Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Marat Gr inberg “I am to be read not from left to right, but in Jewish: from right to left” The Poetics of Boris Slutsky Academic Studies Press Boston 2011 Марат Гринберг «Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево» Поэтика Бориса Слуцкого Academic Studies Press Библ иоРоссика Бос тон / Санкт-Пе тербу р г 2020 УДК 82.09 ББК 83.3(2) Г85 Перевод с английского Александры Глебовской Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве В оформлении обложки использован рисунок Полины Гринберг Гринберг М. Г85 «Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево». Поэтика Бориса Слуцкого / Марат Гринберг ; [пер. с англ. А. Глебовской]. — СПб.: Academic Studies Press / БиблиоРоссика, 2020. — 480 c. : ил. — (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). ISBN 978-1-6446927-6-9 (Academic Studies Press) ISBN 978-5-6044208-6-7 (БиблиоРоссика) Книга Марата Гринберга о Борисе Слуцком — самое полное на сегодняшний день исследование творчества этого большого поэта. В книге Гринберга Слуцкий предстает создателем одной из наиболее цельных и оригинальных художественных систем, где советское переплетается с иудейским, а осознание холокоста и сталинизма пронизано библейскими подтекстами. Приуроченный к 100-летнему юбилею со дня рождения поэта, русский перевод этой глубоко новаторской книги представляет читателю совершенно нового Слуцкого. Книга привлечет внимание широкого круга читателей, интересующихся русской, советской и еврейской литературой. 82.09 ББК 83.3(2) © Marat Grinberg, text, 2011 © Глебовская А. В., перевод, 2020 © Academic Studies Press, 2020 ISBN 978-1-6446927-6-9 © Оформление и макет ISBN 978-5-6044208-6-7 ООО «БиблиоРоссика», 2020 Светлой памяти моей бабушки, Майи Мощинской (1929–2007), посвящается У меня остается одна забота на свете: Золотая забота, как времени бремя избыть. Осип Мандельштам «Сестры тяжесть и нежность...». 1920 Воистину труден путь к простоте. С одной ее стороны, в засаде таится прозаичность, с другой — приукрашенность. Она ставит с ног на голову все наши привычные представления. Признание ее правоты приходит без обиняков, в удивленном вскрике, вроде того, который вылетел у праотца нашего Иакова, когда он пробудился в месте, которое потом назовет Бетель (дом Бога): «Воистину, в месте этом — прелесть новизны, а я не заметил». Рахель «Предсказуемое». 1927 По другому закону движутся времена. Я — старый закон. Словно с ятью, фитою, ижицей, новый век со мной не знаком. Я из додесятичной системы, из досолнечной, довременной. Из системы, забытой теми, кто смеется сейчас надо мной. Борис Слуцкий «Старый спутник» Введение. Поэт-толкователь / переводчик-писарь Введение ПОЭТ-ТОЛКОВАТЕЛЬ / ПЕРЕВОДЧИК-ПИСАРЬ I. Мифология / жизнь, герменевтика, перевод Не вполне Платонов: К истории прочтения Слуцкого О Слуцком у нас два мифа. Олег Дарк. «В сторону мертвых (между Смеляковым и Сапгиром)» «“Слуцкий слог”... то, что определить нельзя, но можно мгновенно узнать». Лиля Панн. «Военная тайна Бориса Слуцкого» Почему Борис Слуцкий и почему сейчас? Чтобы дать ответ на этот предваряющий исследование вопрос, необходимо вспомнить три основных аспекта литературоведения: литературная историография, взаимоотношения между автором и его эпохой и интерпретация, иными словами — герменевтика. Следовательно, представить читателю Бориса Слуцкого и это исследование его творчества значит заново рассмотреть развитие русской и еврейской поэзии, динамику литературного процесса в СССР и русско-еврейскую парадигму во всей ее сложности. Хотя творчество Слуцкого до сих пор не становилось предметом пристального и полномасштабного литературоведческого исследования, цель этой книги состоит в том, чтобы изменить ситуацию, — за последние десять лет был постулирован ряд основополагающих идей: 1) Слуцкий — один из самых значимых голосов послевоенной советской поэзии, изменивший звучание русской просодии; 2) в приемах стихосложения он идет по стопам 12 Введение. Поэт-толкователь / переводчик-писарь футуризма и конструктивизма русского и раннесоветского авангарда; 3) поэзия Слуцкого оказала весомое влияние на раннего Бродского и поэтов его окружения. Эти размышления о Слуцком, выглядящие сейчас едва ли не общими местами, служат преамбулой к преобладающему на сегодняшний день представлению о его творческом пути, которое зиждется на следующих основных посылках: 1) поэзия Слуцкого неотделима от событий его времени, прежде всего — от Великой Отечественной войны; мировоззрение его сугубо советское; 2) сохраняя верность утопическим составляющим советского идеализма, Слуцкий непосредственно после войны, а также после провала хрущевской оттепели разочаровался в советской реальности, и эта утрата иллюзий нашла отражение в его стихах; 3) будучи человеком твердых убеждений, Слуцкий так и не смог избыть угрызений совести после участия в официальной травле Бориса Пастернака в 1958 году; 4) неспособность писать стихи в последние девять лет жизни была связана с психологическим срывом, вызванным неспособностью смириться с утратой жены; 5) при этом по большому счету конец творческого пути Слуцкого как поэта был связан с началом распада советской эпохи — соответственно, его личный крах служит отражением крушения СССР 1 . Некоторые из этих утверждений безусловно верны: Слуцкий был крупнейшим фронтовым поэтом, сознательным последователем В. В. Маяковского и Велимира Хлебникова; он действительно крайне мучительно воспринял смерть жены. Однако гораздо важнее то, что эта нормативная и на данный момент единственно влиятельная оценка его жизни и творчества основывается на 2 трех русскоязычных биографиях Слуцкого , сосредоточена на версификационном, тематическом и социальном. Цель моей книги — показать, что Слуцкий стал создателем художественной философии — поэтики, одной из самых последовательных, стройных и проработанных в истории европейской поэзии ХХ века. Евгений Рейн, старший товарищ Бродского, представивший 1 См., например, [Рассадин 2006]. 2 См. [Ройтман 2003]; [Горелик, Елисеев 2009]; [Фаликов 2019]. II. Координаты: исток — возврат — затвор Поэтика позиции Слуцкий вообще не прочтен. Михаил Генделев. 2007 Необходим десяти-, двадцатитомник Б. Слуцкого, чтобы все им написанное сошлось воедино. Борис Филевский. 1999 В стихотворении, написанном незадолго до конца своей творческой деятельности, Слуцкий одновременно и стоически, и страдальчески заявляет: Поспешно, как разбирают кефир Курортники после кино, И мой на куски разбазарили мир. Куда-то исчез он давно. А был мой мир хороший, большой С его мировым бытием, И полон был мировой душой Его мировой объем... [Слуцкий 1990b: 440]. Эти строки можно назвать идеальным примером поэтики и стилистики Слуцкого. Творческая и метафизическая драма поэта коренится в самой что ни на есть будничной аллюзии. Перед нами одновременно и емкая, и точная зарисовка: в совет- II. Координаты: исток — возврат — затвор 43 ских санаториях отдыхающим обычно выдавали кефир на ужин. Во второй строфе мы видим абсолютное внимание поэта к языку. На протяжении всего лишь четырех строк он четыре раза обыгрывает слово «мир». Что же это за «мировой мир» Слуцкого, который исчез, будучи расчленен, и который поэт тщетно пытается воссоздать в двух последних строках стихотворения? Я считаю, что речь здесь о поэзии Слуцкого, о полном ее корпусе, а говоря точнее — о едином художественном организме, каковой он пытается сохранить, предчувствуя его распад в будущем. Разумеется, неправомерно отделять Слуцкого от его эпохи и поколения. Сам язык этого стихотворения говорит о том, насколько глубоко, почти до одержимости, автор встроен в их контексты. Однако, как было указано выше, они Слуцкого не определяют. А значит, слова М. Л. Гаспарова о другом поэте, С. И. Кирсанове, полностью подходят и для Слуцкого. Гаспаров пишет: «Есть поэты с биографией и поэты без биографии. Кирсанов был скорее поэтом без внешней биографии. Как вся поэтика его стихов сводилась к раскрытию художественных возможностей слова, так вся его жизнь сводилась к работе над этими стихами» 1 . Тому, что Гаспаров называет поэтикой Кирсанова, Слуцкий дает определение «мой мир», как в приведенном выше стихотворении, или «мой Рим» еще в одном стихотворении того же периода, или «мой дом» еще в одном произведении. Структура замкнута на себя, притом что компоненты ее взаимозаменяемы. Так, не будет преувеличением сказать, что каждое из стихотворений Слуцкого можно назвать программным, содержащим декларацию его мировоззрения. Как и в любом живом организме или многоуровневом художественном произведении, в его работах присутствуют отдельные отклонения от основного хода мысли, которые тем не менее в конечном итоге только подтверждают и усиливают единство сути. 1 См. [Кирсанов 1996: 5]. Терминология Гаспарова созвучна той, которую предлагает Цветаева в статье «Поэты с историей и поэты без истории». См. о ней [Саакянц 1997: 312–316]. 1 Урсюита 1940–1941 годов: «Стихи о евреях и татарах» 1. Урсюита 1940–1941 годов: «Стихи о евреях и татарах» 1 Утверждение Теодора Адорно, впоследствии им опровергнутое, о том, что писать стихи после Освенцима — варварство, успело превратиться в клише, при этом остался вопрос: позволительно ли создавать стихи в качестве отклика на катастрофу, накануне ее, в самый разгар? Даже самый поверхностный очерк истории литературы дает на этот вопрос положительный ответ. В гетто сочиняли стихи на идише (прежде всего речь идет об Авроме Суцкевере), а в Освенциме — на польском (Тадеуш Боровский); в 1943 году Ицхак Каценельсон на том же идише создал во французском лагере Виттель «Песнь об убиенном еврейском народе». В Нью-Йорке Яков Глатштейн, один из самых видных модернистов, писавших на идише, уже в 1939 году говорил об уничтожении европейского еврейства, а Перец Маркиш в Москве — в 1940-м. Ури Цви Гринберг предсказывал масштабы катастрофы в написанной на иврите поэме «Башня трупов», опубликованной в 1937 году в Палестине. Чеслав Милош создал свои «Кампо-де-Фьори» и «Бедный христианин смотрит на гетто» в 1943-м. Есть подобные стихи и на немецком, и на венгерском. Чтобы откликнуться на катастрофу в самом ее разгаре, поэт должен ощущать себя частью традиции, которую он может сознательно воспроизводить и которой может по мере надобности бросать вызов. 88 Часть первая. Историография Хорошим примером служит «Кол нидре» Суцкевера. Как я попытаюсь показать, именно по этой причине на русском в годы войны было создано очень мало стихов о холокосте, а до войны — и вовсе ни одного, по крайней мере до оккупации Германией советской территории. Эренбург и Сельвинский написали ряд стихотворений про уничтожение евреев во время войны, но лишь два поэта, Слуцкий и Сатуновский, откликнулись на него в преддверии. Цикл Слуцкого «Стихи о евреях и татарах» создавался на протяжении года, с декабря 1940-го по ноябрь 1941-го. Читателю, привыкшему видеть в Слуцком образцового советского гражданина, появление этой темы в его стихах может показаться неожиданностью и даже недоразумением. Однако если рассматривать поэтику Слуцкого как могущественный иудейский стихотворный документ, то не только его столь ранняя реакция на холокост, но и ее глубина, самобытность и необратимость представляются совершенно естественными. Стихотворения из данного цикла обнажают истоки уникального русскоязычного проекта Слуцкого, где чувствуются и влияние еврейской литературной памяти, и его положение в рамках русской поэтической традиции. В этих стихах он выработал основные элементы своего художественного мировоззрения, сосредоточенного на понятиях перевода, иронического рационализма, герменевтической полемики и мессианских сомнений. Был ли Слуцкий знаком с какими-то из написанных в тот период стихотворений на идише, в которых развивалась тема надвигающейся катастрофы? Возможно. Те, кто знал его в тот период, не обращаются к этой теме в своих воспоминаниях. Другие евреи из его окружения — Давид Самойлов и Павел Коган — хотя и сознавали собственную принадлежность к еврейству, но происхождением сильно отличались от Слуцкого, а кроме того, насколько мы можем судить, мировоззренчески стояли на позиции привычного ассимиляционизма. В военном дневнике Самойлова, стилистически напоминающем дневник Бабеля за 1921 год, гибель еврейства, которую он наблюдал в освобожденной Польше, почти не упоминается; в стихах он ее 2 Поэт-историк: добавление трансплантации 2. Поэт-историк: добавление трансплантации Все это Древней Греции уже гораздо древней и в духе Древнего Рима векам подает примеры. Борис Слуцкий. «Советская старина» Но люблю свою отдельность, Единичность или розность. Борис Слуцкий. «Разговаривать неохота...» В одном из последних своих стихотворений Слуцкий подводит итоги: Ломоть истории, доставшийся На нашу долю, — черств и черен. Зато нам историография Досталась вся [Слуцкий 1991b, 3: 119]. На первый взгляд речь в этих строках идет об одержимости его поколения историей, однако закодировано в них другое — его собственный историографический проект: он формулирует суть эпохи, освещенной «черным солнцем» извращенной святости 1 и реалий войны . Историография Слуцкого — это функция от его пространственного мышления, прослеживающегося на всех уровнях его творчества. Учитывая, что у всякого русского поэта возникают свои отношения с временем и вопросы к нему (Пушкин, например, считал себя следующим Карамзиным 2 ), особенно в ХХ веке с его катаклизмами, страсть Слуцкого к истории не 1 См. «Нам черное солнце светило...» [Слуцкий 1991b, 1: 413]. 2 См., например: Bethea D. Pushkin as Historical Thinker [Bethea 2005: 266–282]. 2. Поэт-историк: добавление трансплантации 111 выглядит аномальной, однако она совершенно самобытна. Цель этой главы двояка: дать обзор историографии Слуцкого в ее интертекстуальных, политических и метафизических проявлениях и показать, как библейское и экзегетическое мировоззрение влияет на те стихи, где отсутствует явное еврейское содержание. Из проанализированных ниже примеров видно, что «еврейская поэзия» — глубокая, многоаспектная категория, которую не следует сводить только к тематике или лингвистике. Важнейший момент этой главы — введение третьего понятия, имеющего ключевое значение для трактовки творчества поэта: трансплантация; вместе с переводом и герменевтикой оно описывает такие свойства поэтики Слуцкого, как апроприация и интерпретация. Представляя американскому читателю стихи Бродского, М. Стрэнд отмечает: Сознание [Бродского] или, точнее, сознание его стихов почти всегда заключено в контекст той или иной исторической ситуации... Именно взаимоотношения с историей заставляют Бродского занимать не только личную позицию и выступать в своих стихах в качестве представителя многих, именно они 3 придают его поэзии внешний характер . Бродский в данном случае, как в нашем понимании, так и в понимании Стрэнда, служит метонимией для всей русской поэтической традиции или, по меньшей мере, для последнего, самого важного ее этапа, завершением которого стало творчество Бродского. История «безусловно существует» и для Бродского, и для других крупных русских поэтов ХХ века. Здесь уместно будет привести краткий и поневоле схематичный перечень основных художественных парадигм, которые неизбежно вспоминаются в связи с поэзией Слуцкого. Блок стремился отразить всю совокупность своей эпохи через эволюцию собственной лирической позиции и распад парадигмы «отец / сын» в «Воз3 The Academy of American Poets Audiotape Archive recording. 3 Благословенное проклятие: мидраш 1947–1954 годов 3. Благословенное проклятие: мидраш 1947–1954 годов Я вставал с утра пораньше — в шесть. Шел к газетной будке поскорее, Чтобы фельетоны про евреев Медленно и вдумчиво прочесть. Разве нас пургою остановишь? Что бураны и метели все, Если трижды имя Рабинович На одной сияет полосе? Борис Слуцкий. «Домик погоды» Ведь судьба — толковая летчица — Всех нас вырулила из января. Борис Слуцкий. «В январе» Первые строки стихотворения «Случай», написанного Слуцким в начале 1970-х, звучат так: «Этот случай спланирован в крупных штабах и продуман — / в последствиях и масштабах, / и поэтому дело твое — табак. / Уходи, пока цел» [Слуцкий 1991b, 2: 516]. Перед нами — авторское воспоминание: «случай» — это послевоенные антисемитские кампании, устроенные Стали1 . В более раннем стихотворении, «Какие споры в эту зиму шли...», поэт заключает: «На старенькой оси скрипя, сопя, / земля обдумывала самое себя» [Слуцкий 1991b, 2: 257]. Слуцкий постоянно проводит ассоциации между этими кампаниями 1 Самый масштабный научный анализ этих кампаний см. в [Костырченко 2003]. 3 . Б л а г о с л о в е н н о е п р о к л я т и е : м и д р а ш 1 9 4 7 – 1 9 5 4 г о д о в 137 и зимой 1953 года, то есть «делом врачей»; она становится зимой 2 его тревоги . Как видно из приведенной выше цитаты, события он рассматривает скорее в метафизическом, чем просто в политическом ключе или в непосредственной связи с антисемитизмом. По сути своей они библейски-архетипичны, что совершенно неудивительно. Подобно тому как предчувствие гибели в «Стихах о евреях и татарах» задает основные направления творческого мышления Слуцкого, последние зверства Сталина заставляют его задействовать экзегетические инструменты во всей полноте. Во введении уже было сказано, что творчество Слуцкого отвергает и переворачивает многие привычные парадигмы. Одна из них описывает реакцию евреев его поколения на послевоенные события: перед войной они совсем не интересовались «национальным» вопросом и совершенно не осознавали существования антисемитизма, поэтому взрыв антиеврейских настроений застал их врасплох. Мне представляется, что отклик Слуцкого был совершенно иным 3 . В подкрепление этого мнения в данной главе будет поставлен следующий вопрос: как попавшие под удар писатели отвечали на обвинения со стороны государства? Кампания против космополитизма (1947–1949 годы) была полностью сфабрикованной акцией, целью которой являлась очистка партии и ее административных рядов, а равно и кругов советской интеллигенции, от евреев. Можно рассматривать ее в качестве следствия глубоко укоренившегося, едва ли не врожденного антисемитизма Сталина, как это подает А. И. Ваксберг [Ваксберг 2003], или в качестве оправданной, по меньшей мере в его собственном представлении, прагматической попытки не дать Америке и Западу обрести мировую гегемонию — такую трактовку дает историк Г. В. Костырченко [Костырченко 2003], однако риторика этой кампании и преднамеренно, и случайно строилась на понятиях, которые задают параметры русско-еврейской идентичности 2 См. стихотворение «В ту зиму» [Слуцкий 1994a: 3]. 3 Отклик Слуцкого принято считать полностью совпадающим с этой парадигмой. См., например, [Горелик, Елисеев 2009]. 4 Глядя на сожженную планету: стихи после холокоста 4. Глядя на сожженную планету: стихи после холокоста Как и стихи 1947–1953 годов, послевоенные произведения Слуцкого, посвященные холокосту, образуют художественное целое и органично вписываются во всю его поэтическую систему. Необходимо отметить, что холокост стал одной из самых важных тем в творчестве советских писателей-евреев. Эренбург и В. С. Гроссман — оба еще до войны добились признания в литературе — оказались среди первых, кто заговорил, на каком-либо языке, о масштабах уничтожения евреев, причем эти авторы, проявив смелость, сделали это в официальной советской печати 1 . Гроссман, потрясенный масштабами катастрофы, ввел ее как составную, хотя и не центральную часть в свое новаторское и первопроходческое описание связи между сталинизмом и нацизмом. Его анализ причин антисемитизма в «Жизни и судьбе» бледнеет в сравнении с другими частями романа, в том числе с рассуждениями о природе советского еврейства и сценами 1 Необходимо отметить следующее. Недавнее утверждение Тимоти Снайдера, что Гроссману «и другим было запрещено показывать холокост как событие, касавшееся только евреев», не полностью учитывает хронологию советско-еврейской политики [Snyder 2009: 14]. Статья Гроссмана «Украина без евреев» была опубликована в переводе на идиш в газете Еврейского антифашистского комитета «Эйникайт» в 1944 году. Про высказывания Гроссмана о холокосте см. у М. Гринберга в [Крейдлина 2002: 264–265]; см. также [Beevor 2005: 247–262, 280–308]. Статья Эренбурга «Помнить» была опубликована в «Правде» в 1944 году (17 декабря). Благодарю Дж. Рубенстайна, предоставившего мне этот текст. 4 . Гл я д я н а с о ж ж е н н у ю п л а н е т у : с т и х и п о с л е х о л о к о с т а 159 2 в Освенциме . Слуцкий откликнулся на холокост не потому, что был евреем, который внезапно ощутил связь со своим народом в последний момент его существования — как автопсихо3 (в толстовском смысле) персонаж Гроссмана Штрум, а потому, что его поэтика по большому счету предрешала необходимость такого отклика. Соответственно, цель данной главы состоит в том, чтобы проследить, как в более поздних стихах об уничтожении проявляются историографические, трансплантационные и мессианские черты его мышления, как они пересматриваются и оттачиваются. Эти стихи я делю на две категории: цикл «дядей и тетей», в котором генеалогия поэта трансформируется в коллективное заявление, и цикл, который, вслед за Блумом, я называю «пролептическим», где представлено проблематическое и вневременное осмысление холокоста внутри собственного архетипического времени. Дяди и тети Стихи Слуцкого о холокосте отличаются простотой. Лотман пишет: «Понимание простоты как эстетической ценности... неизменно связано с отказом от украшенности. <...> Следовательно, в структурном отношении простота — явление значительно более сложное, чем “украшенность”» [Лотман 1972: 28]. Слуцкий сложным образом воздерживается от велеречивой истеричности, пусть и пронзительной, которая свойственна многим поэтическим откликам на Шоа: стихи П. Г. Антокольского, давшего Слуцкому рекомендацию для вступления в Союз писателей, — яркий пример такой интонации в русской поэзии 4 . Слуцкий, как будет показано в главе 11, в своем подходе ближе к Целану. 2 Гроссман В. Жизнь и судьба // Гроссман В. Собр. соч.: в 4 т. М.: Вагриус, 1998. Т. 2. 3 Термин позаимствован из [Гинзбург 1999]. 4 См. в [Колганова 1993: 120, 134]. См. также посвященное ему стихотворение Слуцкого «Претензия к Антокольскому» [Слуцкий 1991b, 3: 224]. 5 Уцелевшие и воскрешенные: о лошадях и метапоэтике 5. Уцелевшие и воскрешенные: о лошадях и метапоэтике Молчаливый, знающий себе цену Борис Абрамович Слуцкий... Так и слышу его голос, доносящийся из маленькой комнаты. Он нараспев читает Ахматовой стихи про тонущих в море лошадей и притесняемых на суше евреев... Михаил Ардов И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю... И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «Семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь. Втор. 34: 1–4 1 Дар поэта определяется непреходящей открытостью его стихов для интерпретации. Проверить это особенно легко на примере тех стихотворений, которые вошли в широкий обиход и сознание, зачастую превращаясь в простой набор расхожих рифм. В значительной степени именно такая судьба постигла стихотворение Слуцкого «Лошади в океане», которое упорно воспринимают как его визитную карточку, часто единственное известное, особенно в своей песенной версии, для большинства читателей. Неудивительно, что Слуцкий не раз довольно язвительно высказывался по этому поводу. О работе над стихотво- 186 Часть первая. Историография «Лошади в океане». Рис. Полины Гринберг рением он пишет в своем прозаическом фрагменте «К истории моих стихотворений», отмечая: создано оно в 1951 году в сильную жару; в основе сюжета — история «об американском транспорте с лошадьми, потопленном немцами в Атлантике» [Слуцкий 2005: 187]. Слуцкий говорит: это — «почти единственное мое стихотворение, написанное без знания предмета»; соответственно, оно «сентиментальное, небрежное». Впрочем, подобные претензии к самому себе — лишь прикрытие того, какое значение Слуцкий придавал своим «лошадям». Стало быть, стихотворение требует радикально нового прочтения. Такое прочтение предложено ниже; оно вскрывает центральное место этого текста в поэтике Слуцкого. В своем исследовании творчества Велимира Хлебникова Барбара Леннквист отмечает, насколько сложно читать Хлебникова, поскольку его тексты... похожи на лоскутное одеяло, в котором каждый лоскут рассказывает свою историю и расцвечен по-своему, но в то же время составляет часть нового единого узора... Лишь обнаружив правильный код... читатель будет в состоянии связать различные отрывки воедино [Леннквист 1999: 5–6]. 6 Написание еврея: генеалогии поэта 6. Написание еврея: генеалогии поэта 1 В «Шуме времени» Мандельштама есть знаменитые строки: «Речь отца и речь матери — не слиянием ли этих двух речей питается всю долгую жизнь наш язык, не они ли слагают его характер?» [Мандельштам 2009–2011, 2: 222]. В его случае «ясная и звонкая», «великорусская» речь матери и «безъязычие» отца и породили речь поэта, который сознает противоречия между ними и вполне способен их опровергнуть и разрешить. По сути, отмечая безъязычие отца, Мандельштам дает глубокую оценку еврейского постпросветительского ассимиляционизма, который привел к отсутствию языка у его отца, к его немоте и неприка1 . Критическое высказывание Мандельштама — обоюдоострый меч: с одной стороны, он осуждает стремление людей поколения его родителей к ассимиляции, а с другой — отделяет себя от традиционного еврейского мира, клоаки проклятого иудейского хаоса. Он говорит о своих «иудейских развалинах» — порой выказывая к ним почтение, но неизменно отворачиваясь от них в пользу поэтического мировоззрения, которое заключено в его священной привязанности к русскому языку, в союзе христианства и поэзии и в новаторском переписывании культурного и литературного петербургского мифа. Мандельштам — 1 Этот взгляд на позицию Мандельштама предложен мной в [Grinberg 2006a: 75–80]. 212 Часть вторая. Полемика активный мифотворец; его самовосприятие и сотворение собственной генеалогии — важнейшие звенья модернистской русско-еврейской литературной саги. Понятие «безъязычия» Слуцкому совершенно чуждо, поскольку оно ведет в пропасть неприкаянности, к «зиянию» там, где в биографии поэта «должны были находиться семья и воспоминания о семье» [Grinberg 2006a: 110]. У Слуцкого есть потребность укоренить свою творческую генеалогию в семейных анналах. При этом он, безусловно, осведомлен о русско-еврейском случае Мандельштама, а также Пастернака, Гроссмана, более ранних советских литераторов: М. А. Светлова, И. Ильфа и И. П. Уткина. Э. Нахимовски совершенно справедливо отмечает, что русско-еврейские писатели «не образуют школы» [Nakhimovsky 1992: 12]. Их парадигмы отличаются гибкостью, перетекают от одного к другому, но при этом не совпадают. Мне представляется, что единственную попытку создать отчетливо русско-еврейскую, а точнее — советско-еврейскую поэтику предприняли Бабель и Багрицкий, которые придумали еврейскую мессианскую модель, совместимую с советским апокалипсизмом. Слуцкий противопоставляет свою версию народа версии Бабеля и Багрицкого и в процессе предлагает историографический экзегетический отклик, сосредоточенный на понятиях выживания евреев, регрессивного мессианства, лирических воспоминаний и преображений святости в профанном, а еврейскости — в более широком историческом контексте, равно как и наоборот. Чтобы осуществить полный критический и интерпретативный обзор этих элементов, в данной главе предложено прочтение «отцовского» цикла Слуцкого — стихов о простых евреях, антисемитизме и ассимиляции. 2 В конце фундаментальной статьи «К вопросу о понимании мессианской идеи в иудаизме» Шолем утверждает: Сможет ли еврейская история пережить это вхождение в конкретные пределы и притом не погибнуть в кризисе претензий на мессианство, по сути выдуманных, — вот в чем вопрос, ко- 7 К вопросу об элегии: внутри кладбищенских стен 7. К вопросу об элегии: внутри кладбищенских стен Емким примером, выбранным для этой краткой главы, служит одно из самых малоизвестных стихотворений Слуцкого, которое своим масштабом многократно перекрывает эти 20 сжатых строк. «Пятиконечная звезда с шестиконечной...» представляет собой прямую полемику Слуцкого против русской элегической традиции. На более глубинных и скрытых уровнях речь идет о переосмыслении целого ряда важнейших тропов современного еврейского литературного канона и рождении уникального метапоэтического видения, на котором строятся историографические представления Слуцкого о русском еврействе. Вот текст стихотворения: Пятиконечная звезда с шестиконечной поспорили на кладбище еврейском, кто просияет среди ночи вечной покойным острякам и юморескам. Пятиконечная звезда: майоры госбезопасности, а также просто врачи, поэты, забияки, ёры и конармейцы башенного роста. Шестиконечная звезда: раввины, а также их безграмотная паства, та, что по части прописей — невинна, но уважает вещное богатство. 254 Часть вторая. Полемика Сначала наступала пентаграмма, а могендовид защищался вяло, и всё редели в метриках Абрамы, и фининспектор побивал менялу. Но видно, что-то знает и готовит не менеe исконный и извечный похожий на отмычку могендовид — все шесть концов звезды шестиконечной [Колганова 1993: 183–184]. Несмотря на очевидную мрачность темы, в стихотворении есть элемент игривости, противоположный обоим свойствам русской кладбищенской элегии: «поиск идеала и уныние» [Фризман 1991]. Полемический подход Слуцкого к этому жанру представляет собой радикальное новаторство. «Пятиконечная звезда с шестиконечной...» не содержит интертекстуальных отсылок к элегической традиции, а служит откликом на собственную элегическую пародию Слуцкого, стихотворение «Сельское кладбище», которое основано на ключевом элегическом тексте в русской поэзии, переводе «Элегии, написанной на сельском кладбище» Томаса Грея, выполненном В. А. Жуковским [Жуковский 1954: 6–7]. Как мне представляется, написанием «Сельского кладбища» Слуцкий открывает полемическое поле в собственном поэтическом пространстве. Такой шаг позволяет ему обнажить еврейские основы своей поэтики, не поколебав при этом своего положения в русской литературе. Поэтический отклик на элегию Жуковского звучит так: Сельское кладбище (Элегия) На этом кладбище простом покрыты травкой молодой и погребенный под крестом, и упокоенный звездой. Лежат, сомкнув бока могил. И так в веках пребыть должны, 8 Разговоры о Боге: между старым и новым 8. Разговоры о Боге: между старым и новым Одно из самых вопиющих высказываний о Слуцком содержится в посвященной ему статье Аннинского. Критик вспоминает, как встретил Слуцкого в псковской церкви. Подчеркнув, что не удивился встрече в таком месте, он добавляет: «И разговор у новообращенных вышел “о чем-то еще” — не о боге». Это «новообращенный», относящееся и к нему, и к Слуцкому, Аннинский не заключает в кавычки, равно как и не объясняет, что Слуцкий делал в церкви. Назвать Слуцкого «новообращенным» — все равно что назвать Пушкина, который присутствовал в Кишиневе на еврейских похоронах, принявшим иудаизм. Заблуждение Аннинского отражает определенные стереотипы, укоренившиеся в русском мышлении: крупный русский поэт должен быть христианином; единственная законная вера — 1 христианство . Слуцкий-человек и Слуцкий-поэт отнюдь не взаимозаменяемы. Впрочем, создание поэтики было для него одновременно и нравственным, и творческим актом, влекущим за собой совершенно реальные личные и общественные последствия. Так, он вводит в свое творческое уравнение вопрос о смене веры, каковой в 1970-х и позднее занимал некоторых представителей московской еврейской интеллигенции. Это 1 При подготовке английского издания я отправил автору письмо с вопросом, из каких источников известно о крещении Слуцкого. Ответа не последовало. К большому сожалению, в своей недавней биографии Слуцкого из серии ЖЗЛ Фаликов приводит эту историю как достоверную. 266 Часть вторая. Полемика уравнение, воплощенное в стихотворении «Православие не в процветанье...», высвечивает принципиально иудаистский подход Слуцкого к христианству, — его анализу и будет посвящена данная глава. Во всех своих произведениях Слуцкий говорит о христианстве как о неотъемлемой части русской истории, а о Христе — как о важнейшем герое всемирных анналов 2 . Притом особо примечательно, что он подчеркивает разрыв между иудаизмом и христианством, уличая христианство в том, что оно, из полемических соображений, неверно прочитывало еврейские источники. В этом противостоянии Слуцкий, мастер еврейской экзегезы, решительно встает на сторону иудаизма. Факт и число «Православие не в процветанье...» носит безжалостно-обличительный характер. Вот как звучит это в своем роде единственное в русской поэзии стихотворение: Православие не в процветанье: в ходе самых последних годов составляет оно пропитанье разве только крещеных жидов. Жид крещеный, что вор прощенный — все равно он — рецидивист, и Христос его — извращенный, наглый, злой, как разбойничий свист. Но сумевший успешно выкрасть облачения и кресты, не умеет похитить хоть немножечко доброты. 2 См., например, [Слуцкий 1991b, 3: 282, 421], где «бог», как и в «Сельском кладбище», является культурным знаком, а не воплощением представлений Слуцкого о божестве. См. также «Опять возвращаются к старой истории о Христе...» [Слуцкий 1993: 75–76]. 9 В кругу объективистов: Чарльз Резникофф 9. В кругу объективистов: Чарльз Резникофф Обрамляющий вопрос этой короткой главы, выводы из которой останутся намеренно предварительными, звучит так: как включить Слуцкого в более широкий разговор о поэтике в ХХ веке и о метаеврейской поэтике, выведя его за пределы, обозначенные ивритом и идишем? Программа и творчество Чарльза Резникоффа, ведущего представителя американского движения объективизма в 1930-х годах, представляют собой продуктивную параллель к произведениям Слуцкого. Целан, как известно, называл Мандельштама своим «братом по крови», подразумевая под «кровью» творческое и экзистенциальное родство. Сопоставляя стихи Слуцкого и Резникоффа, невозможно отделаться от ощущения, что и эти две фигуры соединены теми же узами. Резникофф был старше Слуцкого на 25 лет, однако умер всего лишь за год до русского поэта — и выглядит его двойником. Сходства и различия их произведений охватывают одновременно и возможности, и невозможности соответствующих традиций и эпох и уходят глубже, к самому вопросу об осуществимости создания еврейской или, в случае Слуцкого, иудаистской поэтики. Моя гипотеза состоит в том, что и Слуцкий, и Резникофф формировали системы, основанные на переводе, историографии и каноне. Однако там, где Резникофф обнаруживает утрату, которую пытается скомпенсировать через цитаты из Писания, Слуцкий оперирует «только фактом, только числом» — исконным своим еврейским языком, — перенаправляемым в русло герменевтики и метапоэтики. Оба поэта отталкиваются от по- 286 Часть третья. Интертексты нятия ясности; у Резникоффа она становится симулякром отсутствия, а у Слуцкого превращается в эзотерическую традицию. По мнению М. Перлофф, «доктрину объективизма следует понимать не столько как продолжение точности имажистов... сколько как возрождение модели символизма; это течение доминировало в англо-американской поэзии как минимум до Второй мировой войны» [Perloff 1985: 200–201]. Отказ объективистов от «искушения трансцендентальностью, стремления заглядывать за границы данного нам мира... в поисках источника смысла» созвучен поэтике акмеизма, которой, что уже указывалось, Слуцкий обязан достаточно многим. Поэтические принципы Паунда — «ясность... внятность и музыка» — напрямую соотносятся с эстетикой Резникоффа и не менее верно описывают и предпочтения Слуцкого. Заявление Слуцкого из стихотворения «Творческий метод» — «Поэты отличаются от прочих / Людей / приверженностью к прямоте / И краткости» [Слуцкий 1991b, 1: 346] — схоже с заявлением Паунда по духу и методологии, тем более если учесть, что автора «Кантос» Слуцкий читал в оригинале еще в 1950-х годах [Горелик 2005: 542]. Его «Не торопясь вязать за связью связь, / на цыпочки стиха не становясь, / метафоры брезгливо убирая» созвучно знаменитому паундовскому «Dichten = condensare» — «поэтике сочинительства через компрессию и конденсацию». Утверждение Дж. Бранса — в свете высказывания У. К. Уильямса о том, что «стих можно создать из чего угодно... стих в этом смысле вне эстетики; чтобы быть поэтичным, ему не обязательно быть “поэтичным”», также описывает взгляды Слуцкого и Резникоффа: оба они чутко вслушиваются в «людскую повседневность» [Bruns 1987: 5]. Несмотря на фундаментальное влияние Паунда, Резникофф столь же фундаментально отошел от своего ментора, в итоге создав свою «антиэпическую» лирику (Ч. Бернстин). Чтение Резникоффа — прекрасная подготовка к чтению Слуцкого. Утверждение Л. Зукофски по поводу поэзии Резникоффа как типичного примера объективизма говорит о сходстве между двумя поэтами: «Процесс письма, представляющий собой детализацию (а не мираж) видения, обдумывания вещей такими, 10 Слепота без прозрения: Давид Самойлов 10. Слепота без прозрения: Давид Самойлов 1 Можно без преувеличения сказать, что почти все разговоры о Слуцком вращаются вокруг его участия в деле Пастернака и его дружбы и соперничества с поэтом Давидом Самойловым (1920–1990). Сценарист и режиссер А. К. Симонов, сын писателя К. М. Симонова, подтверждает, что отношения между Самойловым и Слуцким — «тема... одна из самых интересных во всей 1 поэтической эпохе первой оттепели» . В этой главе будут рассмотрены измерения данной темы, и общий замысел книги дополнится раскрытием корней и причин существующей доныне общепринятой мифологии о Слуцком. Сарнов проницательно подытоживает: Есть имена писателей, поэтов, которые в школьное, читательское, народное, если угодно, — называйте как хотите — сознание входят парами. Стоит назвать одно такое имя, как тотчас же возникает непременная — вторая — часть пары: Пушкин — Лермонтов. Толстой — Достоевский. Маяковский — Есенин. Ахматова — Цветаева... Каждая такая сложившаяся пара вовсе не предполагает ни равновеликости образующих ее фигур, ни дружбы, ни вражды, ни вообще каких-либо личных отношений (Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, как известно, не были даже знакомы друг с другом). Но независимо даже от того, понравилось бы это им самим или нет, стоять им теперь 1 Симонов А. Дело, что было в начале... [Горелик 2005: 138]. 302 Часть третья. Интертексты навеки — рядом. Вот такой же неразрывной парой навсегда останутся в сознании читателей стихов — до тех пор, пока не переведутся у нас такие читатели, — эти два имени: Слуцкий и Самойлов» [Сарнов 2000]. Утверждение Сарнова — прекрасная точка отсчета и веская причина обстоятельно пересмотреть ось Самойлов / Слуцкий. Дополнительный материал к этой теме можно почерпнуть из статьи сына Самойлова, А. Д. Давыдова, посвященной двум поэтам. Он пишет, что у Самойлова был лучший друг, на котором сосредоточились все его сыновние чувства, от восхищения до ненависти. Именно с ним он вел наиболее страстный из всех своих диалогов, постепенно проникший в самую глубину его души [Давыдов 2006: 18]. Недостаток этой точки зрения заключается в том, что понятие диалога предполагает как минимум двух участников, собеседников, которые пытаются понять друг друга. В своих мемуарных фрагментах Слуцкий не упоминает Самойлова; если не считать нескольких эпиграфов, взятых из стихов Самойлова, мы не находим у Слуцкого заметного слоя аллюзий на его произведения. Получается, что тема «Самойлов / Слуцкий» — это не столько диалог, сколько однонаправленный вектор, прочерченный ловким творцом мифов, Давидом Самойловым. Пары, перечисленные Сарновым, не возникли из ничего; это продуманные конструкты, созданные людьми, игравшими заметную роль в формировании нарративов культуры. Некоторые более субъективны, другие — менее; некоторые развивались во времени, другие оставались замершими, неоспоримыми. У меня есть твердое убеждение, что связь Слуцкий / Самойлов надлежит анализировать именно в качестве такого вот нарратива — глубоко субъективного, эдипова, исполненного мировоззренческих расхождений: через него Самойлов переносил свою вину и «грехи» на того, кого избрал в отцы. Рассмотрение этой взаимосвязи в более широком ключе многое раскрывает в истории и динамике послевоенной советской культуры и ее отношении к еврейским дискурсам. Как известно, Самойлов и Слуцкий прекрасно знали друг друга, начиная со студенческих лет в Москве, где оба были 11 «Вождь и мэтр»: Илья Сельвинский 11. «Вождь и мэтр»: Илья Сельвинский 1 В 1924 году Илья Сельвинский (1899–1968) написал в письме к Корнелию Зелинскому, которому вскоре предстояло стать идеологом конструктивизма в литературе: О себе: можешь меня поздравить в свою очередь: я стал гением. Понимаешь? Как у Андерсена — был гадкий утенок, а вырос в лебедя. Ну так-таки просто-напросто: гений, ей-богу, вижу это в себе так, как свое отражение в зеркале. Дело в том, что я начал писать стихотворный роман “Улялаевщина”... и вот, понимаешь, без всякого затруднения, как если бы я сидел и пил чай, — оттискиваются такие главы, что мне жутко с собой наедине; мне все кажется, что это не я, что кто-то сейчас выскочит из меня и раскроет мистификацию [Громова 2006: 100]. В рассуждениях Сельвинского нет ни тени самоиронии. Он был, и это признавали многие современники, гигантом не толь- ко в физическом плане, но и в поэтическом. Тынянов примерно в то же время прозорливо отметил: «Недавно выступил новый поэт, у которого промелькнула какая-то новая интонация, — Сельвинский. <...> Стих почти становится открытой сценой. У Сельвинского, на его счастье, необычайно плохая традиция; такие плохие традиции иногда дают живые явления» [Тынянов 1977: 179]. В свете этих слов примечательно звучит письмо Сельвинского к тому же Зелинскому, написанное в 1937 году, 343 Обложка книги И. Сельвинского «Записки поэта», М.; Л., 1928. Дизайн обложки Эля Лисицкого когда группа конструктивистов, в которой Сельвинский был непререкаемым лидером, давно уже была распущена: Я не знаю, где Пушкин брал силы для работы в эпоху Николая. М. б., они накапливались от ненависти. Пушкин слишком ясно видел, что николаевская Россия — это то, что нужно свалить. А мне — много труднее! Я знаю, что нет на свете страны лучше, величавее и справедливее, чем наша. <...> А между тем в партии меня не любят, голоса моего не слышат, в силу мою не верят — и от этого я дряхлею, как силач, живущий без женщины. Я знаю, что если бы мне дали хоть немного теплоты — я мог бы создать какие-нибудь аховые вещи. Но я глубоко убежден, что партия совершенно выключила меня из своих пятилеток. С этим я примириться не могу, потому что чувствую себя целым Кузбассом, требующим планирования и роста [Громова 2006: 304]. Если Маяковский только высказывает желание, чтобы партия запечатала ему уста, и воображает себя «заводом, вырабатывающим счастье» («Домой», 1925) [Маяковский 1996: 178–180], то 12 «Веские доказательства недоказуемого»: Ян Сатуновский 12. «Веские доказательства недоказуемого»: Ян Сатуновский ...Голод не довод. Надо быть сильным. Музыка, принеси мне могиндовид из Иерусалима. Ян Сатуновский 1 В статье, посвященной диалогу между Слуцким и Яном Сатуновским (1913–1982), прозаик Олег Дарк ставит вопрос, почему Сатуновский постоянно возвращается к Слуцкому в своих стихах. Ответ звучит так: последний находится «поверх эпох» [Дарк 2003]. Со своей стороны, Слуцкий тоже признавал талант и значимость Сатуновского. Более того, полагаю, что Сатуновского, наряду со Слуцким, можно назвать глубоко оригинальным и крайне важным еврейским голосом в русской словесности. Его мировоззрение, поэтика и понятия о еврействе являют собой радикально иной отклик на те же творческие и философские вопросы, которые стояли перед Слуцким. Сатуновский предстает не просто биографической «альтернативой» Слуцкого, но и глубоким художественным и философским оппонентом [Shrayer 2007: 745]. А еще важнее то, что Сатуновский обозначает свою позицию через критическое и проникновенное прочтение текстов Слуцкого. Хотя бóльшая часть поэтического наследия Сатуновского после его смерти была опубликована [Сатуновский 1994], твор- 12. «Веские доказательс тва недоказуемого»: Ян Сат уновский 375 чество его остается малоизученным. При этом исследователь советского авангарда В. Г. Кулаков характеризует Сатуновского как поэта, «многое определившего не только в концептуализме, но и вообще в нынешнем состоянии поэтического [русского] языка» [Кулаков 1991: 18]. Химик по образованию, ветеран войны, при жизни он не опубликовал ни одной строки своих стихов 1 для взрослых . И дело не в том, что он «писал в стол», а в том, что созданные им творческая и человеческая биографии (они в данном случае совпадают) служат хроникой жизни подпольного писателя, как в смысле его литературных связей, так и в смысле полного пренебрежения официальным литературным процессом. Как подчеркивают и Кулаков, и другие, сама по себе эта позиция уже требовала немалого героизма в советском контексте. Соответственно, внутренняя свобода, которая в случае Самойлова выглядит далеко не очевидной, точно описывает позицию Сатуновского. Он не отмежевывался от окружающей реальности, но, надев маску советского обывателя, обнажал как абсурдность, так и кошмарность, зачастую гротескную, собственного образа жизни. «Я не поэт» — так звучал его девиз. По словам Сапгира, стихи Сатуновского отличает «абсолютная необыкновенность» 2 и «истина». Его стиль — это «белый стих, скрепленный аллитерациями, подспудной ритмикой и отдельными рифмами» [Лобков 2005]. В нем слышна «грустная, жалобная интонация» [Бурков 2008], которая не оправдывает ожиданий читателя. В целом, по мнению Кулакова, поэзия Сатуновского «сознательно ориентирована на разговорную речь — с ее нелинейным ходом; нужные слова подбираются тут же, как бы в процессе говорения: “или, как сказать, обыватель...”» [Кулаков 1991: 18]. Его стих афористичен; основной его единицей служит меткая фраза, ремарка. В начале 1960-х годов Сатуновский стал завсегдатаем поэтических встреч на подмосковной железнодорожной станции Лианозово. Эти неформальные встречи послужили основой 1 Сатуновскому, как и ряду других видных поэтов андерграунда, удавалось публиковать свои детские стихи. 2 URL: www.rvb.ru/np/publication/sapgir2.htm (дата обращения: 13.09.2020). 13 Итоговый миф: Пушкин 13. Итоговый миф: Пушкин 1 Тексты русских классиков XIX века образуют внутри художественной системы Слуцкого параллельный и конкурирующий свод священных нарративов. Как видно из стихотворения «Романы из школьной программы...», Слуцкому связь этих текстов с его поэтикой представляется отнюдь не однозначной или само собой разумеющейся. К ним, как и к еврейской Библии, он подходит герменевтически. Проследить такое переосмысление совершенно необходимо для научного истолкования итоговой трансформации Слуцкого из поэта-герменевтика в читателя / поэта молчания. Центральное место в этом процессе должны занимать представления Слуцкого о Пушкине. С одной стороны, в его пристальном интересе к Пушкину нет ничего необычного: подобный интерес свойственен практически всем русским поэтам. С другой стороны, пушкиниана его крайне ограниченна в сравнении с пушкинианой Маяковского, Мандельштама, Пастернака, Ахматовой и Цветаевой, посвящавших Пушкину не только стихи, но и прозу: как статьи, так, в некоторых случаях, и научные исследования. Слуцкий напрямую обращается к Пушкину лишь в нескольких стихотворениях. Для него, как отмечено во введении, Пушкин — это либо Моисей, либо божество. Он «был и есть наш главарь», он «вождь» — так, со свойственной ему краткостью, формулирует Слуцкий [Слуцкий 1991b, 2: 373; Слуцкий 1991b, 3: 33]. На первый взгляд он просто воспроизводит агиографическую пушкинскую мифологию. Национального барда он ставит мерилом всех вещей, русских и всемирных; 13. Итоговый миф: Пушкин 397 масштабом своей личности Пушкин подобен самой природе [Слуцкий 1991b, 1: 59]. Однако первый взгляд обманчив. Именно потому, что Слуцкий серьезно относится к библейскому понятию Божества в истории, в его вроде бы непритязательных стихах про Пушкина содержится самобытная и лукавая критика пушкинского мифа — мифа, превращающего почитание поэта в идолопоклонство. Акцент на человеческой ипостаси Пушкина близок к неканонической трактовке, представленной у Маяковского, который лишает Пушкина искусственного величия, возвращая его на землю. Слуцкий включает Пушкина в свою пространственную поэтику и тем самым подчеркивает собственную своеобычность внутри русской традиции. 2 Стихотворение «В драгоценнейшую оправу...» написано в середине 1970-х. Примечательно, что оно содержит емкую формулировку представлений Слуцкого о поэтической историографии в тот период, когда сам он окончательно «собирал камни». Вот полный текст стихотворения: В драгоценнейшую оправу девятнадцатого столетья я вставляю себя и ораву современного многопоэтья. Поднимаю повыше небо — устанавливаю повыше, восстанавливаю, что повыжгли ради славы, ради хлеба, главным образом ради удобства, прежде званного просто комфортом, и пускаю десятым сортом то, что первым считалось сортом. Я развешиваю портреты Пушкина и его плеяды. Эпилог Вечный читатель К вопросу о «крахе» В стихотворении «Человек в жизни своей» И. Амихай пишет: У человека в жизни нет времени, чтобы настало всему свое время. И нет у него времени, чтобы настала пора каждой вещи. Екклезиаст ошибался в этом. Человек должен ненавидеть и любить одновременно, Плакать теми же глазами, что и смеяться, Теми же руками разбрасывать камни и собирать их, Любить на войне и воевать за любовь... И ненавидеть и прощать и помнить и забывать И распутывать и запутывать и глотать и усваивать То, что долгая история 26 творила долгие-долгие годы . Ироничная рациональность и минималистическая поэтика израильского поэта заставляют вспомнить стихи Слуцкого 27 . Он был знаком с творчеством Амихая и включил подборку его 26 Перевод Е. Владимирова. URL: poembook.ru/poem/2113799-chelovek-vzhizni-svoej (дата обращения: 13.09.2020). 27 В целом основные приемы израильских поэтов, которых относят к «поколению государства», — они порвали с символизмом, риторикой и апокалипсическим мышлением своих наставников — близки к приемам Слуцко- 428 Эпилог стихов в переводную антологию «Поэты Израиля», опубликован28 под его редакцией в 1963 году [Слуцкий 1963: 147–150] . Знаменитые строки из стихотворения «Всемилостивый Бог», включенного в антологию, наверняка импонировали Слуцкому своей герменевтической поэтикой и избирательной историографией: «Я, который пользуюсь лишь крохотной щепоткой / Слов из словаря / И вынужден разгадывать загадки...» Поскольку молчание Слуцкого стало отчетливой отдельной фазой его творческого пути, любой исследователь должен включить этот период в общую схему осмысления наследия поэта, учитывая, что у человека, как у героя Амихая, нет «времени, чтобы настала пора / каждой вещи». Соответственно, финальный важный тезис, который будет высказан в этой книге, звучит так: хотя молчание Слуцкого было глубоко трагичным, оно вытекало из логики его творчества, обнажая отношение поэта к своему труду. Заключение этой книги остается открытым — в согласии со словами Мандельштама из «Разговора о Данте»: «всегда находиться в дороге». Для Мандельштама «говорить» на языке поэзии значило совершать непрерывное странствие, однако то же можно сказать и о толкованиях поэтической речи, ибо поэзия «будит нас и встряхивает на середине слова» [Мандельштам 2009–2011, 2: 166]. Здесь уместно еще раз вспомнить определение, которое Блум дает любой интерпретации: неверное прочтение. Иначе говоря, интерпретация — упражнение в эпистемологических неудачах. Впрочем, как это ни парадоксально, крах интерпретации — это одновременно и высвобождение, и даже триумф, результатом которого становится постоянно воспроизводящийся герменевтический диалог со словом поэта, восстанавливающий контуры его художественной структуры и творческой жизни. го. В программной статье, посвященной данному поколению, Н. Зак перечисляет эти приемы: «Неправильная рифмовка, бóльшая метрическая свобода, отказ от избыточной фигуративности, упрощение поэтического образа, более разговорный язык, неприятие риторики, предпочтение малых лирических форм» (цит. по [Gluzman 2003: 138]). 28 Подробнее об этом сборнике и участии в нем Слуцкого см. [Гринберг 2017]. Источники Анненский 1997 — Анненский И. Ф. Избранное. Ростов н/Д: Феникс, 1997. Ахматова 1990 — Ахматова А. А. Соч.: в 2 т. М.: Правда, 1990. Бабель 2007 — Бабель И. Э. Конармия. Одесские рассказы. М.: Эксмо, 2007. Багрицкий 2000 — Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2000. Баратынский 1997 — Баратынский Е. Избранное. Ростов н/Д: Феникс, 1997. Бердяев 1946 — Бердяев Н. А. Русская идея. URL: predanie.ru/ book/69708-russkaya-ideya (дата обращения: 11.09.2020). Бобышев 2003 — Бобышев Д. Я здесь (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003. Бродский 2000 — Бродский И. Остановка в пустыне. Нью-Йорк: Слово / Word, 2000. Бродский 2003 — Бродский И. Соч. Екатеринбург: У-Фактория, 2003. Бялик 1994 — Бялик Х. Н. Стихи и поэмы. Иерусалим: Библиотека- Алия, 1994. Дриз 1978 — Дриз О. Харбст. М.: Советский писатель, 1978 (на идише). Дриз 1990 — Дриз О. Белое пламя: стихи. М.: Советский писатель, 1990. Есенин 2008 — Есенин С. А. Стихотворения. Поэмы. Повести. Рассказы. М.: Эксмо, 2008. Жуковский 1954 — Жуковский В. А. Соч. М.; Л.: ГИХЛ, 1954. Заболоцкий 2002 — Заболоцкий Н. А. Полн. собр. стихотворений и поэм. Избр. переводы. СПб.: Академический проект, 2002. Колганова 1993 — Менора. Еврейские мотивы в русской поэзии / сост. А. Колганова. М.: Еврейский ун-т в Москве; Иерусалим: Гешарим, 1993. Источники 445 Лермонтов 1983 — Лермонтов М. Ю. Избр. соч. М.: Художественная литература, 1983. Мандельштам 2009–2011 — Мандельштам О. Э. Полн. собр. соч. и писем: в 3 т. М.: Прогресс-Плеяда, 2009–2011. Маяковский 1955–1959 — Маяковский В. Полн. собр. соч.: в 13 т. М.: ГИХЛ, 1955–1959. Маяковский 2013 — Маяковский В. В. Полн. собр. произведений: в 20 т. М.: Наука, 2013. Некрасов 1961— Некрасов Н. А. Избр. произведения. М.: Детская литература, 1961. Некрасов 1965–1967 — Некрасов Н. А. Собр. соч.: в 8 т. М.: Художественная литература, 1965–1967. Пастернак 1989–1992 — Пастернак Б. Л. Собр. соч.: в 5 т. М.: Художественная литература, 1989–1992. Пастернак 1990 — Переписка Бориса Пастернака. М.: Художественная литература, 1990. Пушкин 1959–1962 — Пушкин А. С. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Пушкин 1985–1987 — Пушкин А. С. Соч.: в 3 т. М.: Художественная литература, 1985–1987. Пушкин 1993 — Пушкин А. С. Золотой том: собр. соч. М.: Имидж, 1993. Рейн 2003 — Рейн Е. Б. Заметки марафонца: неканонические мемуары. Екатеринбург: У-Фактория, 2003. Самойлов 1995 — Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. Самойлов 1999 — Самойлов Д. Избранное: стихотворения и поэмы. Ростов н/Д: Феникс, 1999. Самойлов 2000a — Самойлов Д. С. «Мне выпало всё...». М.: Время, 2000. URL: imwerden.de/pdf/samoylov_mne_vypalo_vsjo_2000__ocr.pdf (дата обращения: 11.09.2020). Самойлов 2000b — Самойлов Д. С. Перебирая наши даты. М.: Вагриус, 2000. Самойлов 2002 — Самойлов Д. С. Подённые записи: в 2 т. М.: Время, 2002. Самойлов 2005 — Самойлов Д. Поэмы. М.: Время, 2005. Библиография Аверинцев 1996 — Аверинцев С. С. Поэты. М.: Языки русской культуры, 1996. Агамбен 2012 — Агамбен Дж. Homosacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. М.: Европа, 2012. Аннинский 2006 — Аннинский Л. «Я родился в железном обществе...» // Дружба народов. 2006. № 2. URL: magazines.gorky.media/druzhba/2006/2/ya-rodilsya-v-zheleznom-obshhestve.html (дата обращения: 11.09.2020). Баевский 1992 — Баевский В. С. В нем каждый вершок был поэт: записки о Давиде Самойлове. Смоленск: СГПИ им. Карла Маркса, 1992. Баевский 2007 — Баевский В. С. Роман одной жизни. СПб.: Нестор- История, 2007. Беленький 1964 — Критика иудейской религии / сост., ред. М. С. Беленький. М.: Наука, 1964. Беньямин 1938 — Беньямин В. Макс Брод: Франц Кафка. Биография. Прага, 1937. URL: www.kafka.ru/kritika/read/max-brod-fk-boigrafy (дата обращения: 11.09.2020). Беньямин 2000 — Беньямин В. Франц Кафка. М.: AdMarginem, 2000. Бетеа 2003 — Бетеа Д. Воплощение метафоры: Пушкин, жизнь поэта. М.: ОГИ, 2003. Бочаров 1999 — Бочаров С. «Заклинатель и властелин многообразных стихий» // Новый мир. 1999. № 6. URL: magazines.gorky.media/novyi_ mi/1999/6/zaklinatel-i-vlastelin-mnogoobraznyh-stihij.html (дата обращения: 11.09.2020). Брагинский 1973 — Поэзия и проза Древнего Востока / ред., пер. И. С. Брагинского. М.: Художественная литература, 1973. Бурков 2008 — Бурков О. Имя собственное в поэтике Яна Сатуновского // Интерпретация и авангард: межвуз. сб. науч. трудов. Новосибирск: НГПУ, 2008. С. 262–277. Библиография 451 Бушин 1998 — Бушин В. Не быть слепым // Завтра. 1998. № 46. Быков 2003 — Книжная полка Дмитрия Быкова // Новый мир. 2003. № 2. URL: https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2003/2/knizhnayapolka-dmitriya-bykova.html (дата обращения 13.09.2020). Быков 2006 — Быков Д. Л. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2006. Быков 2009a — Быков Д. Л. Булат Окуджава. М.: Молодая гвардия, 2009. Быков 2009b — Быков Д. Выход Слуцкого: поэт, который не стремился к гармонии // Русская жизнь. 2009. 20 мая. Вайскопф 2001 — Вайскопф М. Писатель Сталин. М.: НЛО, 2001. Вайскопф 2008 — Вайскопф М. Покрывало Моисея: еврейская тема в эпоху романтизма. Иерусалим: Гешарим, 2008. Ваксберг 2003 — Ваксберг А. Из ада в рай и обратно: еврейский вопрос по Ленину, Сталину и Солженицыну. М.: Олимп, 2003. Венгерова 2003 — Венгерова П. Воспоминания бабушки. Иерусалим: Гешарим, 2003. Виролайнен 1999 — Виролайнен М. Медный всадник. Петербургская повесть // Звезда. 1999. № 6. С. 208–219. Владимиров 1994 — Владимиров Л. Двадцать девятое июня: рассказ // Нева. 1994. № 10. С. 155–173. Волков 2000 — Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: изд-во «Независимая газета», 2000. Волков 2006 — Волков С. Шостакович и Сталин: художник и царь. М.: Эксмо, 2006. Воронель 2003 — Воронель А. И вместе, и врозь. Минск: Мет, 2003. Гаспаров 1997 — Гаспаров М. Л. Избр. труды. М.: Языки русской культуры, 1997. Т. 2. Гаспаров 2000 — Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М.: НЛО, 2000. Гензелева 1999 — Гензелева Р. Пути еврейского самосознания. М.: Мосты культуры, 1999. Гецевич — Гецевич Г. Я хорошо, я плохо жил: посмертная слава Яна Сатуновского. URL: www.getsevich.ru/articles/index/html (дата обращения: 11.09.2020). Гинзбург 1982 — Гинзбург Л. Я. О старом и новом: статьи и очерки. Л.: Советский писатель, 1982. Гинзбург 1997 — Гинзбург Л. Я. О лирике. М.: Интрада, 1997. Именной указатель Аверинцев Сергей Сергеевич 24, 46–47, 72, 82 Агамбен Джорджо 352 Агнон Шмуэль Йосеф 348 Адорно Теодор 87 Айги Геннадий Николаевич 380–381 Акива бен-Йосеф 399 Акоста Уриэль 48, 60, 63–66, 68–69, 71, 74–77, 109, 144, 157, 197, 202, 204, 207, 231, 299, 392, 406, 416 Александер Эдвард 99 Алигер Маргарита Иосифовна 20–21, 139 Альтер Роберт 33, 36, 74, 92, 132, 188, 425 Альтман Натан Исаевич 358 Амихай Иегуда 427–428, 440–441 Андерсен Ханс 342 Андерсон Марк 252 Анненский Иннокентий Федорович 125, 303 Аннинский Лев Александрович 24, 226, 231, 234–235, 265 Ан-ский Семен Акимович 354 Антокольский Павел Григорьевич 159 Ардов Михаил Викторович 185 Арендт Ханна 115 Ассман Ян 37 Ауэрбах Эрих 151 Ахмадулина Белла Ахатовна 380 Ахматова Анна Андреевна 13, 22, 27, 31, 34, 50, 81, 112, 123, 125–127, 171, 185, 196, 220, 301, 303, 318, 339–340, 396 Баал-Шем-Тов 214 Бабель Исаак Эммануилович 27, 53, 88, 128, 194, 212–215, 218, 221, 224, 227, 246–247, 331–332, 344, 354 Багрицкий Эдуард Георгиевич 27, 105, 196, 212–213, 215–218, 221, 224, 227, 233, 246, 295, 331 Баевский Вадим Соломонович 307, 313, 315, 317, 323 Баратынский Евгений Абрамович 236, 417–419, 422 Барон Сало 246 Барт Ролан 65, 437–438 Басовский Наум 63 Батлер Джудит 146 Бек Татьяна Александровна 439 Белинский Виссарион Григорьевич 57, 409 Белый Андрей 406 Беньямин Вальтер 67, 172, 176, 207, 303, 429 Бергсон Анри 48 Бердяев Николай Александрович 50 Бернстин (Бернштейн) Чарльз 286–288 Бетеа Дэвид 412, 419–420, 438–439 472 М а р а т Гр и н б е р г Блок Александр Иванович 20, 34, 233, 245, 261, 278–279, 358, 364, 45–46, 56–57, 111, 188, 304, 407 366, 379, 403, 424–426 Блум Гарольд 30, 54–55, 64–65, 73, Вайскопф Михаил 59, 128 95, 159, 176, 272–273, 292–293, Ваксберг Аркадий Иосифович 304–305, 347, 372, 404, 428 137, 139 Бобышев Дмитрий Васильевич Венгерова Полина 53 339–340 Вербицкий Н. 349 Болдырев Юрий Леонардович 13, Вергилий 403 15, 82, 134, 143, 199–201, 203, Видок 411 226, 308, 360 Визель Эли 356 Бомарше Пьер 316 Висс Рут 91, 260 Боровский Тадеуш 87 Витковский Евгений ВладимироБорхес Хорхе-Луис 398–399 вич 345 Босх Иероним 276 Владимиров Леонид Михайлович Бочаров Сергей Георгиевич 21 405–407 Вознесенский Андрей АлексанБоярин Даниэль 31, 34–36, 48 дрович 380 Бранс Джеральд 286 Волков Соломон Моисеевич 18, Браунинг Роберт 399 126 Брент Джонатан 114, 127–128 Волошин Максимилиан АлексанБрик Лиля Юрьевна 411 дрович 188 Брод Макс 200, 303 Вышогрод Майкл 273 Бродский Иосиф Александрович Гадамер Ханс-Георг 27 12–13, 17–18, 20, 26, 39–40, 77, Галеви Иегуда 30, 292–293 111–112, 122, 131–132, 149, Ганнибал Абрам 411 247–248, 257, 267, 315–318, 339, Гаспаров Михаил Леонович 41, 43, 348, 380–381, 400, 432, 435, 438 81, 143, 188 Бубер Мартин 32, 40, 68, 149 Гваттари Феликс 292 Булгарин Фаддей Венедиктович Гейне Генрих 139, 216–217 411–413, 415, 419–420, 423 Генделев Михаил Самуэлевич 42 Бунин Иван Алексеевич 188, Гёте Иоганн Вольфганг 180, 403 382–383 Гецевич Герман 377 Бурков Олег Андреевич 375, 378, Гилман Сандер 146, 215 384 Гинзбург Лидия Яковлевна 13, 44, Бушин Владимир Сергеевич 69, 109, 159, 404 202–203 Гитай Амос 246 Быков Дмитрий Львович 20, 25, Глазков Николай Иванович 34, 304, 320 376 Бялик Хаим Нахман 22, 52, 72–74, Глатштейн Яков 71, 87, 98–99, 181, 95, 119, 160, 181, 187, 217, 226, 183