковыми судьбами), интенсивная, трагедийная и героическая судьба, неповторимая, как его человеческая душа и особо вычеканенный профиль, как его природа. Я говорю о ленинградской природе, имея в виду не только белые ночи и северные сияния, возникающие иногда над ним, и не только Неву, и ветры с залива, и морские туманы. В Ленинграде природой, самой настоящей природой, как бы независимой уже от человека, когда-то создавшего её, стали его здания, площади, ансамбли, памятники. Улица Зодчего Росси – ведь это уже природа, а не архитектура… Взгляни на Биржу и Ростральные колонны, на которых в 183 честь двухсотпятидесятилетия зажглись в огромных чашах огни, переведи взгляд на строгий и нежный силуэт Петропавловки – разве всё это не самая настоящая природа! А наши сады и парки, и старые, петербургские, и совсем молодые парки Победы, посаженные уже нашими руками, – это ведь не только природа, но и архитектура: они п о с т р о е н ы , наши парки, наши улицы-сады – Большой проспект Васильевского острова, Московский проспект… И природа, созданная человеком, благодарно, навечно хранит его душу, его судьбу. История-судьба Ленинграда неповторима, в особенности потому, что этим городом и в этом городе несколько раз решалась судьба всей нашей Родины. Рождение города Петра, Санкт-Петербурга, знаменовало собой рождение новой эпохи в истории России. Здесь, в Петрограде, точнее, – в Красном Питере, судьба России изменилась ещё раз – здесь питерский пролетариат низвергнул самодержавие и, ведомый Лениным и ленинской партией большевиков, совершил Октябрьскую революцию и установил власть самих трудящихся – власть Советов. Мы – Ленинград – называемся колыбелью революции. Колыбелью социалистической революции. На постаменте памятника Ленину у Финляндского вокзала нанесены исторические слова из речи Ильича к питерцам, балтийцам и солдатам: «…И да здравствует социалистическая революция во всем мире!» А во время блокады мы отмечали двухсотсорокалетие нашего города и, так как враг не в переносном, а в прямом смысле слова стоял у стен Ленинграда, к тому, что я уже сказала выше, мы добавляли: «И вновь судьба всей России в эти дни во многом зависит от нашего города: он является узловым пунктом обороны всей страны». Мы встречали двухсотсорокалетие нашего города в бою – в тот день был свирепый артиллерийский обстрел города, и наши батареи вели контрогонь. Как пышно был украшен город в дни празднования двухсотпятидесятилетия и как суров был он в свой праздник в дни блокады, на третьем году своей обороны!.. Мы не украшали его в годы войны, не сажали новых деревьев, хотя тщательно хранили старые и, замерзая, не позволяли никому срубать ни одного дерева в наших парках и садах, чтобы обогреться. Но наши чудесные парки и сады были превращены тогда в огороды с неуклюжими грядками или отданы под военные нужды – главным образом зенитчикам. На Марсовом поле были сплошь огороды, в центре могил Жертв Революции стояла зенитная батарея, и даже землянки были сооружены около них, и огоньки по вечерам мерцали в землянках. Тысячи маленьких голубых парусов украшали Невский в дни празднования двухсотпятидесятилетия, а в праздник в блокаду каждый угол здесь был беспощадно превращён в долговременную огневую точку – не были пощажены даже колонны углового флигеля Дворца пионеров, и даже в подъезде Филармонии была устроена пулемётная точка. Выходя с концерта или идя на него, мы каждый раз как бы проходили через участок переднего края обороны. В гранитных нишах на 184 Всё сызнова – и всё на пустыре, и все на той же розовой заре, незябнущей, огромной и дрожащей: и эти угловатые дома, и взлёты вдохновенья и ума, и рощ нагих младенческие чащи… И радостно, и почему-то в глубине сердца чуть-чуть грустно от этих изменений. Почему? Потому что у меня, человека, жизнь уже сокращается, а он, город, наоборот, идёт к вечной юности, к расцвету. Вот так подумалось. Но тут же возникла другая мысль: да, но все мои радости, все горести, весь труд – и не только мои, а сотен тысяч других – ведь это же всё останется в нём, как остались жизнь и труд предыдущих поколений и отдельных людей. Значит, ничто не исчезнет. Значит, пока стоит Ленинград, вечно будут живы те, кто его любил, кто вложил в него жизнь и веру… Июль 1957 года САМЫЙ БОЛЬШОЙ ДЕНЬ Это интервью я взяла у О. Ф. Берггольц по просьбе журнала «Советская литература» (на иностранных языках) к 25-летию Победы. Ольга Федоровна была больна, однако на предложение журнала согласилась сразу. Наш разговор состоялся в декабре 1969 года, а 2 января 1970 года я привезла Ольге Фёдоровне готовый текст интервью. Оно было напечатано в № 5 «Советской литературы» за На русском языке не публиковалось. 1970 год. Наталья Банк Что говорит Вам, Ольга Фёдоровна, эта дата – 9 мая 1945 года? Самый большой день. Самый прекрасный праздник, если, конечно, исключить 27 января 1944 года – день полного снятия блокады Ленинграда, а исключить его я никак не могу. Вообще, 9 мая слагается для меня из бесконечного числа наших блистательных, очень трудных побед. Ещё в сентябре 1943 года, когда войска Ленинградского фронта заняли высоту около Синявина, с которой враг вёл обстрел единственной железной дороги к Ленинграду, я писала в стихотворении «Победа»: Нет ни больших, ни маленьких побед, а есть одна победа на войне. Одна победа, как одна любовь, единое народное усилье… 189 Никогда не забуду ночь с 8-го на 9 мая сорок пятого. Мы, работники радио, уже несколько дней как были предупреждены, что сообщение о полной капитуляции Германии должно поступить вот-вот. И в эту ночь я не спала ни минуты. Я почти заклинала чёрную, горячо любимую «тарелку» (радио): «Ну, говори, говори же!» – пока не раздался в ней наконец голос Левитана… Как мы плакали в эти минуты, как плакали – словно прорвалось в нас то, что сдерживали годами. Было раннее утро, примерно шесть-семь часов, когда мы с другом прибежали на площадь перед Пушкинским театром – ближайшую от улицы Рубинштейна, на которой я жила тогда. Там уже собралось много народу, что-то вроде стихийного митинга. Забравшись на автомобиль, я читала: – Здравствуй… – Сердцем, совестью, дыханьем, всею жизнью говорю тебе: – Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, светозарный час в людской судьбе. Стихи складывались сами, на ходу, как экспромт. Простите мне пафосные слова, но это были поистине великие минуты всеобщего вдохновения. Я четыре года самой гордой русской верой верила, любя, что дождусь – живою или мертвой, всё равно, – но я дождусь тебя. Как тысячи моих соотечественников, я была уверена в Победе с первого дня проиграл войну, палач, едва вступив на нашу землю» войны. «Ты – это строчки из моего стихотворения, написанного 23 июня 1941 года. Как Вы думаете, Ольга Фёдоровна, чем объяснялась эта великая уверенность народа в нашей Победе? Уверенность шла от совершенно особого, гордого, дерзкого чувства, которое владело мной, владело моими согражданами, вот этими простыми женщинами, домохозяйками вроде Дарьи Власьевны (из моих блокадных стихов): «Нет! Не выйдет! Не одолеешь нас!» Уверенность основывалась на бесконечном доверии советских людей друг другу, доверии, которое входит в понятие Родины. Какие же черты нашего народа, по-Вашему, обеспечили победу над фашизмом? Стойкость, великое самопожертвование и, главное, чувство хозяина своей страны. Мы защищали в этой войне Советскую власть, – в тяжелейшем сорок 190 Вера Инбер Почти три года (Из Ленинградского дневника) Вера Инбер зимой в бло- Вера Инбер в последние кадную стужу годы жизни В ПУТИ 22 августа 1941 года Поезд Москва – Ленинград Разъезд № 7 Две бомбовые воронки, слившиеся в одну громадную, разбитая цистерна, земля, бурая от нефти, сгоревший паровоз под откосом. И тут же довоенная надпись: «За курение – под суд!». Заплаканная беременная стрелочница (вот-вот родит) тоскливо держит флажок… Мы снова стои ́ м. Укрытые берёзовыми ветвями, идут навстречу товарные платформы с машинами и частями машин: это ленинградские заводы. И по степени свежести ветвей можно судить о времени, проведённом поездами в пути. Маховики, станки, большие и малые зубчатые колёса, плоскости, треугольники. Отдельные части смазаны жиром и обёрнуты пергаментной бумагой. За платформами – теплушки с семьями рабочих. В одной из них – дети на нарах. Ребячьи головы, тесно прижатые одна к другой, смотрят в окно теплушки. Ни одной улыбки! В Москве мне рассказывали, что при поспешной эвакуации одних яслей каж дому ребёнку написали на ручонке его имя химическим карандашом. Но по прибытии на место всех выкупали, смыв таким образом имена. Пришлось вызвать из Москвы матерей, чтобы они опознали своих детей. А одно дитя так и осталось неопознанным. Ох, Москва!.. Она не оставляет, следует за мной, ранит сердце. Всё вспоминается мне мой полугодовалый внучонок Мишенька, как его увозили в полотняном картузике, великоватом для его головёнки, в распашонке и кофточке. Внесённый в детский вагон, он лежал спокойно, разглядывая всех блестящими глазёнками и ухватив рукой собственную ножку. У меня не хватило сил ещё раз войти в вагон взглянуть на него. Так и увезли. Наш поезд тронулся наконец. Товарный – тоже. Он – из Ленинграда, мы – в Ленинград. Долго провожали друг друга глазами. 23 августа 1941 года Неизвестная станция Остановились на рассвете. И вот – стои м. Станция неизвестная, вокзал дале- ́ ко. Ни самолёта в воздухе, ни выстрела на земле. Уж лучше бы гремело и грохотало, всё было бы легче! Наш вагон неразговорчив, да и пустоват. За всё это время только в Волхове пролетели над нами два «ястребка» и прошёл мимо небольшой отряд морской пехоты – сверкнули на солнце золотые якорьки… И всё. Справа и слева от рельсов – воронки, наполненные водой. Она здесь набегает быстро. Вдоль телеграфных столбов тоже воронки, но маленькие. Немцы бомбили экономно, по-немецки; крупные фугаски тратили только на полотно, а на линию телеграфных проводов клали бомбочки помельче. Мёртвый лес, опалённый разрывами. И в одном месте все деревья вывернуты корнями вверх. На опушке – берёзка. Её кора с крапинками, скобочками, штрихами и точками напоминает стенограмму. Здесь вся история её жизни. Теперь эта запись оборвана на полуслове: всё обуглено, расщеплено, мертво… Только что узнали название станции: Мга. Мы ведь вообще до войны этой дороги не знали, всё ездили по Октябрьской. Теперь между Бологим и Тосно – уже немцы. А здесь – какие смолистые, дремучие названия: Мга, Будогощь, Хвойная… 195 ЛЕНИНГРАД 24 августа 1941 года Вечер Первое, что мы здесь увидели, ещё на вокзальной площади, – это расклеенное по стенам домов и залитое утренним солнцем обращение, подписанное Ждановым, Ворошиловым и Попковым: «Товарищи ленинградцы, дорогие друзья!..» * Оно появилось 21 августа, а И. Д. уехал за мной в Москву 13-го. За эти дни положение Ленинграда резко ухудшилось. И всё же мой муж правильно поступил. Он всё время говорил: «Если случится война, мы должны быть вместе». И вот мы вместе. 26 августа 1941 года Наша квартира на Песочной, на пятом этаже, – высокая, светлая, полупустая. Только книжные полки и тарелки на стенах в изобилии. Неувядаемые елисаветинские и екатерининские розы, николаевский, синий с золотом, орнамент. Серо-белый фаянс. Хрупкое хозяйство. Куда с ним сейчас?! Окна спальни и балкон выходят на Ботанический сад. Хотя ещё жарко, но какие-то деревья уже готовятся к осени: вырядились во всё золотое и алое. А что ещё будет в сентябре!.. С балкона хорошо видна громадная пальмовая оранжерея, вся из стекла. Зелёные газоны, аллеи… Народу в саду мало. Я ещё не была там ни разу. Пойдём в воскресенье. Дом, где мы живём, занят Фармацевтическим институтом. Рядом с нами, за стеной, общежитие студенток. Здесь же, совсем близко, перейти только речку Карповку, – Первый медицинский институт и его клиническая «база» – бывшая Петропавловская больница, а теперь больница имени Эрисмана. Эрисман – человек большого сердца и ясного ума. Учёный-гигиенист, много сделавший для России. Больница его имени и Первый медицинский институт – это целый городок: множество больших и мелких корпусов среди прекрасных старых деревьев времён ещё «архиерейской рощи». Когда-то здесь было архиерейское подворье, а ещё раньше – в эпоху основания Петербурга – мыза Феофана Прокоповича. Места, богатые воспоминаниями. До войны И. Д. заведовал в институте одной из кафедр, а теперь назначен сюда директором. * Ст рашу н Илья Давыдович, муж Веры Инбер, профессор медицины . В блокадные годы воз- ́ главлял 1-й Медицинский институт. 196 27 августа 1941 года Ответственный секретарь здешнего Союза писателей Кетлинская обрадовалась мне и тотчас же стала звонить на радио. Я пошла туда прямо из Союза и договорилась, что буду выступать на следующий день. Передача называлась: «Москва – Ленинграду!» Я начала её так: «Товарищи! Ленинградцы! Граждане города Ленинграда! Выступая в эту минуту перед вами, мне хочется передать вам привет от Москвы, от моего города, который в эти грозные дни так же мужествен и твёрд, как ваш Ленинград. Так же отдаёт себе отчёт о размерах опасности, нависшей над страной. И так же полон веры, что опасность эта будет преодолена, что враг будет разбит: Москва и Ленинград, как сестра и брат, подают друг другу руки, говоря: “Победа – за нами!”». Я цитировала Герцена: «“Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о Березине, о взятии Парижа были моей колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей”, – пишет Герцен. А теперь и мы думаем о том, перед сколькими поколениями наших потомков нынешние московские ночи встанут героическим эпосом, развернутся отечественной Одиссеей, русской Илиадой». Закончила я так: «Гитлеризм будет уничтожен, сметён с лица земли. А ты, Москва, родная, великая столица, сердце Родины и колыбель героев, и ты, Ленинград, город, носящий имя Ленина, краса и гордость страны, – вы будете стоять непоколебимо, как стояли в веках». Эту мою передачу слышали и слушали многие. Оля Ч. услыхала её в магазине, в очереди, и таким образом узнала, что я в Ленинграде. 17 сентября 1941 года Днём Пришла ко мне родственница Пушкина (её бабушка – двоюродная сестра Александра Сергеевича). Сама она вылитая Ганнибал: чёрные вьющиеся волосы, арапские глаза, толстоватые губы, которые при улыбке складываются совсем необычно. Какая крепкая кровь! Вера Каэтановна без места, не приспособлена. Её учреждение эвакуировалось, а она почему-то осталась. Дала её полкило чечевицы, кусок чёрного хлеба и пятьдесят рублей денег. Дочь её бежала из Пушкина. Сын, больной художник, не встаёт с постели. Родственница Пушкина, бегущая из Пушкина от немцев… Всё это не так легко придумать даже очень опытному романисту! 197 Один из командиров сказал: – Ничего, придёт время… Вернулась домой вечером, при сильном ветре. Завтра едем к морским лётчикам на другой конец полуострова. 4 сентября 1942 года Написала для заграницы очерк о лётчиках. Называется «Ас». Вот он: АС Читальня лётчиков помещалась в бревенчатом домике в лесу. Журналы на столе пахли хвоёй. По стенам висели плакаты. На одном из них был изображён знаменитый ас, гвардии старший лейтенант Петров. Кожаный шлем обрамлял мужественное и суровое лицо. На вид Петрову было лет тридцать. Под портретом значился послужной список лётчика: 500 боевых вылетов, 50 воздушных боёв. Сбил самостоятельно 5 фашистских машин. Штурмовок – 30. Разведок – 40. Отражений – 36. – Мне хотелось бы побеседовать с Петровым, если он свободен, – сказала я сопровождавшему меня полковнику. – Вам повезло, – ответил тот. – Петров сегодня свободен. Сейчас я пришлю его к вам. Оставшись одна, я, стоя на пороге домика, оглядывала аэродром, со всех сторон окружённый лесом. Звено дежурных истребителей казалось группой стрекоз на громадном лугу. Было совершенно тихо, только из глубины синего осеннего неба доносилось стрекотанье. Время шло. Петров не показывался. Два молодых лётчика прошли мимо, оживлённо беседуя. Прошёл механик в комбинезоне. Прошёл какой-то совсем юный голубоглазый мальчик с ямкой на подбородке. Рыжий пёс, сопровождавший его, подбежал ко мне. – Геббельс, назад! – крикнул юный лётчик. – Почему «Геббельс»? – спросила я. – Вот и я спрашиваю – почему? – подхватил лётчик. – Чёрт знает что такое! Испоганили суку. А она уже привыкла к этому имени. Лётчик остановился без меня. Мы помолчали. – Не знаю, как быть, – сказала я. – Жду одного человека, а у меня времени уже мало. – Вот и я, – вздохнул лётчик, – и у меня тоже времени немного. Полковник сказал, чтобы я шёл в читальню. А для чего – не сказал. – Позвольте, так это вы и есть Петров? – воскликнула я. – Точно. 234 – Ас? – Так меня называют. Я невольно оглянулась на плакат, сравнивая портрет с оригиналом. Сходство между ними было, но такое, какое бывает между двоюродными братьями, различными по возрасту. – Это я, – сказал Петров. – Только я там немного старше. – Да, немного, – согласилась я, скрывая улыбку. – А сколько вам, простите, лет? – Двадцать один. – Он сделал небольшую паузу и закончил: – Скоро будет. И тогда я поняла, что фотограф, смущённый необыкновенной молодостью аса, умышленно состарил его. – Товарищ Петров, расскажите мне, как вы воюете. От природы ли вы так геройски смелый или вы тренировали себя? Петров присел на пенёк. Сука Геббельс раболепно растянулась у его ног. – Мне трудно ответить на ваш вопрос. Смелость… геройство, об этом я совсем не думаю. Я вылетаю, чтобы бить врагов! Вот о чём я думаю. И я их бью. Для этого я на всё готов. И не только я. Зимой мы обычно летаем в масках и очках. Это предохраняет от холода, но уменьшает видимость. Прошлой зимой мы летали без масок и без очков. – А кто это придумал так летать? – Один из нас. – Быть может, вы сами? – Это не важно. Важно только, что таким образом мы повысили свою боеспособность. Зимой вообще приходилось туго. Бывало так, что мы сутками не отходили ни на шаг от машины. Даже спали на плоскости крыла. Неприятельские самолёты были сильнее нас в воздухе. Куда бы они ни летали, они считали своим долгом пройти над нами и сбросить сюда бомбы. – А теперь? – А теперь они делают большой крюк, только бы миновать нас. – Расскажите о каком-нибудь из ваших вылетов. – Недавно я дрался с двумя «мессмершмиттами-109». Одного я сразу срубил. Второго я всё водил от облачка к облачку. Вынырну – скроюсь. Вынырну – скроюсь. Довёл его до такого состояния, что он потерял терпение и допустил грубую ошибку: подставил мне слишком большую площадь для удара. Я срубил его и стал уходить. Но вдруг смотрю – ах ты, боже мой! – наш парашютист в воздухе висит. А лётчик из третьего «мессершмитта» стреляет по парашюту из автомата. Тогда я повернул обратно и заставил фрица пуститься наутёк. Срубить его я не мог. Я сам уже был подбит, да и горючего было совсем мало. – А как вы думаете, фриц тоже спас бы таким образом своего товарища? – Из показаний пленных лётчиков мы знаем, что за каждый сбитый наш 235 27 января 1944 года Величайшее событие в жизни Ленинграда: полное освобождение его от блокады! И тут у меня, профессионального писателя, не хватает слов. Я просто говорю: Ленинград свободен. И в этом всё! 28 января 1944 года ОГНИ САЛЮТА НАД НЕВОЙ Вчера в восемь часов вечера, по приказу генерала Говорова, был у нас большой салют, такой, который даётся только в дни самых крупных побед: двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий. Город Ленина салютовал войскам Ленинградского фронта. Но у нас по-иному, красивее даже, чем в Москве, пускали ракеты. Там они всех цветов сразу. А здесь было так, что взлетали то одни толь- ко зелёные, и тогда всё небо озарялось фосфорическим светом, точно пролетел метеор, то это были потоки малиновых огней, то золотые звёзды струились книзу, как колосья из невидимой корзины. Всё это попадало и догорало на льду Невы. По природе своей это были боевые ракеты, мы видели их и раньше. Их предназначение было указывать начало атак, обозначать посадочные площадки самолётов, сигнализировать артиллеристам, направлять пехотинцев, предупреждать танкистов. Но тогда это были одиночные ракеты. А теперь – тысячи атак, сотни схваток, вылазок, морских сражений сразу ринулись в небо. Необыкновенны морские прожектора (то, чего не было в Москве). были Особенно один из них, направленный откуда-то снизу на шпиль Петропавловской башни, прямо на ангела, был так силён, что приобрёл плотность. Он стал похож на наклонную белую башню или на цепной мост, на который, казалось, можно стать и пройти по нему до самого ́ ангела. Другой прожектор с невиданной театральностью освещал издали Биржу, то поднося её нам всю целиком на острие луча, то рассекая колонны или фронтон, то убирая всё это во мрак. Всё небо было расчерчено прожекторами. Пушки стояли на кораблях и вдоль набережных, справа и слева. Прежде чем раздаться залпу, вспыхивали язычки пушечного пламени: так иногда на старинных картинах изображаются адские огни. Во время сообщения о салюте по радио я выступала в нашем райкоме на собрании интеллигенции. Кончила, когда до салюта оставалось минут десять. Быстро оделись и вскочили в третий номер трамвая, переполненный: все спешили на Кировский мост. Подъехали туда как раз к первому залпу. Кировский мост и Марсово поле были сплошь залиты людьми. У памятника Суворова стоял киногрузовик и шла съёмка. Автомобили, велосипеды и пешехо256 ды – всё было перемешано. Среди машин кое-где медленно двигались танкетки, а иногда и танк. Залпы были громадной силы: подлинный «гром победы». Поражало море света. Все лица были запрокинуты к небу и освещены до мельчайшей чёрточки. 30 января 1944 года В нашем акушерском отделении через два дня после салюта родился у К. ребёнок, мальчик. Дитя уже свободного Ленинграда. 1 февраля 1944 года С художниками и музейными работниками ездила вчера в Дудергоф, Гатчину, Павловск и Пушкин. На обратном пути проехали мимо Пулкова. В последний раз я видела Пулковскую обсерваторию в маленьком детском стереоскопе. Там с трогательной оптической чёткостью виднелись белые здания среди зелени: главный корпус обсерватории работы Брюллова, высокая башня, где помещался главный телескоп, библиотека, где хранились биографии всех звёзд. Теперь всё это сожжено, расстреляно, разбомблено, разбито. От былого парка сохранилось только несколько обугленных деревьев. Здания в развалинах. Весь Пулковский холм изрыт блиндажами и траншеями: это наши. Но тут же, по другую сторону холма, уже были немцы. Их блиндажи и траншеи, в полном смысле этого слова, упирались в грудь нашим частям. И всё же немцы ничего не могли поделать! Разрушенное Пулково прошло перед нами на исходе короткого зимнего дня как сумрачное виде ние. ́ Дудергоф (Воронья гора) издали по форме несколько напоминает утюг. С Дудергофа гитлеровцы корректировали свой артиллерийский огонь по городу. Можно себе представить, как трудно было брать нашим эти обледенелые склоны! Танки, думается, мало что могли здесь сделать. Очевидно, брала пехота. В нашем автобусе были сотрудницы трёх бывших музеев: Павловского, Гатчинского и Пушкинского. И надо было видеть, с какой горечью смотрели они на разрушения! В Павловский дворец я не попала, только смотрела на него издали. Мост через реку Славянку (как вообще все мосты) взорван. Нужно было спуститься с крутого обрыва и пройти по обледеневшим брёвнам: мне это было трудно. Но девушка из Павловского музея с такой быстротой сбежала вниз и взобралась на той стороне по ледяной круче, что мужчины едва поспевали за ней. Возвращалась она медленно и была так бледна, что это было заметно на морозе. Она рассказала, что от дворца сохранилась только «коробка», то есть внешний силуэт. Внутри – руина. 257 ПРИШЛО ВРЕМЯ В одном из кварталов Кировского проспекта в начале зимы были установлены рекомендованные образцы комнатных кирпичных печей – маленьких, но теплоёмких и экономных в смысле топлива. Зимой, в снег, странно было видеть на улице все эти кирпичики, вьюшки, дверцы и трубы. Ленинградские мальчики очень любили, сидя на корточках, заглядывать в печное устье, точно видя там огонь. Это был огонь воображения. Теперь – весна. Оживлённо щебечущие птахи садятся на печные трубы, весеннее солнце нежно греет опытно-показательный кирпич, весенние дожди омывают его. Возможно, что эти печи будут скоро убраны. Но, думается мне, в памяти многих они останутся как очаги тепла, как источники организованной, чисто ленинградской заботы города о нуждах своего населения. Такое же символическое значение имеют и наши уличные часы. В часы обстрелов и бомбёжек одними из первых пострадали уличные часы. Одни из них целиком рухнули вниз, увлекаемые стеной. Другие, полусорванные, покачивались на своей железной основе, как флюгер. Третьи были полны собственных стеклянных осколков, от одного вида которых начиналась резь в глазах. Четвёртые были целы на вид, но мертвы. В разных районах города часы показывали разное время: половину третьего, без пяти двенадцать, четверть шестого. Это было время, когда их настигла взрывная волна, истощение тока, порча механизма, – это был час их гибели. Когда-то эти уличные часы были полны жизни. Они регулировали сроки работы и отдыха, желанных встреч, занятий, праздников, рождений. По вечерам они светились издали, как спелый янтарный плод с чернеющими зёрнышками: это были цифры. С начала блокады всё это замерло, остановилось, онемело. Жизненный сок, питавший эти часы, истёк. Время ушло, иссякло. Не забыть мне, как однажды, под вой сирены, в лютый морозный вечер, у одних уличных часов вместо циферблата я увидела чёрный круг ночного неба с угрожающе яркими звёздами. Это было безвременье: зима 1942 года. И вот теперь, весной 1944 года, как радостно наблюдать лестницу, приставленную к уличным часам, и человека на этой лестнице! Он заботливо, кропотливо чинит часы. И не сразу, с запинкой, как бы заново учась ходить, стрелки трогаются с места. И идут, идут, идут… Время возвращается. Оно уже вернулось. Вслед за уличными часами, а в ряде случаев и сопровождая их, постепенно восстанавливаются и оконные стёкла. Оконное стекло – это самая уязвимая, самая хрупкая часть здания. Это его «зеница ока». Но стёкла – это не только глаза здания, это ещё красота города. Мы говорим: «Солнце играет в стекле». И это так и есть. Без этой «игры» света город сразу теряет живость черт. Стёкла восприимчивы и впечатлительны, они пламенеют на закате, синеют во время грозы, серебрятся от луны. 261 Гатчинский стекольный завод «Дружная горка», разрушенный гитлеровцами, теперь снова начинает работать. К Первому мая он даст Ленинграду первые партии оконного стекла. И мы, проходя по улицам, радуемся каждому стеклу как явному признаку восстановления города. 13 мая 1944 года Вчера, когда ехала выступать на Балтийский завод, Ленинград на прощанье показывал мне себя во всём очаровании начинающихся белых ночей. А до этого – во всём блеске заката. По мере того как мы переезжали Неву и каналы, вода меняла оттенки, становясь всё прекраснее. На Балтийском заводе, в пролёте между подъёмными кранами и железными балками, небо было цвета голубиных крыл. И всё же прощай, Ленинград! Это уже наши последние с тобой встречи. БОТАНИК * Шипчинский рассказал мне, что ботанические сады разводить много сложнее, нежели зоологические. Животные криком выражают свои желания, растения же безмолвны. Они умирают, если люди не угадают их воли. Любопытно, что садоводы от влажного воздуха полностью лишаются обоняния. Они не ощущают аромата цветов, как глухой Бетховен не слышал музыки. До войны на отопление оранжереи здешнего сада уходило две тысячи тонн угля в год. За время блокады от холода погибло 9/10 всех растений! Спаслись только те, что были в маленькой оранжерее и по домам у сотрудников – как, например, кактусы у Курнакова. Наиболее выносливыми оказались рододендроны с их толстыми, мясистыми листьями. Узнав, что ущерб, нанесённый войной Ботаническому саду, исчисляется в миллион двести тысяч рублей золотом, я спросила, каким образом получилась эта цифра? Неужели была «вычислена» стоимость каждого дерева? А труд, потраченный на него? Оказалось, всё высчитано совершенно по-иному. Миллион двести тысяч рублей золотом – это стоимость пяти кругосветных путешествий, нужный для того, чтобы снова сделать Ботанический сад таким, каким он был до войны. Путешествия должны быть: 1. В тропическую часть Южной Америки 2. В Западную Африку (Бельгийское Конго) * Обстоятельный рассказ о блокадном Ботаническом саде см. в очерке Н.А. Сотникова во 2-м выпуске нашего сборника. 262 В Индийский океан: Мадагаскар, Цейлон (Коломбо), Индия, Сингапур, Бютн3. ботанический сад на острове Ява. 4. В Восточную Австралию – сюда же входят Новая Зеландия и Тасмания. 5. В юго-восточную часть Китая. Всё это – основные растительные центры, колыбели растений. Наша же собственная страна хотя и велика, но протяжённость у неё долготная, а для ботаники нужна широтная. Переселение взрослых деревьев в другие климаты происходит не просто. Деревья пересаживают из родного грунта в кадки, где они живут два года, привыкая к другой земле. И только потом их отправляют в далёкое путешествие, в иные страны. Монтеверде и Шипчинский ушли, подарив мне на прощанье три маленьких папоротника и бегонию. А я долго ещё думала о Ботаническом саде. Он «зелёной нитью» прошёл сквозь всю мою жизнь в Ленинграде. Он встретил меня в августе 1941 года и провожает в мае 1944 года. Пулковский меридиан проходит и по газонам Ботанического сада. Я глядела на свой плохонький глобус, на все эти моря и материки, залитые теперь кровью, и думала о том времени, когда окончится война и станут возможны все эти пять кругосветных путешествий. «Бютизорский ботанический сад на Яве…». Одно название чего сто ит! ́ Земной шар весь в садах вставал передо мной. («Растения развертывают неизмеримую поверхность своих листьев…») И на этой земле – светлые, мирные поколения, для счастья которых так много сделала моя страна. И в частности – Ленинград. 5 июня 1944 года Мой прощальный вечер в Союзе писателей был хорош, тёпел, как сегодняшний день. 6 июня 1944 года выХотя мне всё ещё трудно двигаться, всё же сегодня утром решила пойти на ставку «Героическая оборона Ленинграда». Я не могла перед отъездом в Москву не повидать её. Мы с И. Д. доехали трамваем до Лебяжьей канавки, а оттуда тихонько пошли по солнечной стороне до Соляного городка, где помещается выставка. День был чудесный: первый по-настоящему тёплый день. Трудно было оторваться от прогретой солнцем зелени и войти в холодное громадное здание. У входа на каждой трофейной пушке сидело по ленинградскому мальчику. Выставка очень велика, я не могла обойти её всю. В подвальное помещение мы и вовсе не спускались. Но центральные залы осмотрели хорошо. 263 Л Е Н И Н Г РА Д Н А С Т У П А ЕТ Очерк В обращении антифашистских немецких писателей к германскому народу мы читаем следующие грозные слова: «Вы не имеете возможности выбирать между поражением и победой. Победить вам не дано». И дальше: «Одно дело двигаться моторизованными силами по странам, ставшим жертвами предательства, и другое дело – изгонять народ с земли, которую он считает священной». Разницу эту особенно смертельно ощутили немцы здесь, под Ленинградом, на священной земле, по которой некогда ступал Ленин. С первых же дней войны Ленинград стал для фашистских хищников желаннейшей добычей. Стратегическое и политическое значение Ленинграда для страны огромно. Гитлер учитывал это. Само имя этого города дорого сердцу каждого советского человека. Культурные его богатства неисчислимы. Балтийский флот – огромный военный фактор. В своих горячечных снах Гитлер видел себя стоящим на берегах Невы, там, Этот где Пётр Великий устами Пушкина сказал: «Здесь будет город заложён». тёмный варвар, без совести, без образования, без «каких бы то ни было соображений теоретического или морального порядка» (его собственные слова), в мыслях подымался по величественной лестнице Эрмитажа, но не для того, чтобы, ограбив его, наполнить произведениями искусства отечественные музеи, как это сделал в своё время Наполеон, реквизировав художественные сокровища Италии для Лувра. Два миллиона франков предлагал ему герцог Пармский взамен одного из полотен своей галереи. Наполеон отверг эти два миллиона, сказав, что «они будут израсходованы и забудутся, как дым, в то время как шедевр будет жить века и порождать другие шедевры». Никогда гитлеровские мозги не в состоянии были бы измыслить подобный ответ! Из сокровищ Эрмитажа Гитлер устроил бы костёр, где сжёг бы всех Рембрандтов и Ван-Дейков за расовую неполноценность. В конце августа прошлого года немецко-фашистские войска подошли к Ленинграду настолько близко, что отдельные части города почти вплотную соприкоснулись с передовыми позициями. У застав рыли противотанковые рвы и ставили надолбы. В отдельных частях города происходила как бы «внутренняя» эвакуация, трамвайным способом, из этого района в другие. Некоторые районы считались «тыловыми», туда перевозили госпитали. В начале сентября начались воздушные налёты. И «тыловые» районы стали фронтом. Началась великая ленинградская эпопея. И если в 1854–1856 годах, во время обороны Севастополя, был введён особый «севастопольский счёт», когда месяц считался за год, то каков же должен быть счёт «ленинградский» – 1941–1942 годов! 266 Просматривая ленинградские газеты последних месяцев, мы видим, что в них, на этих обычных, часто торопливых, строках лежат уже величавые отблески, как на скрижалях истории. На подступах к городу части Красной Армии и флота железной стеной преграждали путь врагу. И преградили его. В это же время сам город собрал все физические и душевные силы, чтобы перенести блокаду. И перенес её. Ленинград ни на минуту не переставал жить полной человеческого достоинства жизнью подлинного советского города. И фронт, чувствуя за собой биение этого великого сердца, дышал всё ровнее и глубже, становился всё крепче. В конце сентября в один из самых тревожных дней театр имени Ленинского комсомола открывает сезон постановкой «Сирано де Бержерака». И ленинградцы, аплодируя персонажам Ростана, приветствуют в их лице Францию, но не Францию Петена, а гордую, великолепную страну, которая покажет ещё миру, что не угасли в ней огненная галльская отвага, свободолюбивая душа, ясный разум. 28 сентября, в день неоднократных налётов и разрушений, Астрономический институт Академии наук получает от своей экспедиции из Казахстана телеграмму о том, что «наблюдение солнечного затмения прошло удачно. Получено пять фотографий солнечной короны и восемь спектров её лучей». И это сообщение, полученное затемнённым и насторожившимся Ленинградом, было как бы символом того, что не помрачить тёмным силам солнечной, светлой нашей страны и того великого дела, за которое она борется. Не затмить света, который излучает город Ленина. В одной из статей, подводящей итоги 120 дней воздушных налётов на город (это было давно), мы читаем, что, «как правило, вражеские самолёты бросаются на Ленинград волнами, стараясь как можно дольше держать город в напряжении. Это обычная для немецкой авиации тактика, рассчитанная на изматывание населения». Но немцы, видимо, плохо представляли себе население советского города, если думали так легко и просто «измотать» его. В трудные осенние месяцы почти непрерывных налётов население Ленинграда продолжает жить полной жизнью, только жизнь эта была перенесена в бомбоубежища. Там не просто укрывались от бомб, там учились и преподавали, редактировали книги и защищали диссертации, читали книги и шили для фронта. В наиболее тёплых отсеках спали малыши. Трудно, почти невозможно определить количество часов, проведённых ленинградцами в укрытиях. Во всяком случае, их было много, этих «подземных» часов. Но они не были вычеркнуты из жизни, не были отданы страху и панике. Они были посвящены труду для родного города и заботам о нём. Каждая, самая мирная, профессия превращалась в осаждённом городе в профессию боевую, военную. Это было удивительно. Но ещё удивительнее было то, что никто этому не удивлялся. Это казалось таким естественным. Как же иначе? 267 дом, жёг их огнём пожаров. Он не проникнет в него весной, когда наши войска отжимают его всё дальше от города. И летом он не проникнет в него, когда мы погоним его к границе и за его границы. Он не проникнет в Ленинград никогда. Фашистско-немецкие войска грозят городу новым наступлением. Но Ленинград сам наступает на них. Ленинград наступает на захватчиков своей стойкостью, несокрушимостью, мужеством. Ленинград наступает на них старой, как мир, и вечно юной силой, силой нравственной, которая непобедима! 1942 П УЛ КО В С К И Й М Е Р И Д И А Н Поэма Глава первая МЫ – ГУМАНИСТЫ 1 В пролёт меж двух больничных корпусов, в листву, в деревья золотого тона, в осенний лепет птичьих голосов упала утром бомба, весом в тонну. Упала, не взорвавшись: был металл добрей того, кто смерть сюда метал. 2 Здесь госпиталь. Больница. Лазарет. Здесь красный крест и белые халаты. Здесь воздух состраданием согрет. Здесь бранный меч на гипсовые латы, укрывшие простреленную грудь, не смеет, не дерзает посягнуть. 3 Но Гитлер выжег кровью и железом все эти нормы. Тишину палат он превращает в судорожный ад. И выздоравливающий с протезом, храбрец, блестяще выигравший бой, бледнеет, видя смерть перед собой. 271 4 И вестибюль приёмного покоя… Там столько жертв! Их привезли сейчас. Все эти лица, голоса… Какое перо опишет? Девушка без глаз (они полны осколками стекла) рыдает, что она не умерла. 5 Фашист! Что для него наш мирный кров, где жизнь текла, исполненная смысла, где столько пролетело вечеров за письменным столом? Теперь повисла над пустотой развалина стены, где полки книг ещё сохранены. 6 Что для фашистов мирный русский дол, голландский сад, норвежская деревня? Что для него плодовые деревья? Речная пристань, океанский мол? Всё это – только авиамишени, всё это – лишь объекты разрушений. 7 Умение летать!.. Бесценный дар, взлелеянная гениальным мозгом мечта. Впервые на крылах из воска взлетает к солнцу юноша Икар затем ли, чтоб на крыльях «мессершмиттов» витала смерть над современным Критом? 8 Затем ли итальянец Леонардо * проникнуть тщился в механизм крыла, чтоб в наши дни, в Берлине, после старта фашистская машина курс взяла Леонардо да Вин чи (1452–1519). * 272 ИЗ ВОЕННОЙ ЛИРИКИ ЕДИНЫЙ ПУТЬ Можайск, Калинин, Малоярославец… Какие это русские места! Ещё был молод Петербург-красавец, ещё Нева была полупуста, а там уже раздвинулись простором тверские и можайские леса, а там, в Москве, уже являлась взорам кремлёвских башен древняя краса. Когда, внезапно перешедши Неман, приблизился к Москве Наполеон, он встречен был огнём, пожаром гнева, он ненавистью был испепелён. И вот опять истории страница покрыта кровью подмосковных битв. Тремя путями враг к Москве стремится, путём единым будет он отбит. И этот путь – такая жажда мести, когда тебе и жизнь не дорога, когда ты сам хотел бы с пулей вместе войти летучей смертью в грудь врага. Его живую силу уничтожить! Движенье вражьих танков задержать! Москва… Она не русской быть не может, как человек не может не дышать. Ноябрь 1941 года Ленинград 298 ТРАМВАЙ ИДЁТ НА ФРОНТ Холодный, цвета стали, суровый горизонт… Трамвай идёт к заставе, трамвай идёт на фронт. Фанера вместо стёкол, но это ничего, и граждане потоком вливаются в него. Немолодой рабочий – он едет на завод, который дни и ночи оружие куёт. Старушку убаюкал ритмичный шум колёс: она танкисту-внуку достала папирос. Беседуя с сестрою и полковым врачом, дружинницы – их трое – сидят к плечу плечом. У пояса граната, у пояса наган, высокий, бородатый – похоже, партизан, пришёл помыться в баньке, побыть с семьёй своей, принёс сынишке Саньке немецкий шлем-трофей – и снова в путь-дорогу, в дремучие снега, выслеживать берлогу жестокого врага, огнём своей винтовки вести фашистам счёт… Мелькают остановки. Трамвай на фронт идёт. Везут домохозяйки нещедрый свой паёк. Грудной ребёнок – в байке 299 Матвей Фролов ГОРОД РУССКИХ БОГАТЫРЕЙ… По страницам дневника блокадных лет 6 января 1942 года Заседал исполком Ленинградского городского Совета. Среди решений было и такое: объявить выговор председателям исполкомов Приморского и Свердловского райсоветов за недостатки в снабжении населения кипятком. Предложено установить кипятильники в домохозяйствах районов. 10 января В госпитале была беседа о пятилетии со дня смерти Николая Островского. Принял в ней участие и раненый танкист Анфилогов. Он напомнил один из последних эпизодов книги «Как закалялась сталь»: «Рука Корчагина нащупала в кармане плоское тело браунинга, пальцы привычным движением схватили рукоять. Медленно вытащил револьвер. Дуло презрительно глянуло ему в глаза…». – Я привел этот эпизод потому, – сказал Анфилогов, – что месяца полтора назад в моей жизни был такой момент, когда я тоже взялся «за плоское тело револьвера». В боях был тяжело ранен. Мне казалось, что рана настолько тяжелая, что выбраться я уже не смогу, что всё равно конец. У меня хватило сил, чтобы вынуть из кобуры свой «ТТ», а что было дальше – уже не помнил. Оказалось, что мой товарищ по экипажу выбил у меня из рук пистолет, вытащил из машины и под огнём автоматчиков доставил в полевой госпиталь. И вот я на больничной койке. Позади трудная операция, страшные боли, облегчение. Пройдёт ещё немного времени – и я снова встану в строй. 302 Перебирая сутки за сутками время службы на фронте, я часто спрашиваю себя: а так ли поступил бы на моём месте Островский? Вёл ли я себя так, как подобает молодому большевику? Какое бы задание ни приходилось выполнять, я всегда стремился довести начатое дело до конца, любой ценой выполнить приказ командования, не трусить, не поддаваться панике. Славные дела Николая Островского никогда не забудутся. Островский воюет вместе с нами! 12 января Восстановлено железнодорожное сообщение между Тихвином и ближайшими к Ленинграду станциями. Сегодня по радио передали беседу с председателем исполкома Ленинградского городского Совета П. С. Попковым, «Трудностей впереди много, – сказал он. – Мы не должны забывать, что ещё находимся во вражеском окружении. Но самые тяжёлые дни уже позади». …Сегодня же исполком разрешил продажу по январским продовольственным карточкам: мяса и продуктов – сто граммов, крупы – двести граммов, муки в счет крупы – двести граммов. 4 марта Теперь в Ленинграде будет театр – возобновила работу Музыкальная комедия. Сегодня шла «Сильва». Играют не у себя дома, а у соседей: оперетта переехала в Театр драмы имени А. С. Пушкина – самое вместительное, крепкое и тёплое по сравнению с другими здание. Здесь всего лишь десять градусов ниже нуля. Публика сидит в полушубках, пальто. Музкомедия даёт два спектакля в день. Начало вечерних представлений – в четыре часа дня. Ленинградский блокадный вечер кончается рано. 8 марта «Взяв под обстрел грязь и заразу, в поход за здоровье двинемся разом…». Эти строки Маяковского кто-то написал на кумаче и повесил полотнище над сугробами, над промёрзшими глыбами мусора. «У Маяковского» – сборный пункт для тех, кто пришёл с лопатами, ломами, граблями. Руки у всех слабые, непослушные, а снег смёрзся, твёрд, как камень. И всё это на Невском – одном из красивейших проспектов мира! Работают женщины, подростки – все, кто может держать лопату или лом. Подъезжают грузовики, появляются тракторы. Грузят мусор, лёд, снег. К кон303 Леонид Хаустов Память блокадных дней Стихи разных лет 1960 г. Леонид Хаустов на берегу Невы напротив Невского пятачка Н.Н. Сотников М ИР Д ЕТСТ В А БЫ Л Е М У Р ОД Н Ы М (к СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЛЕОНИДА ХАУСТОВА, поэта, переводчика, критика, литературного педагога и общественного деятеля) Это, конечно, случайное совпадение, но совпадение знаменательное: 75-летие Победы пришлось на 100-летие со дня рождения поэта-фронтовика, выпускника факультета русского языка и литературы Педагогического института имени Герцена1941 года Леонида Ивановича Хаустова (1920–1980). Есть писатели и поэты одной темы и их немало! Естъ в полном противоречии с ними авторы многотемные: за что ни возьмись, всё в строчки пойдёт! Чаще всего это авторы очень слабые в про ф ессиональном отношении. Наконец, есть те, у кого несколько лю б имых тем на всю жизнь. Вот к ним-то и относился Леонид Хаустов. Это тема России, тема Ленинграда, тема родного Вятского края, где он жил до десятилетнего возраста, пока семья окончательно не переехала на невские берега. Это тема русской литературы и воспри я тия искусства, тесно связанная с темой творческого мастерства. Наконец, это почти всегда традицион331 ная для поэзии тема любви. Но неизменно была у него довольно редкостная (для поэзии особенно) тема детства, как своего, единственного, так и тех, кого видишь и слышишь постоянно. У Хаустова, выросшего в семье потомственных учителей, сперва студента, а затем выпускника педагогического института она неизменна. Яркими огоньками на страницах его книг горят стихи о детских годах, о мире детства, который ему всегда был дорог. Парадокс Хаустова заключается в том, что он, по диплому учи т ель русского языка и литературы, штатно в школах не учительствовал, но всю взрослую жизнь, был учителем поэзии для подростков и взрослых. Достаточно напомнить о том, что ещё в блокадном Ленинграде, куда он добился возвращения после относительного выздоровления, он сразу включился в работу по эстетическому воспитанию ребят. Это, во-первых, детский отдел нашего городского радио, где дея тельность его была глубока и обширна, во-вторых, организация общегородской студии во Дворце пионеров. Через его руки прошли десятки ребят среднего, но в основном старшего возрастов, и среди них трое в скором будущем ставших профессиональными литераторами: Юрий Воронов, будущий лауреат Государственной премии имени М. Горького за стихи о блокаде, Олег Шестинский, будущий критик, публицист и. преподаватель факультета журнали с тики нашего университета Алексей Гребенщиков Для блокадной поры это немало! А самое главное, что уроки Хаустова они усвоили на всю жизнь. Некоторые имена я принципиально не называю, ибо их носите л и, особенно из числа тех, кто возникли в 70-е годы, проявили себе не самым лучшим образом, мягко говоря. Бывали у Хаустова при ш едшие на выучку и взрослые люди, с солидными биографиями. Я бы среди них назвал сперва морского офицера, а затем конструктора и испытателя средних ракет Анатолия Храмутичева и газетного журналиста, почти целиком посвятившего себя фронтовой теме (он сам был сыном фронтовой медсестры и батальонного разведчика на Ленинградском фронте ) Вячеслава Всеволодова. С ними у Хаустова был, конечно, иной стиль поведения, но неизменно он, когда намечалась тема детства, с особой радостью и вдохновением учил своих подопечных бережливому и сердечному отношению к их маленьким героям. Как вы уже поняли, работал Хаустов преимущественно с ребятами старших, реже средних возрастов. Он вообще считал, что литературные способности, а не просто любовь к литературе как к школьному предмету и художественной книге как таковой в младших классах лишь зарождается, как он выражался «возникает маленький и поначалу слабенький лучик, вот этот-то лучик и надо обнаружить и уберечь». И тем не менее он охотно готовил первые опыты малышей для радиопередач, для газетных публикаций, но никогда не давал ни к аких авансов на будущее. Что говорить о представителях самых нежных возрастов, если литераторы уже 332 Леонид Хаустов Ш Л А Н А Р ОД Н А Я В О Й Н А Военная публицистика СОЛНЦЕ НАШЕЙ ПОБЕДЫ Если бы меня спросили, какой день изо всех дней войны мне особенно памятен и дорог, я бы безо всяких раздумий ответил: «Восемнадцатое января 1943 года». Я встретил его на Урале в просвистанном метелями городке Невьянске, в госпитале. Поздно вечером я услышал по радио сообщение о прорыве блокады Ленинграда, и мне показалось, что здесь, в уральском городке, где под окнами наметало огромные сугробы, где в тёмной ночи бесновалась пурга, брызнуло режущими лучами солнце. Солнце нашей Победы! В тот день я и задумал написать эти заметки о легендарном Невском пятачке и его людях – подлинных народных героях. Но сперва – коротко о том, что это такое «пятачок» и где и как он образовался. В сентябре 1941 года, развивая наступление на Ленинград, фашисты вышли на левый берег Невы от Шлиссельбурга (ныне – город Петрокрепость) до села Ивановского, находящегося в устье реки Тосны, заняв берег протяжностью более тридцати километров. Но 21 сентября под покровом осенней ночи неожиданно для противника пехотинцы дивизии генерала Конькова и батальоны только что сформированной бригады морской пехоты на понтонах и лодках форсировали Неву, зацепились за левый обрывистый берег, заняли деревню Московская Дубровка и завязали с фашистами бой, продолжавшийся непрерывно много месяцев. Гитлеровцы были вынуждены подбрасывать на этот участей фронта всё новые и новые силы. Так на левом берегу образовался пятачок измерявшийся сотнями метров в глубину и двумя километрами в ширину. Бой кипел жаркий. Невский пятачок был крепкой цепью, сковавшей бешеного фашистского пса. Снабжать пятачок посылать туда всё новые и новые подкрепления было необычайно трудно: переправляться днём через Неву было чрезвычайно опасно, поэтому переправлялись только ночью, да и то неся большие потери. Река непрерывно озарялась медленно спускавшимися на парашютах осветительными ракетами. Для того, чтобы нести меньшие потери от артиллерийского обстрела и миномётного огня, нужно было хорошенько «уйти в землю». В этом деле сослужила свою добрую службу верная подруга солдата – сапёрная лопатка. Пятачок, на котором уже не было ни единого деревца, ни одного кустика, весь просматривался противником с высоты здания Восьмой ГЭС, расположенного поблизо334 сти. Посему маскировке отводилась особая почётная роль. А где маскировка, там и хитрость. Был, например, придуман новый способ сильнее атаковать врага: траншеи стали прокапывать прямо вперёд для ещё большего сближения с позициями фашистов. При этом строились дзоты, по возможности, замаскированные. Правда, такие дзоты стали делать тогда, когда Нева стала и лучший в мире плотник Дед Мороз построил свои надежные мосты. Так как на месте никакого строительного материала не было, дзоты собирались на правом берегу, причем, каждое брёвнышко пронумеровывалось, а затем перевозились на левый берег и там ставились на место, определённое заранее. Перебираться на пятачок по льду тоже было делом далеко не простым: не говоря уже о том, что фашисты вели огонь по каждому идущему через Неву бойцу, дорога (если её вообще можно было назвать дорогой!) изобиловала коварными прорубями от мин и снарядов. Что же позволило нашим воинам жить и сражаться на этом Невском пятачке? Ответ может быть только один: мужество, верность долгу, любовь к Родине, ненависть к фашистам, железная стойкость, умение воевать и, разумеется, ежечасный непрерывный солдатский труд. Несмотря ни на что, пятачок жил и громил врага! К концу апреля 1942 года на нём держал оборону 330-й стрелковый полк. Начавшийся внезапно ледоход отрезал пятачок от правого берега, чем фашисты не преминули воспользоваться. Несколько суток продолжался неравный бой. Полк стоял до конца, вписав одну из самых героических страниц в историю обороны Ленинграда. Тяжело, мучительно тяжело было осознавать, что там, на пятачке, гибнут боевые товарищи, что даже огнём их поддержать нельзя, так как не известно, где на этом малом пространстве земли наши, а где враги в настоящий момент: там всё перемешалось! С пятачка была получена радиограмма. Вот её текст: «Как один, бойцы и командиры до последней капли крови будут бить врага. Участок возьмут, только пройдя по нашим трупам…». Даже в последний день пятачка 27 апреля не только в бинокль, но и невооруженным глазом было видно большой лоскут (должно быть, это сшитые вместе маскхалаты), на котором аршинными красными буквами было начертано слово – «ПОМОГИТЕ!». Вот она, – кровавая, суровая, святая правда войны. Да – помогите, помогите удержаться, устоять, бить врага… Летом 1942 года на этом участке фронта стояло относительное затишье: велась ружейно-пулемётная перестрелка, случались стремительные артналёты и бомбовые удары. Но затишье это было перед бурей… Мы готовились к новому форсированию Невы – задача прорыва вражеской блокады была неотложной. Ночами, скрытно к невскому берегу подвозились плавстредства и понтоны и размещались в «карманы» больших магистральных траншей, идущих к Неве. 335 НЕВСКИЙ ПЯТАЧОК В историй Великой Отечественной войны легендарный Невский пятачок занимает совершенно особое почётное место. Были и другие опорные участки суши, были разъезд Дубосеково под Москвой, Дом сержанта Павлова в Сталинграде, дот, амбразуру которого закрыл своим телом Матросов близ деревни Чернушки. У нас на Ленинградском фронте прославлен Ориенбаумский пятачок, но узкая полоска земли на левом берегу Невы, где отстаивая этот рубеж, полегло почти 200 000 человек– явление беспримерное! Невский пятачок вошёл не только в историю общую, не толь к о в историю военного искусства, но и в литературу: эта земля стала гериней поэмы Леонида Хаустова «Есть такая земля», она запечатлена в лирике Леонида Хаустова и Анатолия Чепурова, за н имает видное место в документальном телефильме сценариста Николая Сотникова и режиссёра Виктора Окунцова «Сорок первый наш год призывной…». Десятки репортажей, фотографий, фрагментов воспоминаний фронтовиков и даже несколько сохранившихся кинохроникальных сюжетов – всё это наше общее достояние. Чтобы не было бесконечных повторов, мы решили для нашей мемориальнохудожественной книги отобрать наиболее выразительное. Лодки, лодки, плоты, пантоны, и всё же наиболее совершенные снимки перед вами. Это очередной десант на пятачок. На втором плане мы видим две пустые лодки. Фронтовики уверяют, что их экипажи поглотили невские воды. Огненную, начинённую металлом 354 землю пятачка, как только могли, обживали наши бойцы. Вот две фотографии. На одной боец только что вышел из глубокого укрытия типа пещеры на высоком берегу. А на другом снимке бойцы с комфортом, словно дачники, устроили чаепитие на воздухе и даже раздули самовар! Пусть герои себя потешат и врагов подразнят: не сдаётся пятачок и не сдастся! А напротив, на правом берегу, даже эстрадные артисты гастро л ировали, как вспоминает артист Королькевич! 355 ИЗ ПИСЕМ С ФРОНТА 14 мая 1942 года Пишу с передовой. Уже устроился и освоился. Не беспокойся – это не так уж страшно. Работы хватает – спать некогда! Теперь, когда каждый неосторожный шаг может оказаться последним, я ещё нежнее люблю тебя… 1 июня 1942 года Весна кончилась. Началось лето. Пишу тебе утром. Жизнь военная – ночная. Я твёрдо знаю, что даже если я умру теперь, то всё равно буду жить долго в памяти этих людей. И ещё – в твоей памяти. Какая печальная услада для сердца открывается в этом! Так что пули я не боюсь. Они почему-то пролетают над головой. В небе отвратительно свистят их самолёты, но бьют наши зенитки. 10 июля 1942 года На войне бывает удивительное, просто сказочное изменение обстановки, положения, судьбы… Сколько людей прошло мимо меня – в госпитали, в другие части, и все они не знали, что с ними случится. Не знаю этого и я. Но знаю теперь, что здесь, в батальоне, я нужен. И понял я это совсем недавно. 11 августа 1942 года Только что над нами был воздушный бой… Если меня не будет и ты не будешь знать, где моя могила, считай, что она – памятник «Стерегущему», где мы с тобой встречались. Так хорошо было сидеть на скамейке спиной к Кировскому проспекту и смотреть на чугунный поток воды, на наше мягкое небо… 8 сентября 1942 года Приснился мне сон, будто приехал я к тебе в Ленинград. Но так и не доехал – проснулся. Живём на новом месте. Долго здесь не задержимся: нам нужно идти вперёд! И мы скоро пойдём. Сейчас был сильный артналёт. Сначала слышан свист, потом разрыв, потом слышна тишина… Погода у нас постепенно становится совсем осенней. Даже лучше: нет такого резкого контраста между природой и войной. Гроздья рябины становятся всё краснее. Когда она созреет, я начну писать стихи. Это будет скоро… 357 ЧЕРЕЗ ВОСЕМНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО СЕНТЯБРЯ ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ ХАУСТОВ ПРИ ПЕРЕПРАВЕ ЧЕРЕЗ НЕВУ ПОД НЕВСКОЙ ДУБРОВКОЙ ПОЛУЧИЛ ТЯЖЁЛОЕ РАНЕНИЕ. НАЧНЁТСЯ ЕГО ДОЛГИЙ ГОСПИТАЛЬНЫЙ ПУТЬ, ЗАВЕРШИВШИЙСЯ В ИТОГЕ ВОЗВРАЩЕНИЕМ В ЛЕНИНГРАД. Николай Ударов УЧИТЕЛЮ ПОЭЗИИ ВОСЛЕД УЧИЛ ОРЁЛ ОРЛЯТ ЛЕТАТЬ Обо всём сказал по-своему, так сказал, как приказал! Был учителем и воином. Горе знал и счастье знал. Знал село и город каменный. Песни русские любил. С разудалыми цыганами дружбу крепкую водил. Молодые стихотворцы шли на исповедь к нему. Он учил их чудотворству, понимая, что к чему… Со строкой умел поладить. Музыкой бывал пленён. Вдохновенье видел в правде. Смело шёл на связь времён. И его любило счастье, от напастей берегло. Он успел, с землёй прощаясь, нас поставить на крыло. 358 НЕПОВТОРИМЫЙ ФОТОСНИМОК Этот снимок неповторимый чудом подлинным наделён. Мой учитель, судьбой хранимый, смотрит весело в даль времён. Юбилейный день отмечая, он лавровый не ждёт венок. Ни восторга нет, ни отчаянья в ожидании новых строк. Говорит он в тот миг со мною, (сколько лет уже говорит!), со страною – своей строкою. А строка – в самом сердце царит! От прощания до колыбели жизнь промчалась быстрее дня! С фотографии юбилейной смотрит Хаустов на меня! НЕ ЗРЯ! Ещё одна строфа из мрака любовью к свету спасена. Остаться вечною закладкой была ей учесть суждена, страничкой старого блокнота (Теперь ты не найдёшь таких)… Поэта вечная работа – везде следы стихов твоих! Идти в надежде и печали, попасть стараясь след во след… Всё отыскать смогу едва ли, что написать успел поэт, но буду счастлив бесконечно его судьбу прожить сполна. Не зря огонь пылает вечный и за волной идёт волна! 359 О ЕГО ШКОЛЕ Старый мастер… Ну, не то что б старый (Мастер – да, но вовсе не старик!), сочетая доброту и ярость, бил мои ошибки напрямик. Сеял бури и вносил разруху, но вручал спасительную нить… Пожимал мне на прощанье руку, говорил так просто: – Будем жить!.. «ПАМЯТЬ БЛОКАДНЫХ ДНЕЙ ТРЕПЕТНЕЙ ЗВЁЗД НА ЛЬДУ» Стихи военных и послевоенных лет о войне, блокаде и Победе ПЛАМЯ РАН ФРОНТОВЫХ Большая палата. Покой. Тишина. Берёзою осень стоит у окна. И печи железные веют теплом, и в белом халате сестра за столом. Нам сызнова снятся забытые сны, и все мы в сестрицу слегка влюблены… Лежал с нами вместе один паренёк, лежал он с тяжёлым ранением ног. Он в нашей палате был самый больной. Рассыпались кудри, как сноп золотой. Того не бывало, чтоб он застонал. А вечером песни он петь начинал! Он пел про походы, про землю в крови, он пел о большой негасимой любви, о Родине нашей, что ближе всего… И легче нам было от песен его! – Хорошие песни ты, парень, поёшь! Да только откуда охоту берёшь?.. – А он усмехнулся и нам говорит: – Пою, когда рана уж очень горит. 360 ПАРУС Когда я этим полем проезжаю, всегда гляжу в вагонное окно, и с каждою минутой приближаю я к сердцу то, чтоб было так давно. Я чувствую, как жжёт меня живая, на месте боевого рубежа, моих друзей-погодков огневая воистину прекрасная душа! Да, я их знал, в ком клокотала ярость, кто шёл без промедления на риск… …Белеет в поле лермонтовский парус – солдатский треугольный обелиск. 22 июня 1972 года И ВНОВЬ – О НАШИХ СУДЬБАХ ФРОНТОВЫХ Так эта память горяча, что ею и обжечься можно!.. …Его я вынес на плечах в тылы канавы придорожной. От крови мой рукав намок. Легли, в траву зарывши лица. Он даже и стонать не мог, да что стонать – пошевелиться! И всё же он открыл глаза, рукой сухие губы вытер и санитарам приказал: – Меня – потом! Его берите! 361 Георгий Суворов Слово солдата Стихи о войне, написанные на войне ПО СТРАНИЦАМ АНКЕТ ГЕОРГИЯ СУВОРОВА Родился Георгий Кузьмич в городе Краснотуранске (ныне – Красноярского края) в 1919 году. Рано остался без родителей. Рос в детских домах. Окончил педучилище, преподавал в сельской школе. Заочно учился в Красноярском пединституте. С 20 лет – в армейских рядах. Великая Отечественная вой- на началась для него под Тихвином, где 5 ноября 1941 года он был тяжело ранен. Почти три месяца лечился в госпитале, в Алтайском крае, что говорит о степени тяжести ранения. После выписки из госпиталя воевал в Подмосковье, был направлен в Тулу на курсы младших лейтенантов. А дальше –Ленинградский фронт. Сперва пехотинец, затем (очень недолго) – в дивизионной газете. Отпросился в строй, стал командиром взвода противотанковых ружей. Боевые результаты высоки для взводного командира: орден Красного Знамени и орден Отечественной войны I степени. Пал смертью храбрых 13 февраля 1944 года при переправе через реку Нарова. По данным Военной комиссии Ленинградской писательской организации, первое издание книги «Слово солдата» вышло в 1944 году после гибели автора. Издание это очень редкое. Несравнимо более известно издание 1954 года, предпринятое Лениздатом. 405 В Новосибирске в 1970 году увидела свет книга Суворова «Звезда, сгоревшая в ночи» (Стихи и письма). В 1972 году – сборник «Соколиная песня» (Стихи и письма поэта, воспоминания о нём), Москва, 1972 год. К 40-летию Победы в Красноярске вышел сборник воспоминаний и статей о Суворове «Поэт, воин, сибиряк». Были созданы выставки, посвящённые жизни и творчеству Суворова в Абаканском педучилище и в музее Новосибирской писательской организации. Таковы скупые строки, требующие продолжения работы. Н. Н. Сотников «КАК ЛЮДИ И ДЛЯ ЛЮДЕЙ» Необычная судьба, что и говорить! С одной стороны – боевая, солдатская, а с другой – литературная и журналистская. В дивизионных и даже армейских газетах журналистов явно не хватало, особенно в начале войны. Кого-то подметили, сперва заочно, а потом и очно познакомили с военными редакторами. И опять – кто-то прижился, вработался, сработался, а кто-то не мог усидеть в редакционной землянке – всё в окоп тянуло! Так вот получилось с военкором дивизионной газеты сибиряком, защищавшим Ленинград, Георгием Суворовым. В моей не большой, но довольно строго и тщательно подобранной поэтической библиотечке книга Георгия Суворова «Слово солдата» (Лениздат, 1954 года) занимает особо почётное место: она была первая. Её купил для меня в книжном магазине на Большом проспекте Петроградской Стороны мой отец драматург, очеркист, военный журналист Николай Афанасьевич Сотников: «Вот тебе для твоей поэтической библиотечки первая книга. Я знал и очень ценил Суворова. Мы с ним встречались в блокадном Ленинграде в квартире Николая Семёновича Тихонова». Чувствовалось, что он высоко ценил молодого поэта и относился к нему с большой симпатией! Ещё в самые юные годы Георгий посещал литературные объединения при редакциях «Красноярского рабочего» и «Омской правды», где на него обратил внимания Леонид Мартынов. Подружился Суворов и с Александром Смердовым, который станет вскоре видным литературным работником. Итак, Тихонов, Мартынов, Смердов. Прямо скажем, повезло! А в военной среде он как-то сразу и накоротке познакомился со старшими боевыми офицерами и даже с одним генерал-майором – С. Путиловым, под непосредственным началом которого находился почти целый год. Так что литературная школа породнилась со школой боевой, военно-профессиональной. Редкостное сочетание! 406 Примерно до середины 50-х годов даже самые тонкие поэтические сборники одевались в переплёт, а уже потом пошли почти исключительно мягкие обложки. Первая и единственная поэтическая книга Георгия Суворова оформлена строго, цвет переплёта красный, как цвет наших знамён. Мне приходилось читать, что два сборника Суворова планировались к изданию в Хакассии и Новосибирске, но увидеть их так и не довелось. Возможны какие-то находки, воспоминания, может быть, фотографии, но в целом личный творческий архив поэта, как говорится, исчерпан. Слишком мало он успел написать: учился, воевал, вновь стал бронебойщиком… Вероятно, перед нами редкая, но типичная кадровая ошибка: найти бронебойщика, даже командира взвода бронебойщиков взамен Суворову было вполне возможно, найти толкового газетчика – значительно труднее. О поэтической замене и речи быть не может: талантливый человек неповторим! Сколько за эти минувшие годы выходило в свет поэтических книг о войне! По возможности я старался следить за большинством из них и твёрдо скажу, что минувшие годы только подтвердили самобытность и уникальность даже его короткой, но яркой поэтической судьбы. Вполне можно было взять Суворова в штат нашей фронтовой газеты «На страже Родины». Глядишь дожил бы до Победы, посвятил бы свою судьбу поэтическому творчеству, и не тонюсенькая у него была бы книга, а солидный том избранного. Ещё один удар по Суворову был нанесён посмертно: власти нынешней Эстонии (а погиб он при переправе через реку Норову) потребовали перезахоронения праха героя. Ныне он покоится в братской могиле города Сланцы. Ликвидирован и фонд (личные вещи и неопубликованные стихи) в музее города Нарва. Как мы видим, война продолжается, и пока ей не видно конца и края!.. И всё же остались в нашей народной памяти даже у тех, кто не числит себя знатоком и почитателем поэзии такие слова: «Свой добрый век мы прожили как люди и для людей». Пусть это поэтическое завещание будет и нашим девизом! 407 Семён Гудзенко ПУСТЬ В АТАКЕ ДРУЗЬЯ МЕНЯ ПОМЯНУТ Стихи военных лет и о войне ПЕРЕД АТАКОЙ Когда на смерть идут, – поют. А перед этим можно плакать. Ведь самый страшный час в бою – час ожидания атаки. Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной. Разрыв – и умирает друг. И, значит, смерть проходит мимо. Сейчас настанет мой черёд. За мной одним идёт охота. Тяжёлый сорок первый год и вмёрзшая в снега пехота. 430 Но с колыбели Родина – Россия была для нас свободой и судьбой. Семён Гудзенко Мне кажется, что я – магнит, что я притягиваю мины. Разрыв – и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо. Но мы уже не в силах ждать. И нас ведёт через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи. Бой был коротким. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую. 1942 ТРАВА Я не хотел опять о травах, но так всегда – когда живу в Москве, я на неделю получаю право писать стихи о ветре и траве. Ведь я в апреле снова прозеваю цветенье яблонь, появленье трав. ........................... …Я опоздал к последнему трамваю. Бродить Москвой придётся до утра. Случайно в палисаднике на Бронной увидел пятнышко травы, и мне его руками захотелось тронуть, как мальчику винтовку на стене. 1942 431 Алексей Недогонов ВО ИМЯ ВЕЛИКОГО ДОЛГА Стихи о двух войнах и послевоенной поре ПОД ВЫБОРГОМ Мне снился сон: по травам запылённым бродил мой сын, и рвал мой сын цветы. Шумели тучи в небе полудённом, как в паводок плывущие плоты. И дождь свистел сквозь молнии кривые: тяжёлый, электрический, степной. Зловещи были стрелы огневые над узкою младенческой спиной! Такое вдруг желание настало – бежать за ним, бежать всю даль пути и от грозы – во что бы то ни стало – испуганного мальчика спасти… 438 Но что это? Дороги прояснились: ни ветра, ни метели дождевой… Я спал в снегу. И мне фиалки снились. И милый сын… И домик под Москвой. Неясное душевное томленье щемило сердце сонное. И я открыл глаза. Свинцовая струя свистит вдоль штыкового острия: идёт в атаку третье отделенье! Октябрь 1940 года *** Нет, нас на колени вандалов орда не склонит, чтоб вечно глумиться над нами. Становимся мы на колени тогда, когда, отстояв от врагов города, целуем родное Гвардейское знамя! 21 августа 1941 года 439 Павел Шубин ВО ИМЯ ЖИЗНИ Внимание! Редчайший фото снимок! Вот он, Павел Шубин, в форме, с майорскими звёздами на погонах. Мудр, немного печа лен, отчаянно красив! Таким мы его и запомним. Н. Н. Сотников АВТОР ГИМНА ДВУХ ФРОНТОВ Очерк Природа и судьба наделили его всем, чем могли, широко и щедро: он был очень красив, особенно в пору расцвета своего таланта – в военные годы, красив душевно – недаром самые разные люди озаряются добрыми улыбками, услышав его имя, он был очень талантлив, но по многим причинам полностью талант свой не реализовал и поэтому остался хотя и на своём заслуженном почётном месте в сводном взводе поэтов-фронтовиков Великой Отечественной, однако, всё же не в первом ряду. Не стоит слишком большого внимания уделять магии чисел, и всё-таки взор невольно остановится на двух датах: он родился в 1914 году, через сто лет после М. Ю. Лермонтова, в год начала Первой мировой войны, и умер в пушкинском возрасте, тридцатисемилетним. От острого сердечного приступа, на скамеечке в тихом московском переулке, от «разрыва сердца», как говорили в минувшие времена. Запоздалое эхо войны, хотя и здоровьем он наделен от рождения был отменным. Друзья и однополчане вспоминают о его поразительной выносливости, неприхотливости на военных дорогах. Он даже порою немножко щеголял своей неуязвимостью и в лютый мороз красовался в одной гимнастерке и без шапки-ушанки. Мог и на коня боевого вскочить (для боевого похода, а не для легкой выездки!), и на лыжах на Кольском полуострове легко трудную ди456 станцию пройти, и пуль не страшился, и передовой не избегал, хотя на самый передний край как писатель фронтовой газеты Волховского фронта «Фронтовая правда», майор, корреспондент, работающий по индивидуальному плану, мог не отправляться. За Волховским фронтом последуют сперва Карельский (с выходом на Норвегию), затем – Первый Дальневосточный (с выходом в Китай) – и все эти назначения будут чередоваться по его неукротимой инициативе: ведь многие его коллеги и собратья по перу были либо определены в резерв, либо даже мобилизованы в конце сорок четвертого, в сорок пятом годах. Стоит ли удивляться тому, что среди его боевых наград (довольно типичных) была и очень редкостная для военкоров медаль «За отвагу», предмет его особой гордости. Умел дружить, любил дружить. Сердечно и радостно общался с бойцами и командирами, героями своих очерков, репортажей, корреспонденций и одновременно своими читателями и слушателями. Однажды с ним такой забавный случай произошёл. В перерыве между боёв в одном полку он устроил маленький литературный концерт. Слушали не просто внимательно и уважительно, а вдохновенно, с упоением до тех пор, пока он не прочитал первую строку (считай, – куплет, поскольку это песня) своей знаменитой «Волховской застольной»: «Редко, друзья, нам встречаться приходится, но уж когда довелось…»… Тут поднимает руку пожилой старшина и удивлённо, с укором и с досадой в голосе заявляет: «Что ж Вы, товарищ военкор, вместо того, чтобы только свои стихи читать, народные песни исполняете?» Шубин сперва засмеялся, потом стал серьёзным и душевно поблагодарил строгого читателя и слушателя: «То, что Вы, товарищ старшина, мою песню за народную приняли, для меня – самая высшая награда!» А ещё был Шубин славным учителем. И дело тут не в том, что он закончил до войны литфак Педагогического института имени Герцена, хотя в ту пору этот факультет славился и своими кадрами, и методикой, и выучкой, и основательностью филологической подготовки. В конце-то концов, многие были выпускниками этого литфака, но ни хорошими учителями, ни литераторами не стали. А Шубин, как впоследствии и его любимый ученик, тоже поэт-фронтовик Леонид Хаустов, литературный дар смогли помножить на педагогический и во многом реализовали себя как литературно-художественные, поэтические педагоги. Если Хаустов ещё немного успел в школе-интернате как учитель и воспитатель поработать, то педагогический талант Шубина полностью проявился толь- ко в литературных кружках и студиях, прежде всего – при Пединституте и при редакции газеты «Смена». Есть у него и творческие, и чисто биографические загадки. Прежде всего по- тому, что очень мало автобиографических, строго документальных материалов он после себя оставил. А действительно, что осталось за исключением рецензий 457 Михаил Исаковский СТИХИ О ВОЙНЕ Михаил Исаковский в последние годы жизни. В гимнастёрке его представить невозможно, и тем не менее в поэзии он– боец! До свиданья, города и хаты До свиданья, города и хаты, нас дорога дальняя зовёт, молодые, смелые ребята, на заре уходим мы в поход. На заре, девчата, выходите комсомольский провожать отряд вы без нас, девчата, не грустите – мы с победою придём назад! Грозной силой на земле и в море встретим мы непрошенных гостей. И фашистской кровожадной своре не собрать вовек своих костей. Мы развеем вражеские тучи, разметём преграды на пути и врагу от смерти неминучей, от своей могилы – не уйти! Наступил великий час расплаты нам вручил оружие народ – до свиданья, города и хаты, на заре уходим мы в поход! 1941 467 В ПРИФРОНТОВОМ ЛЕСУ С берёз, неслышен, невесом, слетает жёлтый лист. Старинный вальс «Осенний сон» играет гармонист. Вздыхают, жалуясь, басы, и, словно в забытьи, сидят и слушают бойцы – товарищи мои. Под этот вальс весенним днем ходили мы на круг, под этот вальс в краю родном любили мы подруг. Под этот вальс ловили мы очей любимых свет, под этот вальс грустили мы, когда подруги нет. И вот он снова прозвучал в лесу прифронтовом, и каждый слушал и молчал о чём-то дорогом. И каждый думал о своей, припомнив ту весну, и каждый знал — дорога к ней ведёт через войну… Так что ж, друзья, коль наш черёд, – да будет сталь крепка! Пусть наше сердце не замрёт, не задрожит рука. Пусть свет и радость прежних встреч нам светят в трудный час, а коль придётся в землю лечь, так это ж только раз. 468 Дмитрий Кедрин ОТЧИЗНА МНЕ ДОРОЖЕ ЖИЗНИ Стихи военных лет Н.Н. Сотников ОН ТОЖЕ ПО-СВОЕМУ БЫЛ ФРОНТОВИК «В мае 1943 года Дмитрию Кедрину удалось добиться направления на Северо-Западный фронт в распоряжение газеты Шестой воздушной армии “Сокол Родины”, где он проработал около года». Это цитата из предисловия к самому полному сборнику поэтических произведений замечательного русского советского поэта Дмитрия Борисовича Кедрина в большой серии «Библиотеки поэта». Книга эта вышла в свет в 1974 году и стала редкостью. 40-летия своего Кедрин не отметил: он погиб после войны 18 сентября 1945 года при далеко не ясных обстоятельствах – был сброшен с электрички по дороге из Москвы домой, в Черкизово. Нападки на него продолжаются и справа, и слева до сих пор. Литературным горлопанам он оказался неугоден. К тому же они несомненно ему завидовали. А он ещё до войны заслужил право называться одним из лучших русских советских поэтов, более того – классиком! Ярослав Смеляков, крайне скупой на похвалы, сказал о Кедрине: «Думаю, что со временем значение его стихов будет возрастать». он не был, но и популярным его назвать нельзя. Печатался скупо. Вынужден был штатно работать, причем, начал с многотиражки Мытищенского вагонного завода. С 1931 года по 1941 год был литконсультантом в издательстве «Молодая гвардия». Высоко оценивали произведения Кедрина Владимир Луговской, Эдуард Багрицкий и Илья Сельвинский. Ни в коем случае нельзя счи477 тать его довоенным поэтом, хотя его первая и единственная книга «Свидетели» вышла в свет в 1940 году. Автор предисловия С. А. Коваленко как-то уклоняется от разговора об издательских делах Кедрина. Сборники «День гнева» и «Русские стихи» в годы войны к читателям не пришли, хотя их уровень сравнить с подавляющим большинством авторов-стихотворцев той поры нельзя ни при каком случае! Значительная часть личного архива погибла в 1941 году. Все остальные книги поэта вышли посмертно. Три из четырёх названы стандартно – «Избранное» 1947 года, 1953 года, 1957 года, и лишь книга 1965 года имеет название «Красота». Огромная роль в сбережении оставшейся части архива и обнародовании произведений принадлежит вдове Дмитрия Борисовича Людмиле Ивановне, видному московскому литературному критику. У Кедрина, как и у Михаила Исаковского, было очень слабое зрение, которое стремительно продолжало ухудшаться. Посему говорить об участии поэта в боевых рядах и боевых действиях в высшей степени бестактно! В каком качестве он работал в армейской авиационной газете? Думаю, что только в качестве вольнонаёмного литсотрудника. Скорее всего, в боевых полётах он не участвовал. Вообще, авиационные газеты резко отличались от танковых и тем более – общевойсковых: дивизионных, крайне редко корпусных, армейских и фронтовых. Была у лётчиков и своя головная газета «Сталинский сокол». Тиражи авиагазет были меньше, чем общевойсковых, меньше и штат, реже и периодичность. (Кое- какие подробности работы в такого рода газетах мне поведала ленинградская поэтесса Людмила Попова, которая сочетала газетную работу с культурно-массовой и пропагандистской.) Сравнительно малочисленна была и редакция. Посему Кедрину приходилось не только вести литературный отдел, но си выполнять разного рода текущую газетную работу. В 1944 году он опять нештатник. Этот период известен нам меньше. Лучшие и главные его военные стихи датированы 1942 и 1943 годами. Именно стихи этих лет я и старался отобрать в нашу книгу в книге. Подлинный шедевр Кедрина и вообще наших драматургии и поэзии, драма «Рембрандт», была опубликована в двух номерах журнала «Октябрь» в 1940 году (номера 4–5, а затем – 7–7). Это большой успех и явление по-своему уникальное. Шедевр Кедрина увидел свет рамп в Иркутском драматическом театре в 1964 году, в Хабаровском театре юного зрителя в 1964 году, в 1967 году была осуществлена постановка в форме радиоспектакля в Москве в 1956 году и силами Москонцерта в 1967 году. Крупным событием в театральной жизни Ленинграда была постановка драмы «Рембрандт» на сцене Театра имени А. С. Пушкина. В подготовке спектакля активное участие принимала З. В. Савкова, о которой говорится в нашем сборнике. Военные стихи Кедрина в антологии и коллективные сборники стихов о войне и Победе не входили. Данная публикация восполняет это упущение, вольное или невольное. 478 Константин Симонов ЖДИ МЕНЯ, И Я ВЕРНУСЬ Жди меня, и я вернусь… Жди меня, и я вернусь. Только очень жди. Жди, когда наводят грусть Таким он был в последние жёлтые дожди, годы жизни жди, когда снега метут, жди, когда жара, жди, когда других не ждут, позабыв вчера. Жди, когда из дальних мест писем не придёт, жди, когда уж надоест всем, кто вместе ждёт. Жди меня, и я вернусь. Не желай добра всем, кто знает наизусть, что забыть пора. Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня. Пусть друзья устанут ждать, 496 сядут у огня, выпьют горькое вино на помин души… Жди. И с ними заодно выпить не спеши. Жди меня, и я вернусь, всем смертям назло. Кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло. Не понять, не ждавшим им, как среди огня ожиданием своим ты спасла меня. Как я выжил, будем знать только мы с тобой. Просто ты умела ждать, как никто другой. 1941 Ты помнишь, АлЁша, дороги Смоленщины… А. Суркову Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины, как шли бесконечные, злые дожди, как кринки несли нам усталые женщины, прижав, как детей, от дождя их к груди, Как слёзы они вытирали украдкою, как вслед нам шептали: «Господь вас спаси!» И снова себя называли солдатками, как встарь повелось на великой Руси. Слезами измеренный чаще, чем вёрстами, шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз: деревни, деревни, деревни с погостами, как будто на них вся россия сошлась, 497 Алексей Сурков БьЁТСЯ В ТЕСНОЙ ПЕЧУРКЕ ОГОНЬ *** Софье Крево Бьётся в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза, и поёт мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты в белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, как тоскует мой голос живой. Ты сейчас далеко-далеко. между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага. Пой, гармоника, вьюге назло, заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло от моей негасимой любви. Ноябрь 1941 года 502 ПЕСНЯ СМЕЛЫХ Стелются чёрные тучи, молнии в небе снуют. В облаке пыли летучей трубы тревогу поют. С бандой фашистов сразиться смелых Отчизна зовет. Смелого пуля боится, смелого штык не берет. Ринулись ввысь самолеты, двинулся танковый строй. С песней пехотные роты вышли за Родину в бой. Песня – крылатая птица – смелых скликает в поход. Смелого пуля боится, смелого штык не берет. Славой бессмертной покроем в битвах свои имена. Только отважным героям радость победы дана. Смелый к победе стремится, смелым дорога вперёд. Смелого пуля боится, смелого штык не берет. 22 июня 1941 года 503 Михаил Матусовский НАША ВОЕННАЯ МОЛОДОСТЬ На фронте был, на фронте и остался Стихи, написанные на войне, и стихи о войне «ПЕРВЫЙ-ВТОРОЙ» Как по школьной линеечке выровняв строй, рассчитались ребята на «первый-второй». А к чему торопиться с подсчётами им, кто из них будет первым, кто будет вторым! В беспросветную стужу ненастной порой Сорок Первый кончался, шёл – Сорок Второй. Только как ни рассчитывай, как ни дели, всё равно они вместе в атаку пошли. И остались лежать под невзятой горой кто – от первой гранаты, а кто – от второй. Рассчитались ребята на «первый-второй», и укрыли их всех плащ-палаткой сырой. 514 ЧИРИКОВО В телефон ругаясь хрипловато в бога, в душу, в мать, отдал комполка приказ комбату: Чириково взять! Записал комбат на память что-то в школьную тетрадь, приказал он своему комроты: Чириково взять! Здесь на минном поле нет прохода – только топь да гать. И сказал тогда бойцам комвзвода: Чириково взять! Что-то там горит и догорает третью ночь подряд… Чириково – это два сарая и десяток хат. 1942 515 П Е Р ЕСТ Р ОЕЧН ЫЕ М ОТ И ВЫ ОРДЕНА Не успев дотянуть до получки, по причине нехватки вина в суматохе базарной толкучки человек продаёт ордена. Опечатанный нашей кровью старо-русский нетающий лёд, пепел Бреста и прах Приднестровья человек без стыда продаёт. Оглянувшись вокруг воровато, он на всё, если надо, горазд: память деда, отца или брата за пятнадцать целковых продаст! Вот на ленте медаль Ленинграда, уцелевшая чудом в огне. Вместе с ней наша боль и блокада продаются по сходной цене. Схоронил старшину-бедолагу, взвод стрелков, поредевших на треть, и вот эту медаль «За отвагу» не успел он ни разу надеть. Там, где тесно толкучка зажата в подворотни, дворы и углы, вам достанут, лишь были б деньжата, орден Ленина из-под полы. Разве ведал солдат из-под Ржева, разве знала советская мать, что когда-то всё это налево можно будет купить и продать?! 525 ВЕТЕРАНСКИЕ ПАЙКИ Нас толпою загоняя в потайные уголки, нам вручают в праздник Мая ветеранские пайки. И работницы снабженья, высоко ценя свой труд, нам без капли уваженья что-то в банках выдают. Здесь, тая свои обиды, в тесный выстроились клин пожилые инвалиды, штурмовавшие Берлин. А они ведь в сорок третьем, в чёрный день сходясь в штыки, умирали не за эти ветеранские пайки. И, ложась ничком под танки, позабыв свои чины, шли в огонь не ради банки югославской ветчины. Так их остаётся мало, так им всем недолго жить, что Отечеству б достало всех их вдоволь накормить! 526 Михаил Дудин В ДОГОНКУ УПЛЫВАЮЩЕЙ ПО  НЕВЕ  ЛЬДИНЕ Был год сорок второй. Меня шатало от голода, от горя, от тоски. Но шла весна. Ей было горя мало до этих бед. Разбитый на куски, как рафинад, сырой и ноздреватый, под голубой Литейного пролёт, размеренно раскачивая латы, шёл по Неве с Дороги Жизни лёд. И где-то там, Невы посередине, я увидал с Литейного моста на медленно качающейся льдине – отчётливо – подобие креста. 531 А льдина подплывала, За быками перед мостом замедлила разбег. Крестообразно, в стороны руками, был в эту льдину впаян человек. Нет, не солдат, убитый под Дубровкой на окаянном Невском пятачке, а мальчик, по-мальчишески неловкий, в ремесленном кургузом пиджачке. Как он погиб на Ладоге, не знаю, был пулей сбит или замёрз в метель. …По всем морям, подтаявшая с краю, плывёт его хрустальная постель. Плывёт под блеском всех ночных созвездий, как в колыбели, на седой волне. …Я видел мир. Я полземли изъездил, и время душу раскрывало мне. Смеялись дети в Лондоне. Плясали в Аптафагасте школьники. А он всё плыл и плыл в неведомые дали, как тихий стон сквозь материнский сон. Землетрясенья встряхивали суши. Вулканы притормаживали пыл. Ревели бомбы. И немели души. А он в хрустальной колыбели плыл. 532 Сергей Орлов ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ СВЕТ И ТОРЖЕСТВО Стихи о войне и Победе, написанные в военные годы и в послевоенные времена Н. Н. Сотников С ТРЕТЬЕЙ СКОРОСТЬЮ БОЕВОЙ Очерк Каким был наш танкист Сергей Орлов Жили мы летом на даче. Всеволовск ещё не числился городом, а был станционным посёлком – и с Ленинградом рядом, и боевых действий в районе не было, и в годы войны почти не пострадал… Короче говоря, наши бабушки, папы и мамы охотно там снимали дачи, к тому же – по весьма приемлемым ценам. Пройдут годы, и мы, штатные сотрудники аппарата Правления Ленинградской писательской организации, примемся отстаивать писательские права на дачные домики, очень скромные, дощатые, холодные, но выручавшие многих литераторов в первые послевоенные времена. Обо всём этом, конечно же, я, дошкольник, даже не задумывался, просто-напросто наслаждаясь чистым воздухом, дарами природы и общением с людьми взрослыми, яркими и очень интересными. В этом смысле мне очень повезло, ибо я прошёл своеобразный литературный детский сад, где нашими добровольными 534 воспитателями были Александр Прокофьев, Алексей Иванович Пантелеев, Ольга Фёдоровна Берггольц, Леонид Хаустов и Сергей Орлов. Кто-то с маленькими членами семье жил в пригороде постоянно, кто-то навещал друзей и знакомых. Ныне спустя столько лет мне на многие вопросы и не ответить. В частности, не помню, то ли Сергей Сергеевич Орлов снимал по линии Литфонда комнатку с терраской, то ли он просто подолгу гостил прежде всего у Хаустова. А жили Хаустовы на синей дачке напротив нашей, окрашенной в зелёный цвет. Только, пожалуйста, не подумайте, что мы, ребята послевоенных годов рождения, слишком уж досаждали взрослым: вели мы себя послушно и даже, я бы сказал, деликатно. А взрослые сами любили с нами потолковать, погулять, и даже поиграть. Так я познакомился ещё в дошкольном возрасте с недавним танкистом Орловым. Автомобили и вообще такого рода технику я обожал и часто надоедал Сергею Сергеевичу с бесконечными вопросами. Впрочем тот отвечал охотно и довольно толково. Прошли годы, наступила юность, я стал студентом факультета журналистики, и мне посчастливилось пройти практику в редакции журнала «Нева». Подраздел «Из почты “Невы”» мне поручили прежде всего. Ближайшую комнату занимали наши соседи – отдел поэзии. Там – моё сердце. И в будущем история станет повторяться: в «Дагестанской правде» я буду числиться в отделе промышленности, а работать прежде всего на отдел литературы и искусства, в «Молодом дальневосточнике» в Хабаровске буду замещать заведующего отделом комсомольской жизни, но все вечера проводить в отделе культуры. И лишь в «Известиях» на последней студенческой практике после четвертого курса я попаду в свой отдел – в тогдашнюю маленькую академию всех искусств, как её шутливо называли. Возглавлял отдел литературы и искусства тогда Виктор Васильевич Полторацкий. Его заместителем был Александр Александрович Цюрюпа, сын того самого знаменитого наркома. Кино курировали Нелли Исмаилова и Вера Иванова, мои учительницы и наставницы. Музыкой ведал Андрей Золотов, впоследствии известный телеведущий. Успел я застать и критика Михаила Хитрова, который переходил ответственным секретарем в «Новый мир», но в отделе всё ещё появлялся. Отличная, незабываемая школа редакционной работы! Но первые её классы я прошёл на Невском проспекте, в редакции «Невы» осенью 1963 года. В «Известиях» был громадный стихотворный самотёк, и Полторацкий поручил его мне, узнав, что я на первом ещё курсе помогал Орлову и Решетову: «Ну после такой, как у них закалки, Вы с нашими самотёками справитесь!» Закалка, действительно, была отличная, но суровая. Высокий темп, большущие объёмы стихотворных текстов, которые, естественно, во много раз концентрированнее прозаических, обилие сложных конфликтных ситуаций, заложенных буквально в каждой рукописи – всё это и была редакционная кухня, в которой я был среди двух шеф-поваров поварёнком. 535 Алексей Фатьянов НЕ УМОЛКАЕТ ПЕСНЯ СОЛОВЬИНАЯ Стихи и песни Вот таким мы его и запомним навсегда [ЛЕНИНГРАДСКАЯ ПОБЕДНАЯ ПЕСНЯ] За заставами ленинградскими вновь бушует соловьиная весна. Где не спали мы в дни солдатские, тишина теперь, как прежде, тишина. Над Россиею – небо синее. Небо синее – над Невой. В целом мире нет, нет красивее Ленинграда моего. Нам всё помнится: в ночи зимние над Россией, над родимою страной, весь израненный, в снежном инее, гордо высился печальный город мой. 549 Славы города, где сражались мы, никому и ни за что ты не отдашь. Вместе с солнышком пробуждаешься наша гордость, наша слава – город наш. Над Россиею – небо синее. Небо синее – над Невой. В целом мире нет, нет красивее Ленинграда моего. 1945 СОЛОВЬИ Стихи и песни ЗА ДАЛЁКОЙ РЕКОЮ За далёкой рекою, освещённой закатом, под высокой горою поселились солдаты. А в родимом селенье опустело в избушках. Только сторож Савелий всё стучит в колотушку. Три старухи да дети – вот села населенье. Даже месяц не светит, подчиняясь затемненью. А о нас, непокорных, и не скажешь словами. Свищут в поле просторном пули над головами! День, неделю иль месяц мы врастаем в траншеи? А над нами, как песня, лес шумит, хорошея. Как становится тихо 550 Николай Ударов ПРОЛОГ СУДЬБЫ ПОСЛЕВОЕННОЙ Посвящается песне Алексея Фатьянова и Василия Соловьева-Седого «Где же вы теперь, друзья-однополчане?..» Ты, наша песня, – словно колыбельная! Всегда звучала с первых наших дней. Наш день рожденья – это День Победы в войне, которой не было страшней. Мы вырастали, крылья обретали. Любовь и ненависть – вот наши два крыла. Сердца у нас так сладко замирали, когда твоя мелодия плыла!.. Рубежная в судьбе и неизбежная, звучи в душе всегда и посейчас. Стальная, огневая ты и нежная, и предсказанье, и геройский сказ. Такой не спеть в Европе да Америке, о странах всех других не говоря Взошла недаром лишь над нашим берегом Победы небывалая заря! 557 СТАРШИНА МУЗЫКАЛЬНОГО ВЗВОДА Гремит в нашем клубе предпраздничный бал, а я вспомнил давние годы: в солдатском оркестре всех лучше играл старшина музыкального взвода… Когда громыхал мировой океан, слепила глаза непогода, за словом и шуткой не лазил в карман старшина музыкального взвода. Мы свято хранили любовь на войне. Всё ж девушкам в дальних походах, как бог молодой, вдруг являлся во сне старшина музыкального взвода. Когда мы в деревню ворвались его, про мать он узнал от народа… Без слёз, по-мужски зарыдал боевой старшина музыкального взвода! Над тихой рекою закат догорал. Багрянцем окрасились воды. Всю ночь колыбельные песни играл старшина музыкального взвода. …Гремит в нашем клубе предпраздничный бал. А я вспомнил давние годы: в солдатском оркестре всех лучше играл старшина музыкального взвода. Играет оркестр. Дирижёр вдохновлён. И в музыке столько свободы!.. Товарищи! Братцы! Да это же он – старшина музыкального взвода! 1959 558 Военный корреспондент Анатолий Чепуров, 1945 год Анатолий Чепуров в послевоенные годы 562 Анатолий Чепуров Мальчиком ушёл я на войну… *** Мальчиком ушёл я на войну… Ветер белокурую волну, торопясь, погладил и повёл на огонь лесов, пожары сёл, на завалы, надолбы, ежи – смерти и бессмертья рубежи. Камень, бронза, яблоневый сад вместо этих мальчиков стоят. Кровь, что пролилась, – деревьев сок на лесных полянах, у дорог. Верность и терпение – гранит, на котором мужество стоит. Бронзовая прядь на ветерке. Меч из бронзы в бронзовой руке. Трудно в этом воине узнать сверстника-мальчишку. Только мать всё ещё роняет в тишину: «Мальчиком ушёл он на войну…». *** Сорок первый – наш год призывной. * Небо стыло, и плавился снег. День и ночь мы дышали войной и в солдатах остались навек. Пусть от нашей победной весны мирным строем проходят года, – я ещё не вернулся с войны. Я с войны не вернусь никогда. РОДНАЯ ЗЕМЛЯ Незыблемый обычай есть в народе: когда в края заветные опять придёт казах, прославленный в походе, обязан землю он поцеловать. И он, казах, как по закону надо, товарищ мой по боевой судьбе, прильнул к земле в предместьях Ленинграда: «Земля моя, я вновь пришёл к тебе!» *** Встречаю ночь у лампочки настольной. Слышны раскаты грома вдалеке. «Прошу меня зачислить добровольно…» – пишу на разлинованном листке. Пять дней войны. Ответ военкомата. Короткое напутствие отца. И вместо тенниски – шинель солдата, и вместо книг – оружие бойца. * Эта поэтическая строка стала названием документального телефильма сценариста Н. Н. Сотникова и режиссера-постановщика В. Ф. Окунцова. Лентелефильм, 1983 год. 563 Анатолий Чивилихин МЫ ПРИКРЫВАЕМ ОТХОД Говорят ракеты Контратака. Взвивается в небо ракета. Это голос беды. «Выручайте!» – послышалось в нём. Это крик и мольба, и неравного боя примета: выручайте огнём! Хватит. Мы наступаем. Вновь яркая к звёздам взлетела, поле битвы ночной осветила – всё видно, как днём. Это окрик : «А ну, подсоби!» – верный признак успешного дела: помогайте огнём! Снова алым перстом небосвод перечеркнут прозрачный. Враг бежит. (Не упустим. Догоним. Повалим. Сомнём.) Это радостный крик: «Навались!» Это возглас облавы удачной: добивайте огнём! 576 *** Отход прикрывает четвёртая рота. Над Волховом тусклое солнце встаёт. Немецкая нас прижимает пехота. Мы смертники. Мы прикрываем отход. Браток! Вон камней разворочена груда – туда доползи, прихвати пулемёт. Кто лишний – скорей выметайся отсюда. Не видишь, что прикрываем отход! Прощайте! Не вам эта выпала доля. Не всё ж отходить, ведь наступит черёд. Нам надобно час продержаться, не боле. Продержимся,– мы прикрываем отход. Не думай – умру, от своих не отстану. Вон катер последний концы отдаёт – плыви, коль поспеешь, скажи капитану: Мы все полегли. Мы прикрыли отход. *** Я не боюсь суровых испытаний. Сквозь них пройдёшь – и счастлив ты вполне. Но этот груз несбывшихся желаний, порывов сдержанных – он давит сердце мне. Чего хочу? Мне звёзд не надо с неба. Не надобно и праздности в тиши. Насущного желаю вдоволь хлеба для разума, для сердца, для души. 577 Евгений Винокуров ПОМНИТ МИР СПАСЁННЫЙ Стихи о войне МОСКВИЧИ Стихотворение, ставшее одной из лучших послевоенных песен о Великой Отечественной войне * В полях за Вислой сонной лежат в земле сырой Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой. А где-то в людном мире, который год подряд, одни в пустой квартире, их матери не спят. Свет лампы воспалённой * Именно эту песню я хотел взять музыкальным эпиграфом к моему циклу радиопередач «Память сердца», но, к сожалению, в фонотеке достойного исполнения не нашлось. Пришлось взять на все 167 передач песню Роберта Рождественского «Где он этот день». Она хотя и шире, и публицистичнее «Москвичей», но над такой песней не заплачешь, а над «Москвичами» радиослушатели плакали. Они сами мне об этом говорили. 579 пылает над Москвой в окне на Малой Бронной, в окне на Моховой. Друзьям не встать. В округе без них идёт кино. Девчонки, их подруги, все замужем давно. Пылает свод бездонный, и ночь шумит листвой на тихой Малой Бронной, над тихой Моховой. СКАТКА Вы умеете скручивать плотные скатки? Почему?.. Это ж труд пустяковый! Закатайте шинель, придавите складки и согните вот так – подковой. Завяжите концы, подогнавши по росту. Всё! Осталось теперь – нарядиться… Это ж так интересно и мудро, и просто. Это вам ещё пригодится. 580 Павел Булушев ГВАРДИЯ БЕССРОЧНОГО ЗАПАСА Самые последние стихи (Завещание фронтовика) ПИСАТЬ СВОЮ КНИГУ ПРОДОЛЖАЮ… (Слово о себе) У каждого журналиста, занятого нескончаемой, сиюминутной текучкой, теплится в душе надежда: настанет пора, отринусь от оперативки, напишу Книгу! Не просто очередную книжку журналистского толка, а Книгу о главном, что вынес за годы скитаний по дорогам и бездорожью, о наиважнейшем из прожитого и пережитого… Я не составляю исключения, и эту свою Книгу предполагал сделать в привычном для себя документально-публицистическом жанре. Вышло всё не так. Начал писать её… стихами. Помогли долгие месяцы госпитальных лежаний, суммарно сложившиеся в годы. И единственным документальным источником этой Книги послужила живая память о Великой войне, которой суждено было стать главным делом моего поколения, о дружках-товарищах, что навсегда остались молодыми. Отправной точкой для этого нового для меня дела послужили юношеские (только для себя!) стихи. Они оживили давно, казалось бы, забытые детали фронтового бытия, вдохнули мальчишескую свежесть в восприятие и оценку людей и событий. Всё, что в этом плане написано и опубликовано, считаю одной Книгой, но именно той, о которой думалось долгие годы репортёрской (без роздыха) пра586 ктики. Внимательный читатель легко заметит, что собственно боям-сражениям в стихах уделяется не так уж и много внимания (хотя без этого, разумеется, не обойтись!). Главным для себя считаю написание характера обычного молодого человека, вчерашнего школьника, которого жизнь сделала очевидцем и участником великих свершений. Если читатель разглядит за строками стихов не только лицо, но и душу моего лирического героя, буду считать себя полностью удовлетворённым. теперь – кратенько о прожитом. Перед войной закончил восьмой класс. Экзаменом на зрелость стала Великая Отечественная. Встретился с нею в самый первый немирный рассвет на границе в геологоразведочной экспедиции, куда был направлен работать на время каникул Ленинградским Дворцом пионеров. Всё началось с беспорядочной и частой стрельбы. Я тоже ввязался – с охотничьим ружьём. Мне было тогда 16 (без двух недель) лет. Первую, самую чёрную блокадную зиму токарил на пивоваренном заводе имени Степана Разина: его единственную продукцию составляли тогда трёхдюймовые снаряды. С ранней весны 1942 года – южный сектор обороны, за Кировским заводом, где фашистам удалось ближе всего подобраться к городу. Здесь ожидался и очередной натиск. В рабочем батальоне Ленинского района был ранен впервые. С января 1943 года – действительная служба: рядовой, сержант, младший лейтенант. Командовал отделением автоматчиков, стрелковым и пулемётными взводами. Движение по войне прерывалось госпиталями, что, в общем-то, – тоже война. Из ранений – два тяжёлые. Демобилизован на костылях в 19 лет за сто дней до Победы! Через три десятилетия стал дважды инвалидом войны: хирургам пришлось удалить у меня часть простреленного лёгкого. Как память о трудных тех годах – орден Красной Звезды, двенадцать медалей. В блокадном Ленинграде получил комсомольский билет, на Третьем Прибалтийском фронте в день последнего ранения – карточку кандидата партии. Членом КПСС стал уже в мирные дни. Первые послевоенные годы колесил по морям-океанам в качестве радиста на судах Балтийского пароходства. Мельтешение стран и континентов особых впечатлений не оставило, что можно заметить и по стихам. Нашёл себя в журналистике. Три десятилетия провёл в дороге с удостоверением корреспондента ТАСС. Уже журналистом окончил школу рабочей молодёжи. Напечатанными свои стихи впервые увидел в 1978 году в журнале «Звезда». Писать свою Книгу продолжаю… 587 ВОТ ВАМ СТИХИ МОИ О НЁМ, МЫ В БОЙ ШАГАЕМ ВМЕСТЕ ПОД ОГНЁМ Николай Ударов ДОВОЕННЫЙ ПРИЗЫВНИК Бесшабашен и азартен, с подростковым гонорком, он стоит перед глазами, словно в горле – слёзный ком. Он – типичный ленинградский довоенный призывник. Через круг прошёл он адский. К форме так и не привык… Он остался довоенным по обличью и словам, не совсем обыкновенным, а каким, не знаю сам. Знаю только то, что вместе и на марше, и в бою с ним легко идти и песню разделить, как хлеб, свою. Он газетничал, морячил, об одной войне писал. Почему не знал удачи, он однажды мне сказал: просто резал правду-матку, взяв неправду на прицел. Заносил в свою тетрадку всё, что выдумать успел. От тетрадки аж до книжки путь почти как до Луны!.. Ну, а книжки всё же вышли. Все они войной полны. …Умер как-то незаметно – не в атаке, но в строю. Завещал стихи и эту удаль русскую свою! 624 В ГОЛОВНОЙ ДОЗОР ИДУЩИЙ На титульном листе сборника стихов поэта-фронтовика Павла Булушева «Головной дозор», редактором которого мне посчастливилось быть, автор написал такие строки: «С ДРУЖЕСКОЙ ПРИЯЗНЬЮ МОЕМУ РЕДАКТОРУ, КОТОРЫЙ, ПО-МОЕМУ, ПОНИМАЕТ МОИ СТИХИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ Я САМ. ПАВЕЛ БУЛУШЕВ 31 ЯНВАРЯ 1983 ГОДА» Он весь войною был искромсан – живого места не найти! Не пел грозу, не славил росы, а лишь – солдатские пути. Стихов обычных, мирных слишком, в его архиве нет как нет. Отличный пулемётчик вышел! Незабываемый поэт! На информациях кратчайших слог пулемётный отточил и вдруг таким стихом на счастье на склоне лет заговорил, что все разрушились границы, все переправы навелись… И так – страница за страницей – он шёл и вглубь, и вширь, и ввысь. И, словно в годы фронтовые, высоты брал и рубежи, как будто узнавал впервые себя и прожитую жизнь. Поэзия спасеньем стала и для него, и для меня, нас, как Победа, побратала во имя завтрашнего дня. И я, готовя книгу эту всю ночь до самых первых зорь, иду с бойцом, иду с поэтом, как прежде, – в головной дозор. 625 Юлия Друнина Умереть вам не дано Гимнастёрка всегда была ей к лицу Стихи, написанные на поле боя и на поле жизни ЗИНКА Памяти однополчанки – Героя Советского Союза Зины Самсоновой 1 Мы легли у разбитой ели. Ждём, когда же начнёт светлеть. Под шинелью вдвоём теплее на продрогшей, гнилой земле. – Знаешь, Юлька, я – против грусти, но сегодня она – не в счёт. Дома, в яблочном захолустье, мама, мамка моя живёт. У тебя есть друзья, любимый. У меня – лишь она одна. Пахнет в хате квашнёй и дымом, за порогом бурлит весна. 628 Старой кажется: каждый кустик беспокойную дочку ждёт… Знаешь, Юлька, я – против грусти, но сегодня она – не в счёт. – Отогрелись мы еле-еле. Вдруг – нежданный приказ: «Вперёд!» Снова рядом в сырой шинели светлокосый солдат идёт. 2 С каждым днём становилось горше. Шли без митингов и знамён. В окруженье попал под Оршей наш потрёпанный батальон. Зинка нас повела в атаку, мы пробились по чёрной ржи, по воронкам и буеракам, через смертные рубежи. Мы не ждали посмертной славы. Мы хотели со славой жить. …Почему же в бинтах кровавых светлокосый солдат лежит? Её тело своей шинелью укрывала я, зубы сжав. Белорусские ветры пели о рязанских глухих садах. 3 …Знаешь, Зинка, я – против грусти, но сегодня она – не в счёт. Где-то в яблочном захолустье мама, мамка твоя живёт. У меня есть друзья, любимый. У неё ты была одна. Пахнет в хате квашнёй и дымом. За порогом бурлит весна. 629 Сергей Наровчатов ЕДИНСТВЕННАЯ МОЛОДОСТЬ МОЯ Фронтовая лирика 640 ПИСЬМО ГЕОРГИЮ СУВОРОВУ Судьба ломает? Не мириться, не унывать, а вдругорядь великого однофамильца к высокой славе ревновать. Пускай ты в сотни раз безвестней, но ваши сходственны пути. Мы ставим саблю вровень с песней. А песню ты сумел найти. Во имя двух ремёсл старинных нам только так гореть с тобой, чтоб каждый час – как поединок, а день – как выигранный бой. Чтоб снова жилы распечатав, писать, не требуя чернил: и что ни слово, то Очаков, что ни строка, то Измаил. Чтоб вечно душу с сердцем настежь, чтоб взгляд ловил полёт орла и чтоб суворовское счастье дало тебе свои крыла. Январь 1944 года ОТЪЕЗД Проходим перроном, молодые до неприличия, утреннюю сводку оживлённо комментируя. Оружие личное, знаки различия, ремни непривычные: командиры! Поезд на Брянск. Голубой, как вчерашние тосты и речи, прощальные здравицы. И дождь над вокзалом. И крыши влажные. И асфальт на перроне. Всё нам нравится! Семафор на пути отправленья маячит (после поймём – в окружение прямо!). А мама задумалась… «Что ты, мама?» – На вторую войну ** уходишь, мальчик! Октябрь 1941 года * Первой войной в судьбе Сергей Наровчатова была война с Финляндией, так называемая Зимняя война, на которую поэт и студент отправился добровольцем. 641 Николай Савков РАЗВЕ ПОЗАБУДЕТСЯ ВСЁ ЭТО!.. Н. Н. Сотников В ПАРКЕ ПОБЕДЫ СРАЖАЛСЯ ПОЭТ Радиопередача в составе радиоальманаха «ЛИТЕРАТУРНАЯ ПОЧТА» И. В. ЕГОРОВА: Сегодня наш давний автор Николай Николаевич Сотников принёс в студию книжную новинку. Книга эта новая, а вот о самом поэте мы уже не раз в наших передачах вспоминали… Н. Н. СОТНИКОВ: Да, Ирина Викторовна, Николай Савков был одним из героев нашей радиопередачи 9 мая минувшего года, посвящённой поэтам-фронтовикам последнего, так сказать, призыва. Они как бы на марше догнали своих ровесников, однополчан в поэзии, имена которых были у всех на памяти. Размышляя об их судьбе, я лишний раз убедился в том, какое благо своевременная 645 (но не слишком ранняя!) специализация, профессионализация. Вот никак не могу себе представить, что, скажем, Дудин, Орлов, Хаустов, Межиров, Наровчатов продолжали бы после первых книг работать далеко в стороне от литературы! А нашим героям – Николаю Савкову, Николаю Егорову, Вашему однофамильцу, Михаилу Касаткину очень долго пришлось идти к заветной цели. И лишь для Касаткина мечта не осталась мечтой. Перед нами третья книга Николая Васильевича Савкова, бережно и очень деликатно составленная его сестрой профессором Зинаидой Васильевной Савковой и его старым добрым другом критиком Алексеем Гребенщиковым. Двадцать один год назад поэт ушёл из жизни и в расцвете сил, и в расцвете своего нежного и очень разностороннего таланта. И с каждой новой книгой он не отдаляется от нас, а приближается к нам. Редактором первого сборника «Солдатская ладонь» мне посчастливилось быть в 1983 году. Почти полностью с некоторыми изменениями и дополнениями она влилась в коллективный сборник ленинградских поэтов-фронтовиков «Доро ги наши фронтовые», который мы приурочили к сорокапятилетию Победы. И вот новая книга. Переизданием её никак не назовёшь! Это совершенно качественно новое издание! И название для него придумано как нельзя лучше – напозабудется всё это…». зван сборник строкой Николая Савкова «Разве В этих словах – и не вопрос, и не ответ, а восклицание! Конечно же, не забудется! Конечно же, никогда! Даже когда уйдёт то поколение, к которому принадлежал Савков. Хотя я как редактор был достаточно знаком с его творчеством, но в новом сборнике встречал открытие за открытием. Во-первых, оказывается, Николай Васильевич и в самом начале творческого пути не был одиноким любителем, стоящим где-то на обочине литературной жизни. Известные на всю страну поэты-фронтовики дарили ему свои книги с такими вот красноречивыми подписями: «Поэту Савкову с надеждой на наши свидания» – Михаил Луконин. «Николаю Савкову в ожидании его чудных поэм, дружески на память» – Семён Гудзенко. «Коле Савкову – знатоку в делах и в рифмах» – Михаил Дудин. «Верному товарищу и настоящему поэту» – Александр Решетов. «Коле Савкову с удовольствием на память и дружбу долгую и весёлую» – Сергей Орлов. «Коле Савкову на долгую дружбу. Жду взамен твою книАнатолий Чепуров. гу» – Не дождался, к сожалению, Николай Савков своей книги. И это при том, что он не был в тени, на обочине, напротив, как вы теперь слышите, на виду! Тут, думается, есть две главных причины: большая скромность Савкова и его искренняя вера в то, что всё ещё впереди, жизнь длинная, успеется… Как хорошо, что его произведения попали в добрые и надёжные руки! Я имею в виду прежде всего руки его сестры. Выступая в Доме журналиста на вечере памяти Савкова я сказал так: «Если бы у всех творческих людей были бы такие славные 646 …На их пути встают дома и краны рвутся ввысь, в цветенье мая жизнь сама кричит: «Солдат, очнись!» И, понимая в жизни толк – в её земной красе ведёт вперёд полковник полк по Южному шоссе… 1945 НАДЁЖНАЯ КРЕПОСТЬ (фрагмент из дневника) Как-то весной, направляясь к другу в Сосновую Поляну, я решил выйти из трамвая там, где была больница Фореля. Уж очень мне захотелось посмотреть, что сталось с нашей огневой позицией и дотом, в котором находилась когда-то моя радиостанция. Я прошёл метров триста от остановки и разыскал следы старого знакомого. Время сделало своё: дот врос в землю, из неё торчала ржавая арматура… И мне вспомнилась весна 1942 года. Кончилась первая блокадная зима. Ленинградцы выстояли! Это ещё больше обозлило фашистов. Над нашими головами всё чаще шуршали их тяжёлые снаряд, летевшие в Ленинград, вызывая боль и гнев в наших сердцах. Многие командиры и бойцы были ленинградцами. Эту хорошо оборудованную огневую позицию мы заняли в апреле, сменив батарею нашего полка, которая сместилась ближе к заливу. Дот, в котором предстояло работать связистам, находился в метрах сорока от орудийных дзотов. Построенный руками ленинградцев, он был добротным, с массивными перекрытиями. Он, как я заметил, уже испытал на себе не один десяток тяжёлых снарядов. 660 Дот был запеленгован фашистами. В этом я убедился, когда по рации стал проверять связь с наблюдательным пунктом и штабом дивизиона. Вражеское орудие сразу же открыло по нам огонь. С наблюдательного пункта сообщили: «Бьёт из Сосновой Поляны орудие известной нам батареи». К этому времени свои цели были у каждой батареи нашего полка. Мы их подавляли, когда фашисты открывали огонь по Ленинграду. Совсем недавно мы отстрелялись по этой батарее, прекратив её ночноё налёт на Ленинград. Старшой на нашей батарее – лейтенант Вендеров – спал на своей койке не раздеваясь, в сапогах. Так отдыхали у нас на огневых позициях всю блокаду бойцы и командиры: для открытия огня давалась минутная готовность. Команда «подъём!» стала у нас сигналом боевой готовности. Рядом могли рваться снаряды, и ты спокойно спал, как сейчас лейтенант, но стоило услышать: «Подъём!» – как расчёты моментально занимали свои места у орудий. Вот и сейчас дот задрожал от прямого попадания снаряда, а лейтенант пожевал губами и спокойно продолжал спать. Ещё одно попадание. Крепкий дот построили ленинградцы! Меня вызвал к телефону командир батареи. Я передал рацию ефрейтору Васе Заверюхе и сказал: – Работай как ни в чем не бывало. – Ну, как там у вас? Где лейтенант? Отдыхает? Пускай спит. Орудия целы? – спросил капитан. – Порядок, – ответил я. – Два попадания в дот, но крепость надёжная. – Попробуйте, сержант, перенести их огонь в сторону от батареи. Проявите смекалку. – Есть, товарищ второй. Попробуем. А вы не верьте тому, что услышите по рации. Будет спектакль. Я рассказал ему о своём плане. Капитан его одобрил. – Заверюха, повторяй в микрофон то, что буду говорить, – сказал я Василию. Когда очередной снаряд разорвался правее дота, я приказал Заверюхе: – Кричи: «Прямое попадание в первое орудие. Убит лейтенант». – Як же? – Заверюха вытаращил глаза, покосившись на спокойно спящего лейтенанта. Кричи! – подмигнул я ему. – Товарищ второй! Товарищ второй! – завопил он. – Тюкнули первое орудие! Вбило лейтенанта! Вбило лейтенанта! Заверюха виновато посмотрел на лейтенанта, подскочившего на своей койке. Загудел телефонный зуммер. Лейтенант взял трубку: – Слушаю, товарищ второй. Жив-здоров. Да тут меня, видать, разыгрывают. По вашему приказанию? Понятно. Лицо лейтенанта расплылось в улыбке. Орудие гитлеровцев несколько минут молчало: как видно, там расшифровы661 Михаил Касаткин У времени на перевале Стихи разных лет поэтафронтовика, участника прорыва блокады Ленинграда Н. Н. Сотников НЕЗАБЫТАЯ ДОРОГА (Радиопередача о творчестве поэта Михаила Касаткина, прозвучала в цикле «Память сердца») Необычайный подарок прислал мне один фронтовик – с какого-то небольшого холмика военный фотограф снял фронтовую дорогу в болотах подо Мгой. Мало ли было в военные годы фронтовых дорог! Большинство из них не найти уже и в помине, другие сравнялись с мирными, гражданскими, и не различить теперь уже, где какая, а эту знал и я, хотя рождён на свет после победных майских салютов: жил в детстве на даче в этих краях, по грибы ходил, как мы, мальчишки, тогда говорили, «за вторую высоковольтную». Это две линии электропередач идут от Волховской ГЭС к городу – первая поближе к железной дороге, вторая – глубже в лес. До войны леса, говоря, были густые, высокие на диво. Почти все высокие сосны и ели полегли в войну. Вот они на фотографии отчётливо видны: где вдоль дороги, а где и поперёк. А что делать? Как иначе тяжёлую технику пустить – танки, самоходки, пушки, гаубицы… Да и грузовикам иначе к передовой не подъехать. 663 В сорок втором сделана эта фотография, вероятнее всего, в конце лета, в начале осени. Сумрачный был день, тягостный… Одно утешало – есть дорога к фронту, дорога к первой после обороны Москвы важнейшей Победе – прорыву блокады. мне бывает горько и тягостно на душе, я достаю эту фотографию, подаренную мне поэтом-фронтовиком Михаилом Касаткиным как своеобразную эстафету двух поколений, и вновь и вновь пристально вглядываюсь в нее. Порою она мне кажется не каким-то обычным фотоснимком военной поры, а дивным живописным полотном, исполненным огромного философского смысла с красноречивым, но самым простым названием: «Незабытая фронтовая дорога». Как мы встретились? Кто нас познакомил? Кто породнил? Поэзия. Стихи, найденные в полевой сумке. …Гудит сильным ровным пламенем осенний костёр. Его разложили в саду возле дома не ради красы и забавы: хозяин дома – хозяин рачительный, наводит порядок, сжигает сор, листья, ненужные вещи, которые горят. К нему подходит на зов костра гость. Хотя и родственник, но гость всё равно, к тому же редкий. Он только что в очередной раз выписался из госпиталя, приехал повидаться с сестрой, а там снова – во власть врачей… Никак ему не расстаться после войны с медициной! Да и что говорить – три тяжёлых ранения и контузия, инвалидность, жизнь между госпиталями – короткие эпизоды. И всё-таки обидно приезжать в родительский дом гостем… Стоит этот дом, перестроенный, обновлённый, но свой, отчий, на воронежской земле в селе Азовке. Никакого Азовского моря и близко нет. Есть Дон, ручеёк был маленький, весёлый, до войны ещё. Теперь не найти его – высох, наверное. Вся жизнь довоенная здесь прошла, всюду её отзвуки, приметы. Их можно и видеть, и слышать сквозь этот осенний костёр, начинающий уже угасать. Чтобы костёр не угас, хозяин несёт ему новую порцию топлива, а чтобы пламя быстро набрало прежнюю высоту и силу, швыряет груду бумажных листков, но они, лёгкие на ветру, ускользают от огня. Гость ловит их на лету, подносит к глазам и замирает – вот где его фронтовые блокноты и тетради! А ведь уже и не надеялся их отыскать… В наступающих сумерках читать помогает только костёр, нет, не только – и память тоже. Что же на этих листках? Сперва – проза, дневник: «После трёхчасового изнурительного марша мы увидали фронтовую дорогу, построенную среди лесов и болот. Она напоминала железнодорожную колею, но только вместо рельс на поперечном настиле из кругляша были прикреплены доски. По ней двигался автомобильный транспорт. Встретив нас, комбат Кобялко сказал, что мы прибыли на пополнение части, обороняющей подступы к Ленинграду… По соседству с нами Шлиссельбург, Ладога…». Ещё четвертушка листка: «К станции Мга мы подошли с восточной стороны. Бои были упорными. Теперь идём в сторону Луги. Всё чаще и чаще 664 *** Таким венчала нас судьба венцом, что стали мы с тобой неодолимы, и самым тесным на земле кольцом – печалей и потерь – обручены мы. Пока я есть, тебе нельзя не быть. Пока я здесь, побудь со мною рядом. Я постараюсь так тебя любить, чтоб больше места не было утратам. И не ревнуй к минувшим теням ты: наш полдень их оставил за спиною… Там, позади, все сожжены мосты, отчасти – мной, а в основном – войною… СТИХИ ВЕРНУЛИСЬ НА МЕСТА БОЁВ (Говорит Михаил Касаткин) Война застала меня, воронежского жителя, студента медицинского института, в Ленинграде, где я гостил у дальней родственницы. Призывался в Воронеже. После первых месяцев войны, успев побывать и рядовым стрелком, и сан инструктором, стал пулемётчиком. Впоследствии получил звание младшего лейтенанта. Завершил войну в Восточной Пруссии в звании капитана. Воевал на Калининском фронте, потом на Волховском, на Прибалтийских фронтах, не раз был ранен и контужен. 688 Недавно я нашёл свои фронтовые записи, своего рода фронтовой дневник, который вёл на оберточных листках из-под концентратов. Я их храню как дорогие воспоминания о моём участии в обороне Ленинграда. Вот некоторые из этих записей: «Стояли осенние дни с пасмурной погодой, часто хлестали дожди, образуя мутные лужи в низинах. Наш отдельный стрелковый полк находился в сорока километрах от линии фронта. Трёхчасовой марш – и мы на фронтовой дороге, построенной среди лесов и болот. Она напоминала железнодорожную колею, но только вместо рельсов на поперечном настиле из круглых брёвен были прибиты доски. По ней и двигался автомобильный транспорт. Встретив нас, комбат Кобялко сказал: “Вы прибыли на пополнение части, обороняющей подступы к Ленинграду…”. Мы заняли оборону южнее Ладожского озера. Вероятно, в мирное время здесь велись торфоразработки… К станции Мга мы подошли с восточной стороны, а на западной окраине посёлка уже шёл жестокий бой. Обращаясь к нам, уроженцам разных краёв и областей страны, наши командиры гордо величали нас словом “ленинградцы”: мной, И слова этих команд мне запомнились на всю жизнь, а потом воспоминания становились стихами. Писать я начал ещё до войны, имелись у меня и первые скромные публикации. По счастливому совпадению многие фронтовые стихи отыскались в полевой сумке на чердаке дома у дальних родственников. Они, эти стихи, словно вестники с фронтовых дорог, вернули меня к творчеству, помогли мне бороться с недугами, который после войны стали давать о себе знать всё чаще. И вот стихи в строю. Первые отклики, первые встречи с читателями, первые рецензии. И, наконец, – добрые дружеские письма от поэтов-фронтовиков – Константина Симонова и Сергея Наровчатова. Книги – в Воронеже, в Москве, поэтические подборки в Ленинграде (в журнале «Звезда» и в альманахе «Молодой Ленинград»). Стихи, рождённые во мгинских болотах и на ладожском берегу, вернулись на места своих рождений. Об этом тогда, в начале войны, я и мечтать не мог! Госпитали, санатории, опять больничные койки… Инвалидность I степени! Поотстал я на поэтическом марше от ровесников своих – фронтовых поэтов. Теперь, как на фронте, с вещевым мешком, полным стихов, догоняю их. Скоро мы поравняемся… 689 МОЯ ЗВЕЗДА – МОЯ НАГРАДА Я стыл в окопах, но на грани небытия не подмечал, что шрамы чаще, чем награды и поощренья получал. Как лето щедро разодето! Благодарю судьбу свою: я побывал в аду. За это спокойно мог бы жить в раю. Но вот напомнит мне о бое под сердцем шрама борозда – на ратное вернусь я поле. Путь озарит судьбы звезда! ЛЕНИНГРАД В МОЕЙ СУДЬБЕ (Из письма Н. Н. Сотникову поэта и прозаика, защитника Ленинграда в годы блокады М. И. Касаткина) Добрый день, Николай Николаевич! Жалею, что сразу Вам не ответил на Ваши вопросы – срочно сдавал в издательство очередную книгу! Сдал, и наступила короткая пауза – как раз для текущих дел. Не стану вдаваться в подробности Вашей радиопередачи обо мне: знаю Вас не первый год и полностью доверяюсь Вашему вкусу и опыту. Хотя скажу честно – не каждый Ваш вопрос меня, что называется, греет: есть какие-то особенно горькие страницы в моей жизни, которые не стоит обозначать, киноязыком говоря, крупным планом. Речь идёт прежде всего, как Вы уже поняли, о детстве. Была пора, когда у меня не было даже постоянного места жительства. В Ленинграде, как я знал со слов матери, живёт моя дальняя родственница, троюродная тётка, которую я никогда не видел. В довоенное время законы родства ещё выражали чувства близости, обязанности и ответственности перед родственниками. И вот моя престарелая родственница устраивала меня около себя, хотя трудности ей со мной были немалые. Жила она на Разъезжей улице в восьмисемейной коммунальной квартире с общим коридором и одной на всех кухней, занимая комнатёнку семи – от силы восьми метров по площади. Понятное дело, что такие условия позволяли мне находиться у тётки лишь временно, наездами. Начало войны застало меня в Ленинграде, однако, в армию призыв был в Воронеже, где мне удалось поступить в медицинский институт. Мой школьный аттестат состоял, как Вы знаете, из одних пятёрок. Вот тебе и бездомный сирота! 698 Такая успеваемость, конечно, сыграла свою роль. Будь я на курсе четвёртом, даже третьем, я бы попал в армейский ряды по медицинской линии, но первокурсник об этом не смел и мечтать! Вы спрашиваете меня, на каких фронтах я воевал. На Калининском, Волховском и Прибалтийском фронтах. Один фронт, выполнив свою задачу, вливался в другой. Другое дело – Сталинград и Полесье. Моё пребывание в этих местах было эпизодическим да и стихов подарило мне мало. Что же касается прорыва блокады Ленинграда, то этот прорыв накапливался и вызревал по всему фронту вражеского кольца, хотя, конечно, бои на Синявинских высотах, во Мгинских и Карбусельских болотах трудно переоценить. Принимаясь за это письмо к Вам, я тщательно пересмотрел свой домашний архив и могу Вас порадовать: кое-что нашёл! Могу Вас удивить: то, что Вы сейчас прочтёте, написано не на клочках бумаги, тем более не в блокноте, а на обёрточных листках от концентрата! Бумага была на вес золота! Конечно, многое прочесть трудно, но всё же вот что удалось разобрать: «Стояли осенние пасмурные дни. Часто хлестали дожди, образуя мутные лужи в низинах. 220-й отдельный армейский стрелковый полк находился в сорока километрах от фронта. В полночь нас подняли по тревоге, сразу же построили, и колонна двинулась по липкой грязи к передовой. После трёхчасового изнурительного марша, когда на сапогах тащилось по три- четыре килограмма грязи, мы увидели фронтовую дорогу, построенную нашими предшественниками среди лесов и болот. Она внешне издали напоминала железнодорожную колею, только вместо рельс на поперечном настиле были прибиты доски. По этой дороге должны были двигаться преимущественно автомобильный транспорт и бронетехника. В мирное время здесь, вероятно, велись торфоразработки. Разбросанные в окрестностях рабочие посёлки разрушены, и только лишь уцелевшие фундаменты обозначали места, где возвышались ещё сравнительно недавно жилые дома. Разрушены были и многие здание железнодорожных станций: Жихарево, Назия, Войбакало, а также сёл Гайталово и Гортолово. Встретив нас, комбат капитан Кобялко сказал: – Вы прибыли на пополнение частей, обороняющих подступы к городу Ленина. Займём оборону около Пулилово, южнее Ладожского озера. После такого напутствия раздалась команда «вольно», и мы получили возможность приглядеться внимательнее к этой лесоболотной дороге. Сооружалась она наспех, по ней сразу же пошла тяжёлая техника, которая так или иначе какие-то участки дороги разворошила, какие-то привела в полную негодность, и лишь в редких случаях оснастка дороги выдержала эту неимоверную нагрузку. Кто-то из младших командиров сразу же привлёк своих бойцов к ремонтным работам. Находились и добровольцы. Чаще всего это были парни и мужчины средних лет, которые с детской поры дружны были с лесом, знали особенности той или иной породы и вообще чувствовали себя в лесоболотной местности как дома. 699 Николай Егоров ЭТО Память МОЯ ФРОНТОВАЯ Н. Н. Сотников ФРОНТОВАЯ МУЗА ДЕТСКОГО ПОЭТА Николай Сильвестрович ЕГОРОВ родился в 1917 году в городе Петров с ке Саратовской губернии в рабочей семье. В родном городе закончил школу и рабфак, а затем поступил в Саратовский медицинский институт. Однако врачом Егоров так и не стал – со второго курса ушёл из института и поступил в Москве в артиллерийское училище. За год до начала Великой Отечественной войны он в звании лейтенанта закончил училище и был направлен на службу в воинскую часть, стоявшую в Крыму. Там, на крымской земле, под легендарным Перекопом, он принял боевое крещение. Часть, в которой служил Егоров, прикрывала отход основных наших сил и понесла очень большие потери. В строю осталась группа бойцов, которая во главе с молодым лейтенантом ушла в крымские леса для соединения с партизанами. Вскоре Егоров стал командиром партизанского отряда. Этот отряд вёл тяжёлые бои, испытывая острейшую нехватку продовольствия и медикаментов. В ноябре 1942 года Егоров со своими боевыми товарищами был эвакуирован на Большую землю. После госпиталя капитан Егоров (внеочередное звание ему было присвоено за руководство партизанским отрядом) воевал на Южном фронте, был начальником артразведки бригады. Закончил войну в мае 1945 года в Будапеште. За участие в Великой Отечественной войне Егоров награждён орденами Красного Знамени, Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги» и другими наградами. 701 Николай Егоров ведет в бой трофейный автомобиль, на подступах к Будапешту После войны Николай Сильвестрович продолжал службу в разных уголках нашей страны, а в последние годы вёл преподавательскую работы – читал курс тактики. Ушёл в отставку в звании подполковника. Стихи писать стал Николай Егоров ещё до войны, но ни в довоенную пору, ни в военные годы не печатался. Впервые он пришёл к читателю как детский поэт. Его стихи для дошколят и младших школьников публиковались в журналах «Весёлые картинки», «Искорка», «Костёр», «Колобок», затем эти стихи вошли в детские книжки «Кто такой умывается водой» (Л.: Издательство «Художник РСФСР», 1964), «Золотые сорванцы» (Л.: Детская литература, 1965), «Я связала рукавички» (М.: Малыш, 1983) и «Огородный светофор» (Л.: «Детская литература, 1984). Сперва в военных газетах, а затем в журналах «Советский воин» и «Нева» стали появляться стихи Егорова для взрослых читателей. Это были прежде всего произведения, навеянные памятью о Великой Отечественной войне, о боевых друзьях, о фронтовых дорогах и партизанских тропах. Наиболее широко фронтовые стихи Николая Сильвестровича представлены в коллективном сборнике ленинградских поэтов «Невские просторы» (Л.: Лениздат, 1986). В последние годы поэт работал над сборником стихотворений, который собирался назвать «Знаки отличия». 702 Н. Н. Сотников РАЗВИВАЯ НАСТУПЛЕНИЕ (Радиопередача «Страницы жизни и творчества Николая Егорова») …Передо мной две старых фотографии. С первой фотографии смотрит на нас юный курсант-артиллерист. Снимок строгий, можно даже сказать, официально-служебный, но взгляд живой, пронзительный, немного лукавый – тут что- либо изменить фотограф не смог! Снимок второй, конечно же, другим фотографом сделанный: лихой моложавый капитан за рулём трофейного открытого автомобиля. Вероятно, на дорогах под Будапештом пробка, сзади машины, спереди… Помните, как у Александра Твардовского в «Василие Теркине»: «Будь ты пеший или конный, а с машиной стой и жди…»? Думается, не очень долго ждал капитан – только забрезжил просвет на пути, и он тотчас же рванулся с места! Нетерпение чувствуется во всём – до Победы остаются считанные дни. А как начинались фронтовые пути-дороги у будущего подполковника, преподавателя тактики Николая Сильвестровича Егорова? Редкая судьба! Пожалуй, не на один фильм хватит. И придумывать ничего не надо – один захватывающий сюжет следует за другим. Я давно уже стал замечать – люди с необыкновенной, увлекательной судьбой, если и проявляют подлинную литературную одарённость, то в других жанрах, отнюдь не детективно-приключенческих. Егоров избрал раз и навсегда поэзию. Поэтический путь, военный, фронтовой, партизанский, опять военный причудливо переплетались, но все имели одни истоки. А истоки эти – на волжских берегах. «Родом я волгарь» – так он представился мне, когда как-то под вечер зашёл к нам в редакцию художественной литературы Лениздата. Я уже читал его рукопись и некоторые публикации и как редактор, и как критик к этой встрече был готов. Правда, поэт Егоров мне представлялся по стихам совсем другим – каким-то рослым, богатырским… шутка ли сказать – легендарный партизан, артиллерийский разведчик! А вошёл в комнату невысокого роста, плотный, очень простой и какой-то домашний дед. Я потом подумал, что такого старика можно встретить где-нибудь в лесу с корзиной грибов. И впрямь Николай Сильвестрович оказался страстным грибником и любителем лесных прогулок! Уже через несколько минут после начала нашего разговора я позабыл про усталость, про свои дальнейшие планы и полностью погрузился в мир воспоминаний и переживаний моего нового знакомого. – Книгу мне свою хочется назвать «Знаки отличия», а стихотворение одноименное – самое для меня главное, можно считать, – моя аттестация как поэта, – разговор у нас, конечно же, начался со стихов. 703 До сих пор я из войны не вычеркнут. Как-то раз в атаке огневой награждён был знаками отличия, утверждёнными самой войной. Листьями прикрыл их подорожника, сделал жгут из брючного ремня и межой-канавой осторожненько по-пластунски выполз из огня. За садами дымными, кричащими, где прошёл артиллерийский вал, санитар меня с кровоточащими знаками в бинты упаковал. Проявляя доброе усердие, далеко от рубежа атак, выходили руки милосердия каждый мой кровоточащий знак. Но ни в лёгкую минуту и ни в трудную отличаться ими не хочу. Разве только в непогодь простудную заглянуть захочется к врагу… В этих словах – весь Николай Сильвестрович, каким он был и каким я узнал за наши три короткие встречи. Сборник стихов, который мы так и назвали, – «Знаки отличия» вошёл в коллективную поэтическую книгу пяти ленинградских поэтов-фронтовиков «Доро ги наши фронтовые». Название коллективному сборнику дал Егоров своим восьмистишьем: Мои дороги фронтовые по всей России пролегли. Мы в годы наши молодые дороги эти обрели. Дорога жизни продолжалась, вились дороги без конца… По главной нам идти досталось во имя сына и отца! 704 ЭТО П А МЯ Т Ь М ОЯ ФРОНТОВ А Я Знаки отличия До сих пор я из войны не вычеркнут. Как-то раз в атаке огневой награждён был знаками отличия, утверждёнными самой войной. Листьями прикрыл их подорожника. сделал жгут из брючного ремня и межой-канавой осторожненько по-пластунски выполз из огня. За садами дымными, кричащими, где прошёл артиллерийский вал, санитар меня с кровоточащими знаками в бинты упаковал. Проявляя доброе усердие, далеко от рубежа атак, выходили руки милосердия каждый мой кровоточащий знак. Но ни в лёгкую минуту и не в трудную отличаться ими не хочу. Разве только в непогодь простудную заглянуть захочется к врачу… 715 Другу Мы в окопы боевого огневого рубежа угодили с ним с восьмого городского этажа. Было всё в судьбе так просто: детство, школа, институт, взвод в училище, и рота, и приказ, куда пошлют. Были разные удобства, дополнительный паёк… А теперь хватает вдосталь испытаний и тревог. Что ж, товарищи курсанты, наше время настаёт! Погляди из сорок пятого в сорок первый, первый, год. Наш экзамен Мы с тобой не лыком шиты и не скроены кое-как. Если были мы в битвах биты, то разбит до конца был враг. Полыхали родные дали. Цвёл пришкольный под взрывами сад… Мы досрочно экзамен сдавали из раздела «Ни шагу назад!» 716 Михаил Луконин Я ВЕРНУЛСЯ С ДВУХ ВОЙН, БЕДЫ ВСЕ ОДОЛЕВ 744 НАБЛЮДАТЕЛЬ В жизни я наблюдать любил. Бывало, идёшь, глядишь – Волга вечером, Волга, тишь, волны выносят ил. Волны камешками стучат, баржи идут вдали. В степь выходил – цветы замечал, белые ковыли. В Москве – любил по Москве ходить, вдруг изменяя путь, девушку пристально оглянуть, с прохожим заговорить. Или вдруг, притаясь, как вор, весь превратившись в слух, тихий выслушать разговор самых влюблённых двух. ТАК КО МНЕ ПРИХОДИЛИ СТИХИ… Я, притаясь в снегу, вижу, как не везёт врагу, дела у врага плохи! Слышу – ругается белофинн, язык искажая мой. Гранатой хочется разрывной, но – тихо! Лежи. Один. Так, дыхание затая, всё вокруг наблюдай! Не шевелись! Всё передай! – вот специальность моя. Я жил у Москвы-реки, я не думал, страна, что поэзия и война так предельно близки. Я обязательно буду жив, я по жизни пройду, не так – в рассеянности, в бреду, праздно руки сложив. Я пойду по тебе, земля, любую открою дверь, свои заводы, свои поля ты мне представь, поверь. 1940 745