Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
С ТА Н И С Л А В МИНАКОВ «Когда д мы были на войне...» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы Cа н к т- Пе те р бу р г АЛ ЕТ ЕЙ Я 2019 УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6-4 М 613 Минаков С. А. М 613 «Когда мы были на войне...» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы / С. А. Минаков. – СПб.: Алетейя, 2019. – 278 с. ISBN 978-5-907189-87-4 Станислав Минаков, член Союза писателей России, Русского ПЕНа (Москва), лауреат международных литературных и журналистских премий, собрал свои эссе, статьи разных лет, посвященные военной теме в русской советской поэзии и песне, а также кинематографе. Эти произведения опубликованы, начиная с 2005 г., в сборниках, журналах, альманахах разных стран, а также на сайтах интернета, частично прочитаны – в разные годы – в качестве докладов на Международных конгрессах Фонда Достоевского «Русская словесность в мировом культурном контексте» и лекций в Белгородском государственном литературном музее, учебных заведениях Белгорода. Авторская орфография является значащей частью произведений. УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6-4 ISBN 978-5-907189-87-4 © © С. А. Минаков, 2019 © © Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019 9 785907 189874 «СПОЁМТЕ, ДРУЗЬЯ, ВЕДЬ ЗАВТРА В ПОХОД…» От автора В настоящей книге собраны написанные в разные годы, начиная c 2005-го, то есть в нынешнем тысячелетии, по разным поводам, но неизменно по внутреннему побуждению, некоторые эссе, статьи и очерки, посвящённые отражению в нашей литературе, песнях и кино горечи, боли и свету Великой Отечественной войны, не сякнущей в народной памяти. Все они были помещены в толстых журналах России и зарубежья, альманахах огромных пространств русской литературы, на сайтах Интернета, некоторые – прочитаны и опубликованы как доклады на литературных форумах, в частности, на Международных конгрессах «Русская словесность в мировом культурном контексте» разных лет, которые проводит Фонд Достоевского. Эссе о шедевре Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату» сложилось к 60-летию Великой Победы, по кончине моего отца. И в целом подобралось несколько сочинений, сгруппировавшихся вокруг памятных юбилейных дат – к примеру, 65-летия и 70-летия Победы. Героями книги стали художники фронтового поколения – поэты Арсений Тарковский, Павел Шубин, Давид Самойлов, Ярослав Смеляков, Борис Чичибабин, Борис Слуцкий, Юрий Левитанский, Григорий Поженян, Алексей Фатьянов, Михаил Матусовский, Расул Гамзатов, прозаики Василь Быков, Константин Воробьёв, Евгений Носов, кинематографисты Станислав Ростоцкий, Пётр Тодоровский, Сергей Бондарчук, Григорий Чухрай, Леонид Быков, Павел Луспекаев, Людмила Гурченко. К моему глубочайшему сожалению, пока что не привелось написать о поэтах Александре Межирове, Александре Твардовском, о моём молодом земляке-харьковце Михаиле Кульчицком, погибшем в начале 1943-го на Луганщине в ходе развития Сталинградской битвы. Размышляя об образе снегиря в русской поэтической традиции, в эссе «Что ты заводишь песню военну…», я оттолкнулся, понятно, от знаменитого сочинения Гавриила Державина 1800-го года, перекинув мосток к поэтам-фронтовикам Семёну Липкину, Алексею Суркову, Михаилу Дудину, а также к Иосифу Бродскому и другим нашим стихотворцам-современникам. светом преломляются трагические годы Великой Отечественной в лирических песнях, ставших нашим сущностнообразующим, духовным кодом. Эти сочинения следует, несомненно, считать песнями Победы, поскольку они и вели наш народ к Великой Победе, и говорили о её цене и значимости спустя годы, порой десятилетия. Плодотворным и высоким было содружество композиторов и поэтов в годы Великой Отечественной войны. Самые пронзительные стихи и песни о войне написаны, конечно, фронтовиками, воинами – исторически говоря, ратниками, ратоборцами. Они стали великим и трагическим, безсмертным достижением русского духа, когда «Долматовский с Блантером приблизились к Пушкину и Глинке». Эти советские песни – и военные, и послевоенные – очень характеристичны в своём несокрушимом, героическом объединительном пафосе, даже если кто-то пожелает отбросить «политическую составляющую» – эпитет «советский» и т.д. Нам теперь говорят, что тяжёлые были времена. Однако великие песни написаны именно в те годы; и лучшие, а порой великие фильмы были сняты именно в советское время. Кто-то скептически ухмыльнётся и на счет «дружбы народов» в СССР, однако и воевали народы большой советской империи вместе, и умирали вместе, и вместе поднимали хозяйство, и песни сочиняли вместе. И для многих из нас они неотделимы от личностей исполнителей, от их голосов, запечатлившихся на небесных мелических скрижалях нашей огромной Родины. В эту книгу включены статьи о композиторах Матвее Блантере, Марке Фрадкине, Евгении Жарковском, певце Владимире Бунчикове. Не привелось мне развернуто высказаться, но удалось помянуть Василия Соловьёва-Седого, Кирилла Молчанова и некоторых других выдающихся наших мелодистов. С их именами связаны десятки военных и других лирических шедевров, хранимых и любовно исполняемых нашим народом. Кто-то тщится отменить, но они неотменимы – свет и надежда, подаренные народу в песенной – мелической и словесной  – красоте. Они и поются по сей день, являясь и сердечным достоянием людей, и общенациональной культурной ценностью. Отними их теперь у нас, и мы станем другим народом. И во многом, к сожалению, уже становимся, напичканные за последние четверть века подменами, эрзацами, чужими, чуждыми «ценностями». В годы столетия Второй русской смуты следует принципиально отрефлексировать очень важный момент отечественного бытия, по- скольку он и сегодня является камнем преткновенным, поводом для раздора. Я стою на той позиции, что советский период русской истории был провиденциальным, необходимым для нашего вразумления попущением Божиим, и в советской эпохе, несмотря на морок, наличествуют – хоть далеко не всегда прямо выраженные – следы присутствия Духа Святого. Итак: и в страшном русском ХХ веке были носители сакрального знания (подчас интуитивного, неназванного, безотчётного), деятельность, творчество которых позволило нам сохранить фундаментальные русские ценности даже в тех условиях, которые подчас были направлены на разрушение и уничтожение всего русского. Они сумели выполнить Поручение Божией красоты, гармонии, страдания и сострадания, стали одним из тех сердечных каналов, по которым передавался следующим поколениям русский духовный код, не угасший даже в период без б ожия. И с той Священной войной мы вслед за голосами наших певцов возвращались к себе самим, к отчей вере. И звучали важные, правые слова, как, например, в песне М. Блантера на стихи А. Коваленкова «Солнце скрылось за горою» (1948): Они жизни не щадили, Защищая отчий край – страну родную; Одолели, победили Всех врагов в боях за Родину святую. Никак нельзя было оставить вне книги и статью о марше Василия Агапкина «Прощание славянки». Писалась она несколько лет, в том числе к столетию шедевра. Сегодня вряд ли найдётся русский человек, который бы не взволновался при звуках этого марша, за век тоже вросшего в наш национальный ген, ставшего его сущностной состав7 ляющей, неотделимой от истории Отечества, пронизавшего все наши войны, и Великую Отечественную тоже. Так пелось уже в середине минувшего века: «Он Москву отстоял в сорок первом, / В сорок пятом шагал на Берлин, / Он с солдатом прошёл до Победы / По дорогам нелёгких годин». У русского человека всякий раз при звуках этого марша возникает чувство личной причастности ко всему вокруг и чувство безсмертия. Как справедливо указывают исследователи, «мелодия марша “Прощание славянки” сочетает в себе живительную веру в будущую победу и осознание горечи неминуемых потерь от грядущих сражений». Сердце, «объятое» этим маршем, не только скорбит, но и поёт от восторга, устремляясь за собственные пределы. Всегда важна не только точка зрения, но и точка взгляда, то есть именно откуда пишущий или говорящий глядит на предмет, и на писаниях этой книги не могло не сказаться географическое положение автора – Южная Русь, Новороссия, Слобожанщина, Харьков, Белгород. Обитание на территории, в последнюю четверть века подвергшейся новой вражеской атаке, приведшей к помрачению многих умов и душ, побуждало меня к высказыванию, во многом поперечному навязанной врагом действительности, к поиску мотивов объединительных – для памяти, культуры Русского Miра, временно пребывающего в расчле нении. 8 I глава Вино с печалью пополам Гениальное стихотворение Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату» не нуждается в комментариях. Однако хочется побыть с ним, говорить о нём, воистину, гласе народа – от песен калик перехожих – до шарманщиков, от солдатской и острожной музы времён Государей Петра Алексеевича и Николая Павловича – до танкистов с выжженными очами, которыми были полны послевоенные трамваи и пригородные поезда. «Народность» Исаковского, о которой принято писать в справочниках, подтверждена ещё и рядом его песен, которые по большей части и известны-то под народными, а не официальными авторскими названиями: «Дан приказ: ему на запад...», «Катюша», «И кто его знает», «У крыльца высокого», «В лесу прифронтовом» («С берёз неслышен, невесом...»), «Огонёк» («На позиции девушка провожала бойца...»), «Лучше нету того цвету...», «Одинокая гармонь» («Снова замерло всё до рассвета...»), «Каким ты был, таким остался...», «Ой, цветёт калина...». Из этого ряда сочинение «Враги сожгли родную хату...», созданное поэтом в 1945 г., выдаётся особой вершиной. Свято место у этого произведения и в ещё более высоком ряду – избранных песенных шедевров военных лет, которые стали духовной плотью нашего народа. Вспомним несколько песен, созданных в 1941– 1945 гг. и в первые послевоенные годы, известных на Руси каждому, живых и сегодня: «Соловьи, не тревожьте солдат...», «На солнечной поляночке...» и «Горит свечи огарочек...», «Где же вы теперь, друзья-однополчане...» Алексея Фатьянова, «В землянке» Алексея Суркова, «Эх, дороги...» Льва Ошанина, «Случайный вальс» («Ночь коротка, спят облака...») и «Песня о Днепре» Евгения Долматовского, «Тёмная ночь» Владимира Агатова (Петрова), «Священная война» («Вставай, страна огромная...») Василия Лебедева-Кумача. 9 Для каждого из нас почти невозможно отделить первооснову, поэтический текст стихотворения «Враги сожгли родную хату...» от музыки Матвея Блантера, но это произведение является также и шедевром русской поэзии ХХ века. Заметим, что в нашем восприятии эта песня неотделима и от голоса Марка Бернеса. Именно Бернес фактически прервал странную традицию игнорирования, установленную редакторами музыкальных программ для этой песни. В 1960 г. на представлении Московского мюзик-холла «Когда зажигаются звёзды» артист исполнил её перед многочисленными зрителями, заполнившими Зелёный театр ЦПКиО им. М. Горького, настроенными на развлекательное зрелище. После первых же строк в зале установилась абсолютная тишина, закончившаяся затем овацией. Известны и иные военные стихи Исаковского, ставшие песнями: «До свиданья, города и хаты...», «Ой, туманы мои, растуманы...». Можно воскликнуть: да кто ж не знает всех этих сочинений! Сегодняшний ответ: иноземцы не знают (за исключением, быть может, мирового шлягера – «Катюши»). Я позволил себе столь подробное «называние названий», чтобы одним даже перечислением оживить нашу память. Оттого что нынче страшно: наши новые поколения становятся подобны «немцам», то есть иностранцам, «населению», хоть и живущему на «этой земле», да безпамятно – не помня песен своего народа, не зная своей родной истории. Поэт и прозаик, исследователь литературы Ю. Г. Милославский, ныне живущий в Нью-Йорке, высказал мне в письме такое суждение: «А что есть названные песни, с их словами и музыкой?.. Великое и трагическое, безсмертное достижение русского духа. Вот когда даже Долматовский с Блантером – приблизились к Пушкину и Глинке. Что бы мы делали и кем бы мы были без песен военных лет? Мы были бы много-много беднее. Мы бы просто были чем-то другим. Как, допустим, без стихов “Я помню чудное мгновенье...” или “Белеет парус одинокий...”. Не следует ли нам повторить слова великого святителя: “Слава Богу, что (эта) война была”? Страшная цена, но, быть может, промысел Господень – в том, что Великая Отечественная война стала, по Его воле, горним взлётом русского соборного сознания, в котором соединилось всё лучшее от духа народов России». 10 «Что ты заводишь песню военну...» Образ снегиря в русской поэзии – от Державина до наших дней I Стихотворения «Снигирь» Гавриила Державина (1800), «На смерть Жукова» Иосифа Бродского (1974) и «Военная песня» Семёна Липкина (1981) при внимательном вчитывании представляются своеобразным лиро-эпическим триптихом, созданным cловно провиденциально, одним автором. Эпическая чаша весов частично перевешивает у Державина, равновесно замирает у Бродского и уступает лирически-мифологической у Липкина. Узы, идущие от второго сочинения к первому (от Бродского к Державину), уже неоднократно обсуждались исследователями. Соотнесённость третьего с первым, предъявленная Липкиным в виде эпиграфа из Державина, видна, хотя о ней, быть может, ещё не говорилось. Кажется очевидной и связь стихотворений Липкина и Бродского. Хотя бы и опосредованная – через Державина. Временная даль от (или до) первого текста такова, что вторая и третья даты, кажется, сливаются в одну. 1. ГАВРИИЛ ДЕРЖАВИН. «СНИГИРЬ» Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый Снигирь? С кем мы пойдём войной на Гиену? Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат. Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и в зное меч закаляя, 23 Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов, С горстью россиян всё побеждать? Быть везде первым в мужестве строгом; Шутками зависть, злобу штыком, Рок низлагать молитвой и Богом; Скиптры давая, зваться рабом; Доблестей быв страдалец единых, Жить для царей, себя изнурять? Нет теперь мужа в свете столь славна. Полно петь песню военну, Снигирь! Бранна музыка днесь не забавна, Слышен отвсюду томный вой лир; Львиного сердца, крыльев орлиных Нет уже с нами! – что воевать? 2. ИОСИФ БРОДСКИЙ. «НА СМЕРТЬ ЖУКОВА» Вижу колонны замерших внуков, гроб на лафете, лошади круп. Ветер сюда не доносит мне звуков русских военных плачущих труб. Вижу в регалии убранный труп: в смерть уезжает пламенный Жуков. …. Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж, горевал? Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал. Что ж он ответит, встретившись в адской области с ними? «Я воевал». К правому делу Жуков десницы больше уже не приложит в бою. 24 «Когда мы были на войне…» О стихотворении Д. Самойлова, ставшем народной песней Поэт Давид Самойлов – из фронтовой плеяды. Кто-то уверяет, что он не преодолел рамок советской идеологической и эстетической парадигм (тут можно поспорить), кто-то считает его вторичным, двигавшимся в поэзии по «накатанной колее» консервативного стихосложения, протягивая руку Пушкину, другим русским поэтам XIX века (а кому это во вред? – спросим мы, уже и не задавая вопрос, а кто ж вообще первичен). Думается всё же, что сочинения Давида Самойлова о любви, жизни и смерти, войне становятся в ряд русской словесности вслед за сочинениями Михаила Лермонтова, Дениса Давыдова, за русской солдатской песней, песенными авторскими шедеврами времён Великой Отечественной и, конечно же, этот поэт неотделим от плеяды фронтового поколения, в котором в первую очередь назовём имена Арсения Тарковского, Александра Межирова, Бориса Слуцкого, Юрия Левитанского, Юрия Белаша – то есть авторов, к счастью, с войны вернувшихся, и уже после неё, в течение всей жизни, создававших поэтические шедевры с военной подсветкой. Вспомним послевоенные слова самого Давида Самойловича. «У нас было всё время ощущение среды, даже поколения. Даже термин у нас бытовал до войны: “поколение 40-го года”», – писал Самойлов о поколении своих друзей, тоже поэтов, «что в сорок первом шли в солдаты / и в гуманисты в сорок пятом», имея в виду в том числе и Михаила Луконина, и Павла Шубина, и Семёна Гудзенко. А гибель – Михаила Кульчицкого, Павла Когана, Николая Майорова и других – он, конечно, ощущал как невосполнимую потерю. Поэтической «визитной карточкой» этого поколения стало одно из самых известных стихотворений Самойлова «Сороковые, роковые» (1961). Памятно и пронзительное стихотворение из шестнадцати строк «Жаль мне тех, кто умирает дома...» (1947). Даже странно, что за шесть десятилетий на эти стихи не написана песня. 40 Жаль мне тех, кто умирает дома, Счастье тем, кто умирает в поле, Припадая к ветру молодому Головой, закинутой от боли. Подойдёт на стон к нему сестрица, Поднесёт родимому напиться. Даст водицы, а ему не пьётся, А вода из фляжки мимо льётся. Первая строфа подвигает нас вспомнить «Песню» (1815) автора популярных текстов, ставших известными романсами, Д. Давыдова: «...О, как страшно смерть встречать / На постели господином, / Ждать конца под балдахином / И всечасно умирать!» У Самойлова стихи с похожей начальной мыслью, но другой интонацией, весьма по-русски мелодические, с замечательным звуком. «Ветер молодой» мы ещё вспомним, а теперь обратимся к предмету нашего рассмотрения, стихотворению «Песенка гусара» из книги Д. Самойлова «Голоса за холмами», собравшей стихи 1981–1985 гг. Когда мы были на войне, Когда мы были на войне, Там каждый думал о своей Любимой или о жене. И я бы тоже думать мог, И я бы тоже думать мог, Когда на трубочку глядел, На голубой её дымок. Как ты когда-то мне лгала, Как ты когда-то мне лгала, Как сердце лёгкое своё Другому другу отдала. А я не думал ни о ком, А я не думал ни о ком, 41 «Про солдата-пехотинца вспомяните как-нибудь...» Ещё раз о «Волховской застольной» Многие помнят песню «Волховская застольная» (нередко именовавшуюся как «Ленинградская застольная»), весьма знаменитую в годы войны, разошедшуюся по фронтам. В послесталинские годы её поначалу отодвинули от эфира, осталась она именно что в ветеранских застольях. Мне, родившемуся через четырнадцать лет после окончания Великой Отечественной войны, довелось её услышать в радиопередаче Виктора Татарского «Встреча с песней». Мой отец, Александр Тихонович, мальчишкой переживший тяжкую харьковскую оккупацию (Харьков по относительному количеству убыли населения в военные годы занимает второе место после блокадного Ленинграда) и впоследствии полностью потерявший зрение в тридцать три года, был любителем и знатоком военных песен, записывал их с радиотрансляций на магнитофон, безплатно ему предоставленный Всероссийским обществом слепых. Отец говаривал, что текст, видимо, подвергся редактуре, поскольку отсутствует куплет со словами «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина! Выпьем и снова нальём!» Так случилось, что уже после кончины отца в 2005 г., собирая для себя некоторые песенные массивы в цифровом формате, я обнаружил на интернет-сайте «Советская музыка» (sovmusic.ru), который рекомендую всем, несколько вариантов песни, и в результате кое-что стало проясняться. Правда, понадобились некоторые усилия, чтобы клубок расплести. Выяснилось, что речь идёт, как минимум, о двух песнях, точней, о трансформации песни. Это, на мой взгляд, прямо свидетельствует о её народном характере, несмотря на то, что к сочинению текста на разных этапах были причастны несколько конкретных сочинителей. О «Застольной Волховского фронта» сообщалось, что слова написал в начале 1943 г. Павел Шубин (1914–1951), корреспондент газеты 55 Волховского фронта, на мелодию песни белорусского композитора И. Любана «Наш тост», сочинённую годом прежде, в 1942 г. Редко, друзья, нам встречаться приходится, Но, уж когда довелось, – Вспомним, что было, и выпьем, как водится, Как на Руси повелось. Пусть вместе с нами земля Ленинградская Вспомнит былые дела, Вспомнит, как русская сила солдатская Немцев за Тихвин гнала. Выпьем за тех, кто неделями долгими В мёрзлых лежал блиндажах, Бился на Ладоге, бился на Волхове, Не отступал ни на шаг. Выпьем за тех, кто командовал ротами, Кто умирал на снегу, Кто в Ленинград пробивался болотами, Горло ломая врагу. Будут в преданьях навеки прославлены, Под пулемётной пургой Наши штыки на высотах Синявина, Наши полки подо Мгой. Встанем и чокнемся кружками стоя мы, Братство друзей боевых, Выпьем за мужество павших героями, Выпьем за встречу живых! Мужественный и поэтически вполне внятный текст (за исключением рифмы «довелось–повелось»), с сильным и неожиданным оборотом «горло ломая врагу». Образ сложней прямого его прочтения – боя 56 «Я ветвь меньшая от ствола России...» Об Арсении Тарковском «Когда я слышу имя Арсений Тарковский, мне неизменно хочется встать», – сказал наш современник, поэт Алексей Ивантер. Странно, а может, и охранительно-провиденциально, что этот выдающийся поэт оставался десятилетиями в тени, а с его творчеством был знаком лишь узкий круг литераторов, учеников и советских издателей восточных переводов, в частности, великого туркмена Махтумкули. Сегодня ситуация если и изменилась в лучшую сторону, то не в той мере, в которой заслуживает наследие поэта. Как-то по периферии общественного сознания миновало 100-летие Арсения Тарковского, исполнившееся в 2007 г., поэт широкой публике помнится прежде всего стихами, звучащими в фильмах его сына, прославленного режиссёра Андрея Тарковского. Размышляя об Арсении Тарковском, следует ясно понимать, что речь идёт об одном из крупнейших русских поэтов ХХ в., величину и значение которого пока ещё не смогло оценить в полной мере русское культурное сообщество. Возможно, причина тому – особенность и глубинность поэтического голоса Арсения Александровича, коего затруднительно втискивать в литературные обоймы и когорты, ибо и в литературе, и в жизни он существовал преимущественно в стороне от тенденций и «направлений», сам по себе, словно выполняя пушкинский наказ: «ты царь, живи один». В автобиографических заметках он писал о своих истоках: «Я, Арсений Александрович Тарковский, родился в 1907 году, в городе Кировограде (тогда Елисаветграде) на Украине (тогда в Херсонской губернии)». Его отец, Александр Карлович, народоволец, был в своё время арестован по делу о покушении на харьковского генерал-губернатора, взят под стражу со студенческой скамьи, поскольку учился на юридическом факультете Харьковского университета. Как видим, отец поэта отдал дань революционным веяниям, вскружившим тогда не только молодые головы и затмившим многие нетвёрдые умы. 63 Арсений в 1916–1918 гг. посещал в Елисаветграде подготовительный и первый классы гимназии М. Крыжановского. Именно в родном городе детства и юности он с отцом в 1913 г. слушал на поэтических вечерах тогдашних литературных звёзд – К. Бальмонта, И. Северянина, Ф. Сологуба – и знакомился с опусами украинского философа Григория Сковороды. Именно тут он окончил в 1921 г. трудовую школу № 11 и поступил в 1-ю зиновьевскую профтехническую. В том же году скитался по Новороссии («Мы шли босые, злые, / И, как под снег ракита, / Ложилась мать Россия / Под конские копыта...). Лишь после кончины отца в 1924 г. молодой Арсений уехал на учёбу в Москву, успев в 1919 г. побывать в плену у атаманши Маруськи Никифоровой. В том же 1919-м, трагическом году русской истории, в бою с отрядом атамана УНР Григорьева погиб старший брат Арсения Валерий. В начале 1930-х начинающего стихотворца числили в хорошей «квадриге» молодых поэтов вместе с Марией Петровых, Аркадием Штейнбергом, Семёном Липкиным. Современный критик В. Шубинский настаивает: «Но трое из четверых мутировали и стали советскими поэтами, не по идеологии, а по поэтике (ясность и однозначность мысли, чётко обозначенный лирический герой, без всякой двусмысленности и масочности, конкретность бытовых деталей, живой разговорный язык без поэтизмов, вульгаризмов и мало-мальски сложных культурных цитат – и т. д.). Хорошими советскими поэтами. Одними из лучших. А один остался по природе своей прежним, но вырос неизмеримо». Советская власть позволила Арс. Тарковскому опубликовать книгу оригинальных стихов лишь в зрелом возрасте (в отличие от переводов, которыми он занялся с 1933 г. по приглашению Г. Шенгели, тогда сотрудника отдела литературы народов СССР Гослитиздата). Стихотворение «Первые свидания» (1962) мне представляется одним из лучших сочинений в русской лирике: Свиданий наших каждое мгновенье, Мы праздновали, как богоявленье, Одни на целом свете. Ты была Смелей и легче птичьего крыла, По лестнице, как головокруженье, 64 «На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы…» О Семёне Гудзенко Он остался в плеяде поэтов-фронтовиков, чьи стихи публиковались в каждой советской антологии поэзии Великой Отечественной войны. Он остался с теми, кто не вернулись с фронта и потому не успели, быть может, до конца раскрыть своё дарование. Вместе с ним навсегда  – харьковец Михаил Кульчицкий (1918–1942), киевлянин Павел Коган (1918–1942), симбирский крестьянин, а затем житель города Иваново Николай Майоров (1919–1942), уроженец Хингана Иосиф Уткин (1903–1944), херсонец-безпризорник-харьковец Арон Копштейн, погибший в 1940-м на финской войне, как и воронежец Николай Отрада (Турочкин). Речь о поэте Семёне Гудзенко, родившемся 5 марта 1922 г. в Киеве, – врезавшемся нам в память страшными строками страшного сорок второго года: «Бой был короткий. А потом / глушили водку ледяную, / и выковыривал ножом / из-под ногтей я кровь чужую». Гудзенко настолько видится нам стоящим в рядах этих молодых людей, отдавших жизнь за большое, единое Отечество, и взирающих на нас из вечности звёздными очами, что мы не помним о биографическом факте: поэт не был убит на войне, а ушёл из жизни 12 февраля 1953 г., за месяц до кончины И. В. Сталина. Ещё в 1946-м Гудзенко написал в общем-то провидческие строки: Мы не от старости умрём, – от старых ран умрём. Так разливай по кружкам ром, трофейный рыжий ром! Он умер тридцатилетним, попав под трамвай и перенеся две мозговые операции. 71 Его вдова (дочь русского генерала армии А. С. Жадова, орловчанина; до 1942 г. носившего фамилию Жидов) станет женой Константина Симонова, автора пронизавшего фронтовые поколения стихотворения «Жди меня». Для многих читателей Гудзенко сросся с поколением невернувшихся. в семье инженера и учительницы, Гудзенко, как и его сопоколенники, товарищи-поэты, поступил в Институт философии, литературы и истории (ИФЛИ) в 1939 г. и переехал в Москву. Предвосхищая судьбу, в набросках довоенного романа он писал: «Мудрость приходит к человеку с плечами, натёртыми винтовочным ремнём, с ногами, сбитыми в походах, с обмороженными руками, с обветренным лицом…». А в 1941 г. 17-летним добровольцем ушел на фронт. Воевал под Москвой в мотострелковом батальоне в жуткую зиму 1941–1942 годов, в 1942-м получил тяжелое ранение. Поэт-фронтовик Михаил Львов вспоминал: «Гудзенко был ранен в живот. Яков Хелемский говорил: “У него пушкинское ранение”». Сам Гудзенко сохранил запись в блокнотах: «…Ранен в живот. На минуту теряю сознание. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Ходить не могу. Бабарыка перевязал. Рана  – аж видно нутро. Везут на санях. Потом доехали до Козельска. Там валялся в соломе и вшах…» Это было опубликовано уже посмертно, в 1962 г., в его армейских записных книжках и дневниках. М. Львов вспоминал дальше (это свидетельство не имеет отношения к Гудзенко, но не привести его невозможно): «…в Челябинске, вечером, в длинном неосвещённом коридоре бывшей школы, шёл вечер поэзии. После прекрасного выступления Всеволода Аксёнова – он читал Есенина – в зале была тишина. Никаких аплодисментов. В полутьме коридора поднялся раненый в больничном халате и сказал: “Простите, мы хлопать не можем: у нас нет рук”». А вот фрагмент воспоминания о встрече с Гудзенко в 1943 г. поэта Павла Антокольского: «...Когда вошёл этот высокий, страшно худой, черноволосый юноша в выцветшей гимнастерке, мне вдруг померещилось, что это мой сын, известие о гибели которого пришло месяцев за шесть-семь до того. Война не однажды возвращала подобным образом 72 Красный сон Григория Поженяна На всю жизнь мне врезались в память слова, которые читал за кадром приглушённый голос в советском кинофильме: «В красном сне, / В красном сне, / В красном сне / Бегут солдаты – / Те, с которыми когда-то / Был убит я на войне...» Слова были всеобщими, касались словно всех нас, и меня, рождённого через четырнадцать лет после окончания Великой Отечественной. Это были поэтические строки моего земляка-харьковца, поэта-фронтовика Григория Поженяна. Ёмкость строчки «был убит я на войне» я довыяснил позже, узнав о поразительном факте биографии поэта. Уже в послевоенные годы Поженян, приехав в Одессу, обнаружил на улице Пастера, 27, на стене бывшей комендатуры мемориальную доску в память о расстрелянных немцами защитниках города. Среди тринадцати героев восьмым значилось его имя. Дело в том, что его разведотряд, отступая из Одессы, разделился на группы; Поженяну и двум бойцам удалось прорваться через окружение, а оставшиеся попали в плен и были расстреляны. С Одессой, испытывавшей водный дефицит не только в годы войны, у Поженяна связаны два эпизода. Первый – собственно военный. Когда немцы захватили село Беляевка, откуда в Одессу поступала вода, Поженян с группой разведчиков-морпехов пробился к водонапорной башне, уничтожил фашистскую охрану и напоил город (впоследствии эти события легли в основу его сценария фильма «Жажда», 1959, главную роль сыграл Вячеслав Тихонов). В послевоенные годы, узнав, что хотят расправиться с председателем исполкома горсовета Одессы за то, что тот на средства, отпущенные на пятилетку, привёл в порядок Пушкинскую улицу, Поженян опубликовал в «Правде» статью в его поддержку, чем и спас. Как рассказывают, после публикации поэт получил из Одессы телеграмму: «Приглашаю снимать вторую серию фильма “Жажда”. Вы опять дали Одессе воду». «Разведчик-диверсант» – такова была военная специальность Григория Поженяна, морского пехотинца, сына «врага народа». Его наградной «иконостас» был внушителен – по два ордена Отечественной войны 80 I степени и Красной Звезды, один – Красного Знамени, медали «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За оборону Заполярья», «За освобождение Белграда», «За боевые заслуги». Имелись и награды мирных лет, за достижения на литературном поприще – «За заслуги перед Отечеством, III степени», «Знак Почёта». Дважды (!) представляли Поженяна к званию Героя Советского Союза, но награды он не получил; рассказывают, что велел выбросить за борт десантного катера струсившего замполита и пополоскать для профилактики в воде, а обиженный потом пожаловался на него в Военный Совет. Сохранились воспоминания адмирала Ф. С. Октябрьского (Иванова): «Более хулиганистого и рискованного офицера у себя на флотах я не встречал! Форменный бандит!» В 2002 г. Поженян подвёл итог своей жизни в краткой автобиографии: «Я родился 20 сентября 1922 г. в Харькове. Отец – директор Института научно-исследовательских сооружений, мать – врач Харьковской клиники профессора Синельникова. Окончил 6-ю среднюю школу. Ушёл служить срочную службу на Черноморский флот. Воевать начал в первый день войны в 1-м особом диверсионном отряде. Первый взорванный мост – Варваровка, в городе Николаеве. Последний – в Белграде. Был дважды ранен и один раз контужен. Начал войну краснофлотцем, закончил капитан-лейтенантом. Издано 30 книг, 50 песен». Поэт также перечислил боевые награды, и всё... Писать стихи он начал в войну. В стихотворении «Севастопольская хроника» расскажет: «...Я ранен был. / Я был убит под Одессой». И ещё: «В семнадцать – / прощание с домом, / в девятнадцать – две тонких нашивки курсанта, / а потом трёхчасовая вспышка десанта, – / и сестра в изголовье с бутылочкой брома». Натуру не переделаешь. «Хулиганистость и рискованность» Поженян пронёс через всю жизнь – слава Богу, долгую. Такая яркая личность, конечно, была окружена ореолом былей, легенд, анекдотов. Журналист Д. Мамлеев рассказывал, что Поженяна дважды отчисляли из Литинститута (поступил в 1946 г., закончил через 6 лет). Первый раз – по политическим мотивам. Его вызвали в партком института и как фронтовика попросили выступить на собрании против «космополита» Павла Антокольского, творческого наставника Поженя81 Юрий Левитанский: «Я прочно впаян в этот лёд» Поэт фронтовой плеяды Юрий Давидович Левитанский неизымаем из неё, он оставался одним из последних ее представителей и покинул нас 25 января 1996 г. Он родился 22 января 1922 г. в районном центре Украины, г. Козелец Черниговской области. Городок, вроде, малоизвестный, однако в нём находится шедевр православной храмовой архитектуры – собор Рождества Пресвятой Богородицы, немалой красоты сооружение, построенное Разумовскими. А неподалёку от Козельца, в четырёх километрах, находится село Данёвка, где располагается Свято-Георгиевский монастырь, в котором ныне хранится чудотворная Богородичная икона «Аз есмь с вами и никтоже на вы». Кто знает, может, Ее далекий отсвет (этот список, созданный по благословению святого праведного Иоанна Кронштадтского для спасения Отечества и переданный потом преподобному Серафиму Вырицкому, в военные годы находился в России) спас в битвах Великой Отечественной войны и Юрия Левитанского, чтобы этот молодой человек из еврейской семьи, в которой ни мать, ни отец не знали идиша, сказал свои слова в русской поэзии. В том числе и о той войне: Уже меня не исключить из этих лет, из той войны. Уже меня не излечить от той зимы, от тех снегов. И с той землёй, и с той зимой уже меня не разлучить, до тех снегов, где вам уже моих следов не различить. Тарковского помнят на его родине в Елисаветграде (в советское время Кировоград, областной центр Украины), а вот интересно, помнят ли о своём земляке Левитанском в Козельце? 88 Для любителей отечественной словесности Левитанский останется в плеяде фронтовиков, аукаясь в поколении со строками А. Межирова «Я прошёл по той войне, и война прошла по мне – так что мы с войною квиты». Левитанский говорит: «Я это всё почти забыл. Я это всё хочу забыть», но дальше – пуще и больней: «Я не участвую в войне – она участвует во мне. И отблеск Вечного огня дрожит на скулах у меня». Избавиться от войны, которая кинолентой памяти крутится и крутится внутри? («Жизнь моя, кинематограф, чёрно-белое кино…») Похоже, невозможно. Даже если пытаться отторгнуть её тягостные наваждения с помощью заклинаний: Ну что с того, что я там был. Я был давно. Я всё забыл. Не помню дней. Не помню дат. Ни тех форсированных рек. (Я неопознанный солдат. Я рядовой. Я имярек. Я меткой пули недолёт. Я лёд кровавый в январе. Я прочно впаян в этот лёд – я в нём, как мушка в янтаре.) Юрий с 1943 г. служил фронтовым корреспондентом, офицером. Но известен интересный факт его службы рядовым бойцом: Левитанский был вторым номером в пулемётном расчёте с Семёном Гудзенко, земляком-киевлянином. Потом, после ранней послевоенной смерти товарища, Левитанский напишет в стихотворении «Памяти ровесника», с эпиграфом из Гудзенко «Мы не от старости умрём – от старых ран умрём…»: …Млечный Путь перекинут над ними, как вечная арка. И рядами гранитных ступеней уходят Карпаты 89 Борис Слуцкий: «Покуда над стихами плачут…» Слуцкий – тоже в ряду выдающихся русских поэтов, чьё личностное становление пришлось на четыре страшных года Великой Отечественной войны. Некоторые с Великой войны так и не вернулись или быстро, как предсказали сами, умерли от ран: симбирец Николай Майоров, киевляне Павел Коган и Семён Гудзенко, харьковец Михаил Кульчицкий, многие другие. Они ушли из жизни молодыми, подарив нам фронтовые шедевры, но так, в сущности, и не выписавшись. Почти сразу после войны умерли Шубин и Гудзенко. Однако провидение оставило в живых для русской поэзии – в послевоенные годы – целую поэтическую плеяду: А. Тарковского, С. Липкина, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, А. Межирова. И даже в этом ярком ряду Борис Слуцкий – особен и заметен. Уроженец Славянска, он с трехлетнего возраста, с 1922 г., жил в Харькове, который покинул в 1937-м, отправившись на учёбу в Москву  – сразу в два вуза: юридический и одновременно Литературный имени Горького, незадолго до того созданный. «Давайте выпьем, мертвые, / За здравие живых!» – напишет он непостижимое – в послевоенном 1952 году, в стихотворении «Голос друга», посвящённом памяти Михаила Кульчицкого, погибшего в 1943-м на Луганщине в ходе развития Сталинградской операции. Друзья вместе ходили в литературную студию знаменитого харьковского Дворца пионеров, первого в СССР (несколько его кружков посещал до войны и мой отец, потом переживший подростком двухлетнюю оккупацию Харькова), после оба – по очереди – уезжали в столицу Советского Союза. На фронте Слуцкий был тяжело ранен. Первые стихи опубликовал в 1941 г., а первую книгу стихов «Память» выпустил в 1957-м. Переводил из мировой поэзии. Вместе с несколькими поэтами-шестидесятниками был снят Марленом Хуциевым в фильме «Застава 97 Ильича» («Мне двадцать лет») – в известном эпизоде «Вечер в Политехническом музее». Писал и публиковал много, наследие его велико. Что удивительно, во множестве оставленные им сочинения написаны ровно, кажется, почти без провалов. Так и хочется сказать – шедевр за шедевром. Значительная часть наследия Слуцкого – как его неподцензурных стихов, так и мемуарной прозы – была напечатана в СССР лишь после 1987 г. Харькову этот выдающийся русский поэт дорог не тем, разумеется, что его двоюродный брат Меир Амит стал израильским военным и государственным деятелем и с 1963-го по 1968-й возглавлял военную разведку и Моссад, а тем, что вырос в этом городе, немало написал о нём хороших стихов и внёс значительный вклад в русскую поэзию. Сегодня важно помнить стихотворение Слуцкого «Как говорили на Конном базаре»: …Русский язык (а базар был уверен, Что он московскому говору верен, От Украины себя отрезал, И принадлежность к хохлам отрицал). Русский базара был странный язык, Я до сих пор от него не отвык. Всё, что там елось, пилось, одевалось, По-украински всегда называлось. Всё, что касалось культуры, науки, Всякие фигли, и мигли, и штуки – Это всегда называлось по-русски С “г” фрикативным в виде нагрузки. Ежели что говорилось от сердца, Хохма еврейская шла вместо перца. В ругани вора, ракла, хулигана, Вдруг проступало реченье цыгана. Брызгал и лил из того же источника, Вмиг торжествуя над всем языком, Древний, как слово Данила Заточника, Мат, Именуемый здесь матерком… 98 Ярослав Смеляков: «Чугунный голос, нежный голос мой» Ему в самом деле повезло больше, чем его друзьям-поэтам Павлу Васильеву и Борису Корнилову; где похоронены они – не знает никто. Васильев расстрелян в 1937 г., Корнилов умер в лагере под Нарымом в 1938 г. Срок они получали втроём, «три мальчика, три козыря бубновых, три витязя российского стиха», но лишь один из этой троицы, Ярослав Смеляков, хоть и трижды отсидевший, «продержался» до 1972  г. Б. Корнилов, канувший в тридцать один год, подарил Смелякову свою книгу с надписью «Ярослав! Какие мы всё-таки славяне!» Тот ответил через четыре десятилетия, характерно: «Советские славяне». Нью-йоркский харьковец Ю. Милославский, впечатлившийся смеляковскими железными катренами, должно быть, ещё в середине 1960-х, на литстудии у Б. Чичибабина, поделился в частном письме: «На нём особенным образом проявилась вся условность количественного измерения культурного времени. Ярослав Васильевич умер, не добрав месяца до шестого десятка. А представлялся этаким грозно-чудаковатым пьющим старцем-мудрецом, – даже тем, кому он годился всего-то в старшие братья, этак с разницей в возрасте лет на десять-пятнадцать. О нём писали стихи, о нём рассказывали уважительно-смешные анекдоты. У Ф. Чуева в одной из ранних книг, к примеру, находим следующее: “Я приехал в Москву, я пошел к Смелякову. Он сидел в кабинете в осеннем пальто. Он стихи перечитывал, как участковый, и свирепо милел, если нравилось что”. Всё это весьма показательно. Смелякову – поэту и понимателю поэзии – знали цену и те, кто его любил, и те, кто буквально ненавидел. Таковых встречал лично». Вот другое суждение. «Эпоха родила нескольких замечательных поэтов: Заболоцкого, Твардовского, Мартынова, Слуцкого, Павла Васильева, – говорит Станислав Куняев в статье “Терновый венец” (1997).  – Но Ярослав Смеляков отличался от них всех какой-то особой, совершенно истовой, почти религиозной верой в правоту возникающей на глазах новой жизни. Его поэтический пафос был по своей природе 105 и цельности родственен пафосу древнегреческих поэтов, заложивших основы героического и трагического ощущения человеческой истории, с её дохристианскими понятиями рока, личной судьбы и античного хора». * * * Известно, что Василий, отец Ярослава, был весовщиком на железнодорожной станции, мать – домохозяйкой. О той жизни у Смелякова читаем: Я родился в уездном городке и до сих пор с любовью вспоминаю убогий домик, выстроенный с краю проулка, выходившего к реке. Мне голос детства памятен и слышен. Хранятся смутно в памяти моей гуденье липы и цветенье вишен, торговцев крик и ржанье лошадей. Первая мировая война перечеркнула прежнюю жизнь семьи и Отечества. Из прифронтового волынского Луцка семья уехала в Воронеж, на родину матери, где Ярослав пошёл в начальную школу. Потом, по кончине супруга, Ольга Васильевна Смелякова отправила одиннадцатилетнего Ярослава в семилетку в Москву, к его брату с сестрой, учившимся в университете. Смеляков читал и чтил сызмальства Лермонтова, затем Есенина. Стихи начал писать лет с десяти. Приветивших его Багрицкого и Светлова счёл своими учителями. Немудрено: это были кумиры тогдашней молодёжи, мастера поэтического цеха новой страны – Советов. Истопник, дворник, помощник снабженца. Чаще всего – безработный на бирже труда. Но всё же получил путёвку в полиграфическую фабрично-заводскую школу имени Ильича. Так что свою первую книгу «Работа и любовь» (1932) Смеляков, уже будучи, по-булгаковски говоря, «полиграф полиграфычем», набирал и верстал собственноручно. 106 Борис Чичибабин: «Я на землю упал с неведомой звезды…» Поминальное слово в Чичибабин-центре в Харькове, куда мы отправляемся с морозного кладбища 9 января, в день рождения поэта, начинается обычно с чтения именно этого стихотворения Бориса Алексеевича, написанного в 1980 г. Я на землю упал с неведомой звезды, с приснившейся звезды на каменную землю, где, сколько б я ни жил, отроду не приемлю ни тяжести мирской, ни дружбы, ни вражды. …. Что делать мне, звезда, проснувшись поутру? Я с ближними в их рай не мечу наудачу, с их сласти не смеюсь, с их горечи не плачу и с ними не игрок в их грустную игру. Что значу я, звезда, в день моего рожденья, колодец без воды и дуб без желудей? Дано ль мне полюбить косматый мир людей, как с детства я люблю животных и растенья? И как мне быть, звезда, на каменной земле, где телу земляка люба своя рубаха, так просто обойтись без воздуха и Баха и свету не найтись в бесколокольной мгле? Как жить мне на земле, ни с чем земным не споря? Да будут сны мои младенчески чисты и не предам вовек рождественской звезды, откуда я упал на землю зла и горя. 124 Стихотворение является эпиграфическим к судьбе поэта, хотя написано им в 57 лет. Эти строки очерчивают, самоопределяют феномен, носящий имя Борис Чичибабин. Некоторые, в частности, поэт Александр Межиров, называли его гениальным графоманом. Не буду спорить с мнением Александра Петровича, чьи стихи высоко чту. С одной стороны, лично я не вижу в этом спорном суждении ничего уничижительного. С другой – в конце концов, история сама определит место каждому. В знаменитом стихотворении «Сними с меня усталость, матерь Смерть» (1967) Чичибабин воскликнул: «Одним стихам – вовек не потускнеть. Да сколько их останется, однако!» Действительно, никто не знает судеб, в том числе судеб поэтических строк. Уроженец Кременчуга воспитывался в семье офицера, начштаба эскадрильи Чугуевской школы пилотов Полушина (это и фамилия поэта по паспорту; псевдоним Чичибабин – фамилия матери – в честь двоюродного деда по материнской линии, выдающегося химика-органика, академика Алексея Чичибабина). Школу окончил в известном давними воинскими традициями городке Чугуеве Харьковской области, на родине художника И. Репина. В 1940 г. поступил на исторический факультет ХГУ, в ноябре 1942 г. за месяц до девятнадцатилетия был призван в Красную армию – рядовым 35-го запасного стрелкового полка. На передовой молодому солдату Полушину побывать не привелось, однако службу воинскую в годы войны он нёс. Служил в Грузии, где в начале 1943-го в городе Гомбори поступил в школу авиаспециалистов, и с середины того же года до Победы служил механиком по авиаприборам в разных частях Закавказского военного округа. Несколько месяцев после Победы занимал такую же должность в Чугуевском авиаучилище, затем был демобилизован по болезни. Солдат войны, он стихов о войне не оставил. В 1945 г. поступил на филологический факультет того же университета, но уже в июне 1946 г. был арестован и осужден на пять лет лагерей «за антисоветскую агитацию». Как считал он сам, срок (действительно странный по тем временам) был по тем временам «смехотворным». Два года провёл в тюрьмах – Лубянка, Бутырка, Лефортово. Остальное – отбывал в Вятлаге Кировской области. Затем вернулся в Харьков, где и книги у него потом выходили, где его исключали из Союза писателей 125 «И мы эту песню запели, и вторят нам птицы вдали…» Нарочитые записки о поэте-песеннике Из нескольких десятков песен, написанных известными советскими композиторами на стихи уроженца Луганска лауреата Государственной премии СССР (1977) Михаила Матусовского, в живом сердечном обиходе, несмотря на распад большой страны и смену идеологем, остаётся два-три десятка. Это очень много. Можно дискутировать (я бы не стал) о мере поэтического совершенства самых известных строк Матусовского. Как всегда в случаях с песнями, которые знает каждый и поют миллионы, мы оказываемся в другом критериальном пространстве, где не подойдёшь с литературными лекалами. Ведь оказалось, что их нечем заменить, эти песенные шедевры, вот и звучат они до сих пор, памятные нам с детства, – с телеэкранов, из наших окон, со школьных площадок. В Луганске Михаил Львович Матусовский родился в 1915 г. в семье рабочих. Детские годы провёл в пролетарском городе, как говорится, окружённом заводами, шахтами, железнодорожными мастерскими, узкоколейками. Учился в строительном техникуме, после окончания работал на заводе. Тогда же начал писать стихи, которые стали публиковаться в местных газетах и журналах. Выступал с чтением своих произведений на литературных вечерах. Евгения, вдова поэта, вспоминала: «Когда Матусовский работал на заводе в Луганске, туда приехали с концертом два известных молодых поэта – Е. Долматовский и Я. Смеляков. Миша принёс им смятую тетрадочку со своими стихами. Прочитав, они постановили: “Надо ехать в Литературный институт”. Матусовский бросил всё и поехал в Москву. Снимал комнатушки, углы. Подружился с ребятами, которые учились 132 на курс старше его, – Константином Симоновым, Маргаритой Алигер. Эта дружба длилась всю жизнь. На каникулах Симонов подолгу гостил у Матусовских в Луганске. Миша был мальчиком разнеженным, а Костя оказался страшным трудягой и работал с утра до вечера. Поэтому Симонов делал так: запирал Мишу в его комнате и говорил: “Открою только тогда, когда ты под дверь просунешь стихотворение”. Миша писал стихи, Костя отпирал его. Матусовский выходил, и его наконец-то кормили. Он очень любил поесть, был эдаким Гаргантюа». Учиться в Литинституте Матусовский прибыл в начале 1930-х. Увлёкся древнерусской литературой. В 1939 г. вышла первая книга стихов Матусовского «Луганчане», написанная совместно с К. Симоновым. В том же году он стал членом Союза писателей СССР, а также, окончив институт, поступил в аспирантуру под руководство Н. Гудзия, знатока древнерусской литературы. Защита диссертации, назначенная на 27 июня 1941 г., не состоялась – началась война, и Матусовский, получив удостоверение военного корреспондента, ушёл на фронт. Н. Гудзий добился разрешения, чтобы защита состоялась без присутствия автора, и телеграмма о присвоении степени кандидата филологических наук настигла Матусовского на фронте. Публикационная судьба поэта складывалась вполне успешно: во время войны выходили его сборники стихов «Фронт» (1942), «Когда шумит Ильмень-озеро» (1944), а в послевоенные годы – «Слушая Москву» (1948), «Улица мира» (1951), «Тень человека. Книга стихотворений о Хиросиме, о её борьбе и её страданиях, о её людях и её камнях» (1968) и др. Вот ещё один красноречивый фрагмент воспоминаний жены поэта: «22 июня 1941 г. Михаил попал на Западный фронт, который защищал Москву. Матусовский плохо видел и поэтому на передовой случайно слишком близко подошел к немцам. Его подстрелили, тяжело ранили в ногу. Миша лежал на ничейной полосе, и наши никак не могли его оттуда вытащить. Один санитар попробовал, но не дополз – убили. А второму удалось. У Михаила Львовича есть стихотворение “Памяти санитара”. Он видит глаза человека, который к нему ползёт... И он в долгу у этого спасителя. А сам он не знает, так ли живёт, все ли делал правильно. После госпиталя Матусовского опять оправили на фронт. Он прошёл всю войну от первого дня до последнего…» 133 Место для Расула О песне «Журавли» Маленький аварский народ, живущий в горах юго-западного Дагестана, послал Расула Гамзатова в мир, чтобы высказать огромной стране какие-то очень важные слова. Такое было дарование-поручение. Яблоко, как помним, от яблони падает недалеко, стихотворец Расул опирался на плечи своего отца, тоже народного поэта Гамзата Цадаса. Аварский аул Цада подарил двух поэтов – отца и сына, объединённых, понятно, Духом. Расула уже нет на Земле, но почти в каждом из трёхсот миллионов граждан СССР была запечатлена, и остаётся теперь, его великая песня. Конечно, это «Журавли» композитора Яна Френкеля, который окрылил стихи Расула, перед тем переведённые Наумом Гребневым, поэтом-фронтовиком, изрядно потрудившимся на ниве перенесения в русское культурное пространство также и произведений Гамзата Цадаса. Четыре строфы из шести изначальных остались в песне, но строки этого произведения помнит любой наш современник, и всякий обязательно подпоёт: Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю нашу полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. В «Журавлях» провиденциально сошлось многое. Певец и актёр Бернес, по свидетельству биографов уже неизлечимо больной, услышав музыку Френкеля и расплакавшись, торопился записать песню в предчувствии своего ухода. (Надо отметить, что и сам Френкель пел её замечательно.) Запись была для исполнителя весьма тяжела физически и стала последней песней его жизни. Так своей судьбой Марк Бернес закольцевал две великие русские песни: «Враги сожгли родную хату» Михаила Исаковского (муз. Матвея Блантера) и гамзатовские «Журав144 ли»; вместив в это кольцо и другое важное для нас – скажем, песни «Тёмная ночь», «Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой...». Образ журавлей в шестистрофном опусе Гамзатова появился, как рассказывают, после посещения поэтом в 1965 году разбомблённого американской военщиной японского города Хиросима, в котором аварец побывал у памятника девочке Садако Сасаки, поражённой лейкемией. Садако хотела сложить тысячу оригами – бумажных «журавликов», что, по поверью, должно было привести к исполнению желания, то есть исцелению. Гамзатов писал потом: «Стихи о девочке были написаны до “Журавлей”. Последние родились позже, но тоже в Хиросиме. А потом, уже у памятника японской девочке с белым журавлём, я видел впечатляющее зрелище – тысячи и тысячи женщин в белой одежде. Дело в том, что в трауре японки носят белое одеяние, а не чёрное, как у нас. Случилось так, что когда я стоял в толпе в центре человеческого горя, в небе появились вдруг настоящие журавли. Говорили, что они прилетели из Сибири. Их стая была небольшая, и в этой стае я заметил маленький промежуток. Журавли с нашей родины в японском небе, откуда в августе 1945 года американцы сбросили атомную бомбу! И надо же было такому случиться: как раз в это же время мне вручили телеграмму из нашего посольства в Японии, в которой сообщалось о кончине моей матери. Я вылетел из Японии через Пакистан. ... На всей воздушной трассе я думал о журавлях, о женщинах в белых одеяниях, о маме, о погибших двух братьях, о девяноста тысячах погибших дагестанцев, о двадцати миллионах (а теперь выясняется, что их значительно больше), не вернувшихся с войны, о погибшей девочке из Освенцима и её маленькой кукле, о своих журавлях. О многом думал... но мысли возвращались к белым журавлям...» Расул не раз подчёркивал, что текст посвящён павшим в Великой Отечественной. «По мотивам песни сняты картины, воздвигнуты памятники, – делился с читателями в 1990-м своими размышлениями и впечатлениями поэт. – Их десятки – в России и на Украине, в Узбекистане и на Алтае, в горах Кавказа и в аулах Дагестана... у подножия памятников горит Вечный огонь – сердце павших, а на самой вершине журавлиного клина – душа павших. Ежегодно 22 июня, в день начала войны, 9 мая, в День Победы, 6 августа, в день атомной катастрофы 145 «Помашу я рукой тебе издали...» На 100-летие поэта Алексея Фатьянова Об Алексее Фатьянове Ярослав Смеляков высказался афористично: «Русской песни запевала и ее мастеровой». Назовем главные качества поэзии всесоюзно любимого уроженца Владимирской земли Фатьянова, которые являются причиной невероятной всенародной популярности его лирики: простота, безыскусность и задушевность. Ну и, конечно, дар как послание свыше, умноженный на замечательную музыку наших композиторов. Песни на стихи Фатьянова звучали по Всесоюзному радио практически ежедневно и стали неотменимой русской константой, вошли в духовный код многих поколений нашего народа. Ставшую популярной, проникновенную песню «Соловьи» маршал Г.К. Жуков ставил в один ряд со «Священной войной». На стихи Фатьянова писали музыку лучшие советские композиторы-песенники. Одно лишь простое перечисление избранных шедевров вызывает отрадные чувства. Василий Соловьев-Седой: «На солнечной поляночке», «Соловьи» (обе 1942 г.) «Мы, друзья, перелетные птицы» («Первым делом – самолеты»), «Давно мы дома не были», «Наш город» («Над Россиею небо синее»), все 1945 г., «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» (из сюиты «Возвращение солдата», 1947), «Где ж ты мой сад?» (1948). Никита Богословский: «Три года ты мне снилась» (1946). Матвей Блантер: «В городском саду» (1947). Борис Мокроусов: «На крылечке твоем», «Хвастать, милая, не стану» (обе 1949 г., к спектаклю «Свадьба с приданым»), «Когда весна придет, не знаю» (1956 г., к фильму «Весна на Заречной улице»). Анатолий Лепин: «Если б гармошка умела», «Шла с ученья третья рота» (1955, к кинофильму «Солдат Иван Бровкин»). Юрий Бирюков: «Тишина за Рогожской заставою» (1957). Всего – около 200 песен, включая песни к кинофильмам, вышедшие далеко за пределы экрана. 148 Есть история о том, как после демобилизации в 1946 г. Фатьянов приехал в Одессу, «за неделю проникся атмосферой – будто родился и провел там всю жизнь», и написал «Золотые огоньки» («В тумане скрылась милая Одесса») – одну из любимых одесситами песен, с музыкой Соловьева-Седого. Ее исполняли и Л. Утесов (которому народ наивно приписывал авторство), и И. Виноградов, и другие. В год 75-летия окончательного снятия блокады Ленинграда уместно вспомнить, что Фатьянов сочинил в 1959 г. стихи к грандиозной музыке Рейнгольда Глиэра «Гимн Великому городу» (из балета «Медный всадник»). Эта музыка, к слову, участвовала в свое время в конкурсе на лучший Гимн СССР, и понравилась И.С. Сталину больше остальных, однако вождь народов счел, что она слишком интеллигентна, и музыка стала «лишь» гимном Ленинграда. Фатьянов нашел такие слова, объединяющие эпохи: «Твой каждый камень овеян славой, / Седой Петербург, Петроград, Ленинград». Он играл на аккордеоне и фортепиано, хорошо пел. На творческих вечерах наряду с декламацией своих стихотворений исполнял песни на свои собственные стихи. Есть весьма лиричная песня «Шумит под ветром Ладога», музыку к которой сочинил сам поэт. А вот слова им написаны вместе с Павлом Шубиным. В интернете распространена запись, где эту песню исполняет сам А. Фатьянов, под собственный фортепианный аккомпанемент, а «звукооператором» выступает друг исполнителя В. Соловьев-Седой. Ну не чудо ли: Раскрылся, точно радуга, Певучий мой баян, Шумит под ветром Ладога, Как море-океан. Играют волны дымные, Бегут за рядом ряд На сторону родимую, В далекий Ленинград. За Охтою у бережка, Где чайки на волне, 149 II г л а в а Настоящий Быков Военными повестями белорусского прозаика Василя Быкова зачитывался весь Советский Союз, они переводились чуть ли не на все языки мира (на русский автор переводил их сам). Не утратили они актуальности и теперь, как не растворяется «ни во что» великая литература. Бог в своих загашниках сохраняет всё, даже если человечество входит, как сегодня, в фазу нового одичания, варваризации, раскультуривания, утраты духовности. С декабря 2002-го Герой Социалистического Труда, народный писатель Беларуси жил в Чехии (а до этого в Финляндии и ФРГ), перенёс операцию по удалению раковой опухоли желудка и в период послеоперационной реабилитации скончался в реанимационном отделении онкологического госпиталя в Боровлянах, под Минском (на родину писатель, конфликтовавший с новой белорусской властью, вернулся за месяц до своей кончины). Символично, что фронтовик Василь Быков ушел 22 июня. Произошло это в 2003 г. Похоронен он на Восточном кладбище в Минске, в честь писателя названы улицы в Белостоке, Гродно, а также посёлке Ждановичи. Василь Владимирович Быков родился 19 июня 1924 г. в деревне Бычки Ушацкого района Витебской области. В 1942-м парню исполнилось восемнадцать, понятно, что это было временем призыва в Красную армию. Василь успел поучиться на скульптурном отделении Витебского художественного училища и окончить, в связи с идущей войной, Саратовское пехотное училище. В звании младшего лейтенанта, присвоенном ему осенью 1943-го, В. Быков отправился на передовую. Молодой командир воевал на Втором и Третьем Украинских фронтах, прошёл по территории Румынии, Болгарии, Югославии, Австрии, был дважды ранен. В частности, во время проведения Кировоградской наступательной операции получил ранения в живот и ногу (по ошибке 158 был записан как погибший; к родителям пришла похоронка). Был награждён орденом Красной Звезды, после войны получил орден Отечественной войны I степени. О том, что всё в его судьбе было непросто, свидетельствует и такой факт: изначально война застала молодого В. Быкова на Украине, где он принимал участие в создании оборонительных рубежей. Во время отступления на восток он отстал в Белгороде от своей колонны и был арестован и даже чуть не расстрелян, будучи принятым за вражеского шпиона. Творческий человек, первые свои сочинения Быков опубликовал в 1947-м 23-летним. Но свою литературную биографию писатель отсчитывал от рассказов, созданных в 1951 г. Разумеется, тематическую, содержательную, эмоциональную и духовную основу произведений молодого фронтовика составили произведения, связанные с самыми яркими событиями его жизни – он запечатлевал будни, думы, судьбы солдат Великой Отечественной. Как это знакомо по творчеству молодых русских офицеров – М. Лермонтова, Л. Толстого и других! Правдивому В. Быкову пришлось непросто в атмосфере требований цензуры к лакировке. Писателя изрядно критиковали в прессе, даже упрекали в «осквернении советского лада». Тем не менее, его честная фронтовая проза – видимо, провиденциальным образом – пробивалась к читателям. Известность В. Быкову принесла повесть «Третья ракета», вышедшая в 1962 г. В 1960-е годы были опубликованы его повести «Альпийская баллада», «Мёртвым не больно», а в 1970-е – «Сотников», «Обелиск», «Пойти и не вернуться», «Дожить до рассвета» (удостоенная Государственной премии СССР за 1973 г.). В сущности, именно этот прозаический быковский «пул» ввёл писателя в ряд выдающихся мастеров военной прозы ХХ в. Начиная с повести «Дожить до рассвета» Быков сам переводил свои произведения на русский язык, они стали существенной частью русской литературы, русского литературного процесса. Верно замечено: быковские притчеобразные, носящие нравственно-философский характер повести знаменовали в литературе новый этап художественного осмысления трагических событий войны. Творческий и личностный авторитет позволил В. Быкову с 1972-го по 1978 г. руководить Гродненским отделением Союза писателей БССР. 159 Незнаменитый прозаик Константин Воробьёв Я зачитывался его повестями с юности, благо, они к тому моменту уже начали публиковаться. Закончив институт радиоэлектроники и многократно выезжая из Харькова в командировки на Игналинскую АЭС в Литву, я в книжных магазинах Вильнюса и близкорасположенного к атомной станции города Даугавпилса, на местном сленге Дэпилса (по-русски Двинск, Борисоглебск, по русским летописям Невгин – ныне Латвия), с великой радостью покупал книги Воробьёва, дивясь тому, что они издаются в Прибалтике, а не, скажем, на родине писателя, в Курске, или же в Москве. Моё недоумение сохранялось, поскольку и спустя годы я сталкивался с тем фактом, что и читатели, и писатели хорошо знали, скажем, имена В. Богомолова, В. Быкова, Е. Носова и других писателей-фронтовиков, а вот автора потрясшей меня прозы, Константина Воробьёва,  – нет. Тогда как сочинения Воробьёва переводилась на болгарский, литовский, латышский, немецкий, польский языки. Отрадно было недавно прочитать мнение коллеги, участника военной Чеченской кампании прозаика Захара Прилепина, заметившего: «Я совершенно убеждён, что Константин Воробьёв куда более сильный писатель, чем Александр Солженицын. Но кто знает, кто такой Воробьёв?» К слову, через четверть века после кончины, в 2001 г., К. Воробьёв был посмертно удостоен Солженицынской премии, с формулировкой «...чьи произведения в полновесной правде явили трагическое начало Великой Отечественной войны, её ход, её последствия для русской деревни и позднюю горечь пренебрежённых ветеранов». Уверяют, что курян и белгородцев вопрос об их земляке К. Воробьёве в тупик не поставит. Ну, ведь ещё в «Слове о полку Игореве» сказано: «Куряне сведоми кмети» (опытные воины). Имя писателя носит в Курске средняя школа № 35. В честь него названа одна из улиц Северо-западного микрорайона города. Кто же таков Константин Дмитриевич Воробьёв, воин и писатель? 164 Родился в селе Нижний Реутец Медведенского района Курской области 24 сентября 1919 г. Рос в крестьянской многодетной семье – у Воробьёва было пять сестёр и брат. Отца своего – не знал. В деревне его считали сыном белого офицера. Отчим, вернувшись после Первой мировой войны из германского плена, усыновил Костю. Писатель всегда вспоминал об отчиме «с чувством любви и благодарности за то, что тот никогда не упрекнул его куском хлеба, никогда не тронул, как говорится, и пальцем». От матери Воробьёв унаследовал резкий, безпокойный, не терпящий несправедливости характер. Детство Кости, хоть и в большой семье, было одиноким и не слишком радостным. «Мне всегда хотелось есть, – вспоминал он, – потому что никогда не приходилось наесться досыта – семья большая, жизнь была трудной, и я не был способен попросить, чувствуя себя лишним ртом, чужаком». В 1933 г., после ареста – за недостачу – отчима, заведовавшего сельмагом, Константин пошёл работать. Грузчиком в магазине. Плату получал хлебом, что позволило семье выжить в голодный год. Окончив сельскую школу, поступил в Мичуринский сельхозтехникум, но через три недели вернулся. Закончил курсы киномехаников, полгода ездил с кинопередвижкой по окрестным деревням. В августе 1935-го устроился селькором в районную газету г. Медведенка, где опубликовал свои первые стихи и очерки, и даже некоторое время работал в ней литературным инструктором. Но вскоре Воробьёва уволили из редакции «за преклонение перед царской армией». Поводом для увольнения стало увлечение молодого автора историей Отечественной войны 1812  г. «Идеал русского офицера времен Отечественной войны покорил его воображение. Это было соприкосновение с тем миром, который помогал сохранить в себе чувство чести, достоинства, совести...» В 1937-м переехал в Москву, стал ответственным секретарём редакции фабричной газеты, вечерами учился в средней школе. С 1938-го по 1940-й служил в Красной армии, писал очерки в армейскую газету. После демобилизации работал в газете Военной академии им. М. В. Фрунзе, оттуда и был направлен на учёбу в элитную часть – Высшее пехотное училище им. Верховного Совета РСФСР, курсанты которого охраняли Кремль. Воробьёв выжил чудом. Бог хранил. В октябре 1941 г. с ротой кремлёвских курсантов он ушёл на фронт и в декабре под Клином по165 Шлемоносец Носов Скромность, некрикливость и некичливость, деликатность, тихий голос при глубине высказывания – всё это, увы, не качества нынешнего времени, когда в абсолют возводятся совсем иные «достоинства». Но они в полной мере присущи, в частности, таким мастерам отечественной словесности, как Валентин Распутин, Юрий Казаков, Константин Воробьёв, Василий Шукшин. В этом ряду стоит и имя писателя-фронтовика, уроженца cела Толмачёво Курской области Евгения Ивановича Носова, покинувшего нас в 2002 г. Он оставил нам свою проникновенную прозу, которую сразу по её публикации в 1960–1980-х мы читали как русскую классику, и произведения эти стали сущностнообразующими для многих из нас. Интимное по природе слово Евгения Носова, тем не менее, имеет русский космический отзвук и затрагивает – в свете крестьянских личных судеб – судьбу огромного (огромного до непостижимости) Отечества, которому провиденциально выпало ценою неимоверных потерь спасти себя и весь мир от германского нацизма. Критикам вольно втискивать художника в какую-либо «обойму». Прозаика-фронтовика Евгения Носова записали в «деревенщики». Обижаться нечего, деревенщик так деревенщик, почвенник так почвенник, по мне так вполне лестное наименование, да и плеяда неплоха. Суть в том, что в лучших произведениях Е. Носова и вышеназванных авторов, как верно подмечено, «читатели находят не только узкое крестьянское понимание природных и житейских процессов на родной земле, но и масштабное философское осмысление бытия людей и Отечества». Я бы добавил, что речь cледует вести о постижении этими авторами Русского космоса. Кто знает, может, в связи с Носовым дело и в том, что Толмачёво находится близ речки Тускарь, на которой века назад была обретена чудотворная Курская Коренная икона Пресвятой Богородицы и теперь стоит одноимённая пустынь. Мои детство и юность проходили в Белгороде, и прозу своих курских земляков-соседей К. Воробьёва и Е. Носова я уже тогда читал с упоением, не вдаваясь в проблему землячества и почвенничества, но 172 внятно понимая, что это написано и обо мне лично (для меня, как минимум), о моей семье, моей земле, моей Родине. Эти рассказы и повести мне, городскому мальчишке со множеством крестьянских и мастеровых корней, сделали именно что почвенническую прививку, и сегодня я убеждён, что литература «русских деревенщиков» должна прививаться школьникам России как и прочие прививки, скажем, от кори, в противном случае мы получим (уже получаем) неодолимую хворь, манкуртизированные поколения «иванов, не помнящих родства», живущих с нами на одной лестничной площадке или через забор; видим, во что вылились упущения, скажем, на Украине, где с помощью умелых манипулятивных технологий враг добивается перепрограммирования личного и общего сознания немалой части русского народа. * * * Восемнадцатилетнего Носова призвали в Красную армию в октябре 1943 г., воевать ему привелось полтора года истребителем танков в артиллерийском расчёте. В Великую войну молодой боец вступил уже после коренного перелома, после Курской битвы, на его долю пришёлся путь по освобождению Брянска, Могилёва, Бобруйска, Минска, Белостока и Варшавы, боевые ордена и медали, а также тяжкое ранение под занавес войны – в феврале 1945-го, под Кёнигсбергом: осколок немецкой танковой болванки раздробил воину плечо и лопатку, его подобрали в Мазурских болотах, «промозглых от сырых ветров и едких туманов близкой Балтики». Дело было так: артдивизион, в котором воевал Е. Носов, отбивался от наседавших фашистских танков, выкатив орудия на полотно железной дороги. Вражеские автоматчики подобрались ночью к пушкам и выбили расчёты; танки пошли в атаку, сбрасывая орудия с полотна. «Кто-то отстреливался, кто-то полз, волоча за собой кишки, кто-то кричал: “Не бросайте, братцы” и хватался за ноги; кого-то тащил мой друг, – рассказывал В. Астафьев по воспоминаниям Е. Носова, – потом кто-то волоком пёр по земле его, и когда останавливались отдохнуть, мой друг явственно слышал, как журкотит где-то близко ключик, и ему нестерпимо хотелось пить, и не понимал он, что этот невинный, поэтически звучащий ключик течёт из него по затвердевшей тележной колее, лунками кружась в конской ископыти...» 173 III г л а в а Этот марш не смолкал на перронах... К столетию «Прощания славянки» То был патриотический сострадательный порыв: двадцативосьмилетний русский военный музыкант осенью 1912 г., в дату столетия Бородинской битвы, написал марш «Прощание славянки», посвящённый началу войны на Балканах. Мог ли он знать, что марш этот отзовётся в сердцах всех славян, станет важной духовной составляющей русского народа, обретёт многие варианты текстов в разные периоды тяжкого ХХ века? Не мог Василий Агапкин предвидеть и того, сколь торжественно будет отмечаться 100-летний юбилей его легендарного детища, первая публикация нот которого состоится в Крыму, в Симферополе, а первая пластинка с записью выйдет в Киеве в 1915 г. Юбилей марша «Прощание славянки» В. И. Агапкина широко отпраздновали в Тамбове, – в День независимости России, 12 июня. Как сообщили СМИ, торжества начались с открытия мемориальной доски на здании Музейно-выставочного центра и продолжились фестивалем духовых оркестров «Марш столетия», в котором приняло участие более восьми сотен музыкантов из разных областей России. В открытии уникальной памятной доски в Тамбове (так сразу и не вспомнишь, существуют ли ещё случаи такого мемориального посвящения какому-либо музыкальному произведению) принял участие приехавший внук композитора Агапкина Юрий Свердлов. Говорят, он огорчился, что не сохранился дом, в котором был сочинён марш. Юрий Михайлович вспоминал, что дед, написавший более сотни маршей, вальсов и песен, был очень скромным человеком: «Он часто слушал пение птиц и что-то записывал за ними. Я говорю: дедушка, что 187 ты пишешь? А он говорит: я записываю. Вот они выводят трели музыкальные, я за ними записываю. И из этого рождается музыка». Дочь композитора, Аза Васильевна Свердлова-Агапкина, хранит партитуры отца и помнит о его рассказах про тяжёлую общественную атмосферу перед Первой мировой, о том, как уходили на фронт призывники, как их провожали матери и жёны. «Я, говорит, сидел ночью, закрылся в комнате, и у меня посыпались звуки». * * * Сегодня вряд ли найдётся русский человек, который бы не взволновался при звуках марша Агапкина «Прощание славянки». Эта музыка за век вросла в наш национальный ген, стала его сущностной составляющей, неотделимой от истории Отечества. Марш этот прозвучал более чем в двух десятках кинофильмов и многих спектаклях. Грампластинки со знаменитым маршем неоднократно выпускались огромными тиражами. На нашей памяти он всегда был в репертуаре отечественных военных оркестров. Словно в подтверждение слов «этот марш не смолкал на перронах», ежевечерне «Прощание славянки» звучит из репродукторов при отправлении поезда «Харьков–Москва», под его звуки отплывают в рейс и пассажирские теплоходы на Волге, а также отправляется фирменный поезд «Россия» из Владивостока в Москву. Звучит он и на вокзалах других городов Отечества. Не лишённую резона мысль некогда высказал поэт-нобелиант И. Бродский, живший уже в США и попросивший виолончелиста М. Ростроповича убедить президента России сделать марш «Прощание славянки» гимном страны. Точно замечено: у русского человека всякий раз при звуках этого марша возникает чувство личной причастности ко всему вокруг и чувство безсмертия, хотя и погибнуть не страшно, если, конечно, за дело. «Снова и снова слушаю этот великий марш и всякий раз плачу» – такие записи приходилось не раз читать в Интернете. Музыковед, полковник в отставке Ю. Бирюков, посвятивший немало статей истории создания этого произведения, утверждает, что в 188 Русский песенник Матвей Блантер Теперь словоблудам вольно обзывать его как угодно, даже «придворным композитором Советской власти». Но Государственную Сталинскую премию СССР (второй степени) в 1946 г. Матвей Блантер получил за песни «В путь-дорожку дальнюю», «Под звёздами балканскими», «Моя любимая», «В лесу прифронтовом». Последняя в этом списке была создана осенью 1942-го, той самой, когда началась Сталинградская битва, и кто скажет, что её мелодия и строки Михаила Исаковского не стали частью духа советских людей, перенёсших страшную войну и победивших в ней, тот не наш человек. С берёз неслышен, невесом, Слетает жёлтый лист. Старинный вальс «Осенний сон» Играет гармонист. Вздыхают, жалуясь, басы, И, словно в забытьи, Сидят и слушают бойцы – Товарищи мои. Это тоже остаётся теперь в нашей национальной памяти, прежде всего в каноническом исполнении победного 1945-го – певца Г. Виноградова и ансамбля Красной Армии под управлением А. В. Александрова. Неотменимые свет и надежда, подаренные народу в песенной  – мелической и словесной – красоте: Пусть свет и радость прежних встреч Нам светят в трудный час. А коль придётся в землю лечь, Так это ж только раз. Но пусть и смерть в огне, в дыму Бойца не устрашит, И что положено кому – Пусть каждый совершит. 195 Так что ж, друзья, коль наш черёд, Да будет сталь крепка! Пусть наше сердце не замрёт, Не задрожит рука. Настал черёд, пришла пора, – Идём, друзья, идём. За всё, чем жили мы вчера, За всё, что завтра ждём. Мы читаем здесь простые и ясные строки Исаковского, а всё равно слышим песню. Песню Матвея Блантера. Музыковеды указывают, что новаторскими приемами Блантера-песенника являются «маршевая ритмизация мелодических оборотов, характерных для русского лирического романса, принцип динамизированной повторности, разноладовое мажорно-минорное “окрашивание” одних и тех же мелодических фрагментов». Но народ слышит песни сердцем, вне аналитики. Блантер скромно и спокойно замечал: «Успех моих песен я наполовину отношу на счёт соавторов-поэтов. Легче писать музыку, когда располагаешь высококачественным литературным материалом». В самом деле, в литературном вкусе, интуиции композитору не откажешь. Простой факт: текст «Катюши» он взял у Исаковского, когда от этих стихов отказался коллега. И не случайно к его простым песням обращались не только звёзды эстрады, но и крупнейшие мастера оперной сцены – М. Рейзен, И. Козловский, Е. Образцова. «На всю жизнь осталась в памяти неповторимая, полная необычайного дарования, обладательница замечательного голоса Надежда Андреевна Обухова, – подчёркивал композитор. – Для такой певицы, как Обухова, я, должен сознаться, с удовольствием писал бы всегда. Слушать её было одно наслаждение. И, конечно, я хотел бы выделить незабываемого певца Георгия Павловича Виноградова». Более 20 песен – как ни с кем другим – Блантер написал на стихи Исаковского. «Удивительно легко было писать на стихи Исаковского, – вспоминал он. – На самые, казалось бы, сложные. И творчески мы сразу понимали друг друга. Вот один из примеров. Встречаю я возле нашего дома, на улице Горького (мы жили с Исаковским тогда всего лишь 196 Владимир Бунчиков. «Давно мы дома не были» Когда новоросское воинство ведёт бой с поднявшим голову «европейским нацизмом», в особом свете преломляются и памятные трагические годы Великой Отечественной войны, и грандиозные песни тех лет. Для многих из нас, они неотделимы от личностей исполнителей, от их голосов, запечатлившихся на небесных мелических скрижалях нашей огромной Родины. Знаменитый баритон Владимир Бунчиков был популярен и сам по себе, нам памятны в его исполнении «Летят перелётные птицы» и другие сочинения (гораздо меньше помнят его работу в опере, в том числе на радио), однако когда слушаешь пение Бунчикова с его тёзкой Нечаевым, возникает впечатление, что они порознь никогда и не пели, настолько слиянно воплотился дуэт в шедеврах советской песни, прежде всего военных лет. Созданный доброхотами сайт «Советская музыка» (sovmusic.ru), который продолжаю неуклонно всем рекомендовать, выделил этой паре, Бунчиков и Нечаев, отдельную страницу, опубликовав почти полсотни песен, исполненных этим дуэтом. Два Владимира – заслуженные артисты РСФСР В. Бунчиков и В. Нечаев – вписали свою страницу не просто в историю советской песни, но и в целом в отечественную историю. Счастливое сочетание двух голосов – лирического баритона Бунчикова и тенора Нечаева – музыковеды совершенно правы, «обогатило их вокальную палитру и усиливало эмоциональное воздействие на слушателя». В исполнении дуэта, проработавшего на эстраде четверть века, обрели миллионную популярность многие произведения. Началом совместной работы «вокальных братьев» стала песня В. Соловьева-Седого и А. Чуркина «Вечер на рейде» (1942). Бунчиков вспоминал: «Я познакомился с Володей Нечаевым в 1942 г. на радио. Передо мной стоял худенький молодой человек, очень приветливый. 203 Он только совсем недавно вернулся с фронта, где был с концертной бригадой радио, – выступал с русскими песнями под аккомпанемент баянистов. Мог ли я тогда предположить, что нас с ним свяжет двадцатипятилетняя дружба? … Пожалуй, мало найдётся на карте Советского Союза городов, где бы мы не пели. Мы выступали не только в крупных городах, но и в сёлах, шахтах, госпиталях, на пограничных заставах. Володя Нечаев был человек большой, широкой души, необыкновенно добрым, человеком разнообразных интересов и очень остроумным. К нему тянулись люди, около него было всегда тепло, никогда не было скучно». Слова «Вечера на рейде» мы помним и нередко поём-подпеваем: Споёмте, друзья, Ведь завтра в поход, Уйдём в предрассветный туман. Споём веселей, Пусть нам подпоёт Седой боевой капитан. Прощай, любимый город, Уходим завтра в море. И ранней порой Мелькнёт за кормой Знакомый платок голубой… Тот же В. Соловьев-Седой на слова А. Фатьянова, оставившего це- лый сонм чудесных песенных текстов («Соловьи», «Летят перелётные птицы» и других) написал трогательнейшую лирическую песню – на окончание войны, «Давно мы дома не были»; как оказалось, всевременную песню русского возвращения. Горит свечи огарочек, Гремит недальний бой. Налей, дружок, по чарочке, По нашей фронтовой! 204 «Но только ты об этом лучше песню расспроси…» О композиторе Марке Фрадкине Кто ещё с такой трагической силой, с верой в победу нашего оружия написал о Днепре, как композитор Марк Фрадкин и поэт Евгений Долматовский в грандиозной «Песне о Днепре», сложенной в тяжёлом ноябре 1941-го, когда мы уже ушли с берегов Днепра, вынужденные оставить его врагу? Она стоит как вершина вершин меж множества песен о Днепре. Более духоподъёмной песни о великой духоносной русской реке, пожалуй, не сыщешь: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк-могуч, над тобой летят журавли…». В сегодняшней трагической подсветке, когда на Украине снова, увы, беснуются коричневые, она слушается особо пронзительно. Эпично, возвышаясь к образности великого «Слова о Полку Игореве», высказался автор стихов: У прибрежных лоз, у высоких круч И любили мы, и росли. Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч, Над тобой летят журавли. Помним, что к Днепру обращается в «Слове» Ярославна – именно потому что тот силен и могуч, «О Днепре Словутицю! Ты пробилъ еси каменныя горы сквозе землю Половецкую», и потому что Днепр был верным союзником Святослава в его походе против половцев («лелеял еси на себе Святославли носады»). Военная героическая тема смыкается с многовековой эпикой в «Песне о Днепре», мощно усиленная трагической возвышенной му зыкой: 209 Ты увидел бой, Днепр, отец-река, Мы в атаку шли под горой. Кто погиб за Днепр, будет жить века, Коль сражался он как герой. Не прекращалась два долгих года боль ухода – с берегов, священных для всякого русского человека: Враг напал на нас, мы с Днепра ушли, Смертный бой гремел, как гроза. Ой, Днипро, Днипро, ты течёшь вдали, И волна твоя – как слеза. Вспомним и не исполнявшийся куплет этой песни, отдадим дань огромному числу партизан и подпольщиков, что сложили свои головы за освобождение большого, единого Отечества от захватчиков: Бьёт фашистский сброд Украина-мать Партизанкою по Днепру, Скоро выйдет вновь сыновей встречать, Слёзы высохнут на ветру! Даль стала близью, враг был повержен, но, увы, аукается и сегодня непреходящая битва на Днепре – с фашизмом, как оказалось, недобитым, всячески вздымающим голову. Из твоих стремнин ворог воду пьёт, Захлебнётся он той водой. Славный день настал, мы идём вперёд И увидимся вновь с тобой. Кровь фашистских псов пусть рекой течёт, Враг советский край не возьмёт. Как весенний Днепр, всех врагов сметёт Наша армия, наш народ. 210 Скалистые горы композитора Ж арковского Ж Уроженцу русского города Киева Евгению Жарковскому выпало редкое счастье выйти за пределы «тем», «мест», «этноса» и написать великую песню. Александра Пахмутова, сама создавшая немало замечательных песен, которые пелись, поются и будут петься нашим народом, писала: «Достаточно сказать: “композитор Жарковский” – и мы слышим знаменитую, так хорошо знакомую и дорогую не одному поколению советских людей песню “Прощайте, скалистые горы”. Песня эта не только “визитная карточка” композитора, это его кредо, его признание в пожизненной верности своим любимым героям. Такая песня родилась не случайно. Еще до Великой Отечественной войны среди песен Евгения Жарковского заметно выделялась популярная, задорная “Черноморская” на стихи В. Журавлева. Во время войны песенный талант Жарковского, обогащенный яркими, драматическими впечатлениями суровых лет, расцвел еще ярче и подарил нашему народу глубокие, проникновенные мелодии, наполненные героизмом и лирикой. … Пожалуй, самым плодотворным, самым высоким было содружество композиторов и героев песен в тяжелые, героические годы Великой Отечественной войны. Работа Жарковского на Северном флоте, его личная дружба с прославленными героями-североморцами обогатила советскую песню талантливыми произведениями о конкретных людях, о героических подвигах моряков, о любви к Родине, к родному дому, о непоколебимой человеческой верности. Так появилась и песня “Прощайте, скалистые горы” на стихи Н. Букина. Песня эта – часть биографии большого музыканта, большого мастера, часть биографии нашего народа». Е. Жарковский за время службы офицером на Северном флоте в годы Великой Отечественной войны сочинил около 100 песен, поистине ставших хроникой военных событий. Всего насчитывают более 300 его песен. 216 Мемуаристы утверждают, что Евгений Жарковский соединял в себе два образа – блестящего морского офицера и импозантного преуспевающего композитора. «Он был крупным холеным рыжеватым мужчиной с удивительно красивыми длиннопалыми кистями рук. Он был прекрасным композитором, хорошим пианистом, и блестящим оратором». Сайт «Советская музыка» (sovmusic.ru) представляет 67 записей песен композитора Жарковского. Это аудиотреки, тексты, ноты, сведения о каждом сочинении. Есть здесь и «Лирический вальс» на стихи В. Винникова и В. Крахта, из оперетты «Морской узел», который исполняет Владимир Бунчиков. А вот Владимир Нечаев, коего мы помним и по дуэту с Бунчиковым, исполнял песню Жарковского «Шли бойцы», на стихи М. Лапирова. Найдем мы здесь и «Песню о Волгограде» на слова М. Пляцковского, проникновенно исполненную детским хором. И ныне, к сожалению, подзабытые жарковские «Снегири». (С 1984-го этот текст фронтовика-ленинградца М. Дудина широко известен по песне Ю. Антонова.) невероятной популярности песни «Прощайте, скалистые горы» (1942) говорит и тот факт, что на сайте «Советская музыка» она представлена в двенадцати (!) исполнениях. Что вполне справедливо, ведь ее пели и Пётр Киричек (1945), и тот же В. Бунчиков (1951), и знаменитый ансамбль им. А. В. Александрова, и Л. Зыкина, и Е. Нестеренко, и в 1975 г. Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения п/у Виктора Попова, с трогательным, незабываемым солированием Серёжи Парамонова, и ансамбли и оркестры советских военных флотов, в том числе, разумеется, Северного. Памятный всем зачин: Прощайте, скалистые горы, На подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, В суровый и дальний поход. И судьбоносный финал: 217 IV г л а в а Эпос Сергея Бондарчука Наше безпамятство поражает. Мы как-то преступно легко стремимся вытеснить из своей памяти даже то хорошее, что было с нами и с нашей страной. Нам кто-то рассказал, что СССР был совсем уж плох, и мы самозабвенно приветствовали распад своей страны. Забыв, что она как мать – хороша ли, плоха ль, а ведь мать, и всё тут. Мы забыли знаменитый плакат 1941-го года «Родина-мать зовёт!» Нам сказали, что киноискусство в СССР было заидеологизированным и сплошь подцензурным, и мы поменяли его сначала на чернуху с порнухой, а теперь или на сериалы про ментов, мыльные оперы про нуворишей с Рублёвки или ходульных «золушек», которые всеми фибрами и всем организмом стремятся к «успеху», и отличить эти «произведения» друг от друга никак не представляется возможным. А меж тем у нас в период так называемого застоя было в искусстве немалое. Если в музыке работали Свиридов, Гаврилин, Овчинников, Таривердиев, а в литературе Распутин, Тарковский-старший, Рубцов, Тряпкин и Кузнецов, то и в кинематографе отметилась целая плеяда, пожалуй что два-три десятка выдающихся режиссёров, снявших шедевры отечественного и мирового кино. В первую очередь это относится к такой ярчайшей фигуре как Сергей Федорович Бондарчук (1920–1994), уроженец села Белозерка Херсонской области. Есть повод вспомнить этого кинохудожника – актёра, режиссёра, сценариста. Память о нём, как ни сетуй на новое безпамятное время, к счастью, жива: в июне 2007 г. в центре Ейска (где рос художник) открыт бронзовый памятник С. Бондарчуку (автор – Ирина Макарова, Москва), в подмосковном Волоколамске с 2004 г. ежегодно проводится международный фестиваль военно-патриотического фильма имени Сергея Бондарчука –«Волоколамский рубеж». А 25 сентября 2007 г., в день 224 рождения Сергея Бондарчука, на стене старейшего киевского кинотеатра «Жовтень» была торжественно открыта мемориальная доска в честь прославленного кинорежиссера. Искусствоведы, биографы Бондарчука верно заметили, что этот невероятный красавец казался везунчиком судьбы, потому что всегда попадал в десятку. Но в искусстве «везёт» лишь тем, что кто не только талантлив, но и дерзок и упорен в достижении цели. * * * Бондарчук снялся в главной роли в фильме «Тарас Шевченко» в 1952 г. и получил премию на Международном кинофествале в Карловых Варах. Фильм столь понравился Сталину, что тот назвал молодого Бондарчука «истинно народным артистом». Наутро после правительственного просмотра Бондарчук стал самым молодым народным артистом СССР, перескочив все промежуточные звания. Ненавистники всего советского, готовые с водой выплеснуть и ребёнка (что они успешно и сделали в 1991 г., как сказал мыслитель, «целились в коммунизм, а попали в Россию»), упрекнут Бондарчука в том, что он был «конъюнктурен», находился в русле советской идеологической парадигмы. Как сказать. Он удостоился и Сталинской премии, и Государственной премии СССР и РСФСР, и даже Ленинской (в 1960  г., за фильм «Судьба человека»), а если говорить об Украине, то и Государственной премии Украинской ССР имени Т. Г. Шевченко (1982), С. Бондарчуку было присвоено звание Героя Социалистического Труда (1980), но кто скажет, что он снял при этом плохие картины? Да и в самом деле, разве он не был подлинным героем труда, при его огромной работоспособности, требовательности к себе и коллегам на съёмочной площадке, при его организаторском таланте? А размах, размах! Чтобы поднять киноэпопею «Война и мир» (по Л. Толстому), ему пришлось создать самый высокобюджетный фильм в истории кино – с учетом инфляции, около полумиллиарда долларов США (!). Этот фильм, получив первую в истории СССР заокеанскую престижную кинопремию «Оскар» в 1969 г., пробил американскую брешь холодной войны, что тоже было немаловажно. 225 Чистое небо Григория Чухрая «За первый мой самостоятельный фильм, “Сорок первый”, меня отдавали под суд. За “Балладу о солдате” исключали из партии, за “Чистое небо” пытались посадить за решетку, за “Трясину” чуть не разогнали руководство студии, а меня хотели лишить права на профессию. Я никому не жаловался, никого не просил о помощи. Я боролся. И так получалось, что многие люди приходили мне на помощь. Мои фильмы получили десятки престижных призов на международных фестивалях, а за “Балладу о солдате” я получил Ленинскую премию. Но сегодня радует меня не это. Меня радует, что снятые 30–40 лет назад, они до сих пор не сходят с экранов. Сотни других фильмов уже давно умерли, а мои еще смотрятся и волнуют зрителя». Так утверждал знаменитый на весь мир советский кинорежиссёр Григорий Чухрай. И неслучайно единственный фильм, который он упоминает в этой реплике, именно «Баллада о солдате» – одна из наших главных кинолент о Великой войне. Родился будущий режиссер 23 мая 1921 г. в городе Мелитополе Днепропетровской области (в наши дни – Запорожской), в семье военнослужащего Наума Зиновьевича Рубанова и Клавдии Петровны Чухрай. Это был тяжёлый, голодный период. Когда Грише исполнилось три года, отец из семьи ушёл. Воспитывал ребёнка отчим Павел Антонович Литвиненко, председатель колхоза. Г. Чухрай в книге «Моя война» писал о детстве: «Первые мои детские воспоминания связаны с коллективизацией. Я помню украинское село, куда мы с мамой приехали “ликвидировать кулака как класс”. Я видел, как каких-то людей выводили из хаты, сажали на возы и увозили неизвестно куда. Кто-то рыдал, кто-то ругался, кто-то вполголоса проклинал Советскую власть. Мне было жаль тех, кто плакал. Но мама говорила, что это необходимо, что эти люди кулаки, мироеды. Я не понимал, что такое мироеды, но верил маме, что они плохие». В 1935 г. семья переехала в Москву, куда отчим был направлен для обучения в академию Соцземледелия. По окончании учёбы отчим 231 с матерью вернулись на Украину, а Григорий остался в столице заканчивать школу. В 1939 г. его призвали в армию. До начала Великой Отечественной войны он служил в Мариуполе курсантом полковой школы 229-го отдельного батальона связи 134-й стрелковой дивизии. В первый месяц войны был в 60-м запасном пехотном взводе. В августе 1941-го подал рапорт о желании встать добровольцем в строй воздушно-десантных войск. В первые же дни своих боевых действий Григорий попал в трудную переделку, из которой вышел чудом, его спас сослуживец. Г. Чухрай вспоминал: «Вдруг в нескольких шагах от себя за стволом дерева я увидел человека. От неожиданности я вздрогнул и выбросил вперед штык винтовки. “Кто такой?”. Вместо ответа человек приложил к губам палец и опасливо оглянулся вглубь леса. Он был небрит, одежда наша, колхозная, на правой ноге кровь. “Сторож”, – подумал я и, устыдившись своего испуга, опустил винтовку и подошёл к раненому. “Я тутошный, з колгоспу, – сказал он шёпотом по-украински и, указав на свою окровавленную ногу, добавил: – Нэ можу дойты до дому”. Я наклонился, чтобы посмотреть, что у него с ногой. Сильный удар в голову свалил меня с ног. А он навалился на меня и стал душить. Я был неслабый мальчишка и отчаянно боролся: отрывал руки от горла, бил его по лицу, пробовал кричать, но почему-то быстро слабел. А он железной хваткой вцепился мне в горло. Оторвать его руки не хватало сил. Я задыхался, в глазах темнело. И вдруг выстрел. “Всё! – промелькнуло в моем мозгу. – Он меня пристрелил!” Но нет. Руки его ослабели, и он повалился на бок. (…) Оказалось, что Бекшинов услышал шум возни, прибежал и, приставив ствол винтовки к диверсанту, выстрелил». За всю войну Г. Чухрай был ранен четырежды. И неудивительно, ведь в его послужном списке – бои за Сталинград, Южный и Донской фронты, бывал он на 1-м и 3-м Украинском фронтах, участвовал в Словацком национальном восстании. Не раз участвовал в высадке на парашютах в тыл врага. За героизм и заслуги в боях Григорий Чухрай был награжден двенадцатью орденами и медалями. Режиссёрское будущее Чухрая определил такой случай. С тяжёлым ранением ноги он был эвакуирован в Харьков, и когда смог самостоятельно держаться на костылях, стал выходить на прогулки. На руинах 232 Золотые огни Станислава Ростоцкого Один чешский режиссёр сказал о фильме С. Ростоцкого «Майские звёзды»: «Эта картина снята очень просто – сердцем». Высказывание можно отнести ко всему творчеству одного из наших самых любимых советских кинорежиссёров, за четыре десятилетия работы оставившего нам ряд кинолент, занявших неотменимое место не только в сознании, но и, что немаловажно, в сердцах миллионов наших соотечественников. Фильмы Станислава Ростоцкого были и остаются частью той кроветворной системы, что сделала нас единым народом. Мастер снял 15 полнометражных лент, и почти каждая из них становилась в фокус общественных чувств, задевала практически каждого советского человека, поскольку и в постановке социальных проблем Ростоцкий видел не безликие массы, а живые души. Трижды его картины признавались читателями журнала «Советский экран» лучшими по итогам года. Режиссёрское призвание сказалось очень рано: уже в тринадцать лет в киногруппе Дворца пионеров Стасик Ростоцкий поставил «Тома Сойера». И – будучи школьником – снимался в незавершённом фильме Сергея Эйзенштейна «Бежин луг» (1936). Но тогда бы никто не взялся пророчить, что мальчик вырастет в крупнейшего кинорежиссёра, лауреата Государственных и Ленинской премий (1970, 1975, 1980), народного артиста СССР (1974), который объездит с фильмами 56 стран, что его картины будут дважды выдвигаться на знаменитую американскую премию «Оскар» среди лучших лент мира. Не преувеличивая эту награду, согласимся, что она обращает (во времена Ростоцкого – в большей мере) внимание мировой общественности на отмеченные ею произведения и труды. В ряду советских игровых картин, награждённых «Оскаром», таких как «Война и мир» (в 1968), «Дерсу Узала» (в 1976), «Москва слезам не верит» (в 1981), «Утомлённые солнцем» (в 1995), по праву могли бы стоять и два прошедших в финал фильма Ростоцкого – «...А зори здесь тихие» (в 1973) и «Белый Бим Чёрное ухо» (в 1979). В 1978 г. в журнале «Искусство кино» Ростоцкий отчасти сформулировал своё творческое кредо: «Все знают: повседневная буднич237 ная наша жизнь рождает каждый день примеры величия человеческого духа, могущества человеческих свершений, а отражение этого могущества на экране всё задерживается. ... Нам нужен живой человек на экране, а не ходячее сборище прописных истин и благочестивого поведения. ... Нужно открывать новые пласты жизни и не просто останавливаться в изумлении перед гигантскими плотинами и мощными стройками, а никогда не забывать, что всё это появляется и существует только благодаря человеческим рукам, только благодаря тому, что кто-то подчиняет свою жизнь исполнению долга, кто-то, не жалея себя, отдаёт себя людям, получая в ответ благодарность следующих за ним поколений». * * * Даже странно, что его дипломный фильм «Пути-дороги» (1952) был запрещён цензурой. А ведь Ростоцкий окончил во ВГИКе мастерскую Эйзенштейна и Козинцева! И вторая лента, хотя и понравилась Н. Хрущёву, попала под запрет  – «Земля и люди» (1955), по сатирическим рассказам Гавриила Троепольского. Ростоцкий, при кажущейся внешней мягкости, был человеком крепчайшего внутреннего стержня, снимать что-то противное его убеждениям ни за что не стал бы. Он потом говорил, к тому же: «Но тогда были такие гонорары, что я мог написать сценарий научно-популярного фильма “Квадратно-гнездовая сеялка СШ-6” или “Головное сооружение туркменского канала” и купить автомобиль. Кроме того, у меня была ещё военная пенсия, так что с голоду бы не умер». Фильм «Дело было в Пенькове» (1958, по прозе Сергея Антонова) не был дебютным, однако это первая картина Ростоцкого, ставшая всенародно любимой. И Вячеслав Тихонов, уже известный по «Молодой гвардии» Сергея Герасимова (1948), посадский выходец с врождённым аристократическим лицом, сыгравший здесь тракториста Матвея, доверительно поющего под гармошку, с этим фильмом укоренился в сердцах советских зрителей. Чтобы уже никогда их не покидать. Потом он запомнится в «Майских звёздах» (1959) и «На семи ветрах» (1962), однако более всего памятны зрителям его главные роли в двух других шедеврах Ростоцкого – «Доживём до понедельника» (1968), а также 238 Пётр Тодоровский: «Про Великую Отечественную ещё не всё сказано» О чём бы ни говорил в кино Тодоровский-старший, он всегда вёл речь о Великой Отечественной войне. Начиная с роли старшего лейтенанта Яковенко в фильме Марлена Хуциева «Был месяц май», продолжая его режиссёрскими авторскими фильмами «Верность», «Военно-полевой роман» и «Анкор, ещё анкор!», ставшими всенародными. Когда в 2005 г. отмечалось 80-летие режиссёра, один известный кинокритик писал: «Пётр Тодоровский сохранил репутацию хорошего человека и хорошего режиссёра, что само по себе уже редкость в творческой среде. ... Может быть, Тодоровский потому и сохранил лёгкое дыхание, что никуда особенно не спешил, не рвался вперёд прогресса. И был одним из немногих, кому в 80-х годах удалось избежать возведённого в канон пошлости так называемого “народного кино” – при том, что он действительно создавал кассовые шлягеры». Пётр Ефимович Тодоровский – известный советский и российский кинорежиссёр, кинооператор, сценарист, актёр, композитор, академик Российской академии искусств. Народный артист РСФСР, заслуженный деятель искусств УССР, лауреат кинофестивалей, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II, III и IV степеней. Но простой зритель любит его работы в кино не за звания и регалии, а за сердечное приникновение к болям и судьбам соотечественников, за приверженность русской традиции человеческого соучастия и сострадания, за способность передавать полифоническим языком киноискусства как очень тонкие личностные, так и очень сильные общественные эмоции и состояния. Тодоровский неизменно попадает в болевые точки личности и общества, в своих лучших работах достигая высот уровня шедевров отечественного киноискусства. Лучшие его фильмы зрителями благодарно к таковым и отнесены. 246 Пётр Тодоровский родился 26 августа 1925 г. Уроженец города Бобринец Кировоградской области Украины многое запомнил: «Я знаю, что значит голод. В 1932-м я выбирал из веника пупырышки, толок их с гнилой свёклой. Называлось это “матарженики”». В Советскую армию он был призван в переломном 1943-м. Биографические справочники прямо укажут на то, где формировался будущий художник как личность, и нам станет внятна причина никогда не отпускающей темы. П. Тодоровский – из огромной плеяды уязвлённых Великой войной, выживших в битвах, чтобы рассказать миру о своих чувствах, умноженных на голоса миллионов. С лета 1943 г. П. Тодоровский – курсант Саратовского военно-пехотного училища, с 1944 г. – командир минометного взвода в составе 93-го стрелкового полка 76-й стрелковой дивизии 47-й армии Первого Белорусского фронта. Он дошёл фронтовыми дорогами до Эльбы, в марте 1945-го был ранен и контужен, оглох на левое ухо, за девять месяцев участия в боевых действиях был награждён орденами Отечественной войны І и ІІ степени и медалями. После войны до 1949 г. служил офицером в военном гарнизоне под Костромой. Потом, через десятилетия, с улыбкой рассказывал: «Я делал операцию на сердце в Мюнхене. На следующий день в моей двухместной палате открывается дверь, на пороге стоит высокий, симпатичный такой мужчина. Говорит мне: “НКВД? КГБ?”. Выяснилось, что он 28 апреля 1945 г. мальчиком попал в плен. И четыре года под Ижевском отмахал в тайге. Он мне как-то показывает: “Осколок русской мины у меня прошёл вот тут”. А я говорю: “А я – миномётчик”. И мы, как дураки, смеёмся». Это удивительный комментарий, тут ухвачено очень тонкое мгновение-состояние. Примерно об этом феномене далёкого послевоенного «сближения» бывших врагов и строки одного из наших лучших поэтов фронтового поколения Александра Межирова (замечательное стихотворение «Прощание с Юшиным», 1971 г.; описывается сцена в московском ресторане): ...И шарю взглядом. Рядом, через стол, Турист немецкий «битте» произносит И по-немецки рюмку шнапса просит. 247 «Цыганочка» с выходом и светлая печаль Леонида Быкова Актер М. Ульянов писал о Леониде Быкове: «Есть люди, в которых живет солнечный свет. Природа оделила их особым даром: они ведут себя спокойно и просто, а почему-то с ними рядом тепло и светло. И нет в них, вроде, ничего особенного, и не говорят они и не делают ничего выдающегося, но какой-то внутренний свет освещает их обычные поступки. Это свет доброты. Человек, наделенный таким даром, оставляет по себе особенную, греющую тебя память. Таким был Леонид Быков. Лёня. Роста небольшого, с утиным носом, добрейшими и какими-то трагическими глазами, с удивительной мягкостью и скромностью в общении. И это не вышколенность, не лукавое желание произвести приятное впечатление. Есть и такие хитрецы. Нет, природа характера Леонида Федоровича была проста и открыта». Простые и проникновенные слова, конгениальные дарованию Леонида, нашёл коллега Ульянов, сам – выдающийся русский актер, из подлинно народных, любимых. Всенародным любимцем был и Леонид Фёдорович Быков, известный советский актер, режиссёр, сценарист, заслуженный артист РСФСР и народный артист Украинской ССР, родившийся 12 декабря 1928 г. в селе Знаменском Донецкой области и трагически погибший в автокатастрофе в Киевской области 11 апреля 1979 г. Отец и мать Л. Быкова – оба родом из этого села, прежде относившегося к Черкасской волости Изюмского уезда Харьковской губернии. Фёдор Иванович родился в 1898 г., Зинаида Панкратьевна в 1907 г., оба украинцы, согласно советским документам. Девичья фамилия Зинаиды тоже была Быкова, так бывает у односельчан. В 1929 г. родители Быкова переехали в донбасский Краматорск, где парень окончил среднюю школу № 6, там же впервые вышел на сцену местного ДК. Во время Великой Отечественной войны вместе с семьёй находился в эвакуации в Барнауле. Свою первую кинороль сыграл в 1952 г. в фильме «Судьба Марины». Затем ярко проявился в 253 роли Пети Мокина в фильме «Укротительница тигров». А в 1955 г. уже получил главную роль в фильме «Максим Перепелица». Он полюбился зрителям с первых же ролей в кино. Среди лучших работ Быкова в кинематографе справедливо отмечают роль Богатырёва («Дорогой мой человек», 1958), Акишина («Добровольцы», 1958), Алёшки («Алёшкина любовь», 1960), Гаркуши («На семи ветрах», 1962). Оказывается, Э. Рязанов приглашал Л. Быкова на роль Деточкина в ленту «Берегись автомобиля», но актер после первой же пробы от роли отказался. И главную роль в фильме «Шинель», по Гоголю, у А. Баталова сыграл другой Быков – Ролан, поскольку Леонида не отпустили из Харькова на съёмки. Последние его работы, особенно «В бой идут одни “старики”» (и в меньшей мере «Аты-баты, шли солдаты»), конечно, умножили популярность, которая не ослабевает и после кончины актёра. * * * Ульянов продолжил воспоминание: «…В нашей молодой и угловато-острой группе Лёня занимал какое-то своё, никак им не защищаемое, но только ему принадлежавшее место. Природная интеллигентность, вежливость, уважительность, что ли, сквозили во всех его словах, рассказах, беседах. Эта обаятельнейшая человеческая черта освещала и его актёрские работы. Его герой, комсомолец-доброволец Акишин, – смешной, добрый и очень чистый человек. “Негероичный” с виду, может быть, излишне мягкий, в трагическую минуту гибели подлодки, на которой служил, он проявляет поразительное мужество. Таким играл его Быков... Полно, играл ли? Просто был им в предполагаемых обстоятельствах, подарив ему свой светлый характер. “Добровольцы” – единственный фильм, где мы играли вместе. Такова уж наша актёрская судьба. Я даже всех его фильмов не видел. Но посмотрев картину «В бой идут одни “старики”», искренне-горячо порадовался успеху в ней Быкова. Что-то было в этом фильме певуче-украинское и нежно-наивное. Что-то звучало в нём отголоском, эхом от “Добровольцев” – та же распахнутость, романтика, песенность. Но главное и самое прелестное в фильме – образ, созданный Леонидом Быковым с такой влюблённостью, с такой душевной щедростью! Он будто 254 Человек, которому было «Обидно за державу» Про актёра Луспекаева Значимым месяцем в жизни Заслуженного артиста РСФСР Павла Борисовича Луспекаева, оставшегося в памяти миллионов отечественных телезрителей таможенником Пашей Верещагиным из популярной киноленты «Белое солнце пустыни», стал апрель. 20 апреля 1927 г. в Луганске он родился, в начале апреля 1970-го вышел в прокат всенародно прославивший его фильм, а 17 апреля того же года, за три дня до 43-летия актер скончался от разрыва сердечной аорты – в Москве, в гостинице «Минск». Хочется воскликнуть: «Такой молодой!» Кажется, что экранные образы его, хоть и страстны и разгульны, выглядят зрелыми и умудрёнными. Быть может, в подобном восприятии помогают его содержательные, неизменно грустные и глубокие глаза, в которых словно теплится предвосхищение раннего ухода из жизни. А играл он, как жил: сильных, азартных и искренних, которым море по колено. Экранный Луспекаев памятен и как Косталмед, учитель физкультуры в фильме «Республика ШКИД», и как помещик Ноздрёв в телевизионном спектакле «Мёртвые души», и как Макар Нагульнов в пьесе «Поднятая целина». О луспекаевском Нагульнове режиссер В. Мотыль писал: «Казалось, что этот человек заполнял собой и сцену, и зрительный зал. Темперамент Луспекаева проявляется даже в паузе с такой силой, что зал разражается овацией». А роль шкидовского физрука Косталмеда изначально планировалась режиссером вдвое большей, но Луспекаеву в период съёмок ампутировали часть стопы. Болезнь, истоки которой – в снегах Великой Отечественной войны, всё время настигала его и, в конце концов, одолела. Он умер от «критической ишемии нижних конечностей». Атеросклероз поразил сначала сосуды ног, в «Белом солнце пустыни» Луспекаев снимался уже инвалидом – в конце 1960-х ему наполовину 262 ампутировали ступни. Это было следствием обморожений и ранений  – выпускник Луганского ремесленного училища Павел Луспекаев с пятнадцати лет был разведчиком-партизаном, в одном из рейдов ему пришлось четыре часа пролежать в снегу. Биография актёра гласит: в 1943 г. он неоднократно участвовал в боевых операциях в составе партизанской разведгруппы («опергруппа 00134»). Во время одного из боёв был тяжело ранен в руку разрывной пулей, раздробило локтевой сустав. В саратовском военном госпитале его готовили к ампутации руки, однако «немыслимым усилием воли юноша выплыл из беспамятства и не позволил хирургу дотронуться до своей руки, пока тот не поклялся попробовать обойтись без ампутации». Вот это точно про него: немыслимым усилием воли! Он и существовал – словно наперекор жизни, её страстным волнам, то и дело захлёстывавшим его. А бури, которые бурлили в нём, наверное, во многом являлись следствием его огненного внутреннего кровяного замеса: отец его, мясник Багдасар Гукасович Луспекаев, был родом из нахичеванских армян (из села Большие Салы), мать Серафима Авраамовна, в девичестве Ковалёва, – из донских казачек. Очень любил петь под гитару, особенно «Степь да степь кругом». Известно, что он много пил. Однако, странное дело, пьяным этого человека не видели. Он часто повторял, что «роль должна “личить”, то есть быть к лицу». В самом деле, несмотря на то, что его собственные роли в кино были эпизодическими, он всё-таки запоминался. В картинах «Тайна двух океанов», «Залп “Авроры”«, «Иду на грозу», «Три толстяка», «Нос», «Её имя Весна», «Завтра, третьего апреля», «Поезд милосердия», «Балтийское небо», «Рокировка в длинную сторону». Уже через год после войны, «худой и длинный, с сильным южным акцентом и руками, покрытыми наколками» (которые пришлось в муках выводить), он поступал в Щепкинское театральное училище и, с блеском пройдя тур по актёрскому мастерству, на сочинении сдал чистый лист и, разумеется, получил «неуд». Глава приёмной комиссии К. Зубов тогда сказал экзаменатору: «Делайте что хотите – я его всё равно возьму». Роль военного моряка Бакланова в пьесе А. Крона «Второе дыхание» принесла актёру зачисление на высшую ставку в Театре имени 263 Людмила Гурченко: «Не называйте меня великой и прекрасной» Сорок лет она не была в родном Харькове. К её прибытию городской голова взял с собой несколько буханок тёплого чёрного хлеба. Актриса вышла из вагона, мэр протянул ей хлеб, она прижалась к буханке щекой, отломила кусочек, понюхала и отправила в рот. А потом сказала: «Вот это аромат! Куда там Диору...» Народная артистка СССР Людмила Гурченко сыграла 96 ролей в кино, выпустила 11 музыкальных дисков и шесть пластинок, написала несколько автобиографических книг. Она не любила славословного пафоса в свой адрес, просила корреспондентов не называть её в статьях «великой», «прекрасной», «любимой миллионами», «заслуженной», «необыкновенной». Даже гражданская панихида по её кончине была отменена по просьбе супруга. С Людмилой Марковной можно согласиться, однако невозможно отрицать объективное: она действительно была любима миллионами и, безусловно, была необыкновенной личностью, пережившей, по её же словам, «самые горькие и безотрадные стороны жизни», «безденежье и нищету», а порой и «суицидные вещи». И зрители, влюбившиеся в Гурченко молодую и порхавшую, окончательно сердцами прикипели к ней после её глубоких драматических ролей, сыгранных в отечественных киношедеврах «Пять вечеров», «Двадцать дней без войны», «Полёты во сне и наяву» и других. Н. Михалков, снявший Л. Гурченко в своей выдающейся картине «Пять вечеров», игравший с ней в фильме «Сибириада», сказал проникновенные слова по её кончине: «Ушла эпоха. Ушла актриса... Даже не актриса – великая личность. Совершенно органичная во всём том, что она делала, и в том, как она жила. В этом смысле она похожа на Мордюкову – это такие две глыбы. ...Она взлетала и парила – и это было великолепное зрелище. ... Партнёршей Люся была дивной... Она умоля267 ла, чтобы съёмки не начинали с утра. Как она сама говорила, “я утром «полуурод», вечером – богиня”. Но у нас были съёмки утром, поэтому “полууродом” она приходила на грим, а уже через час была на площадке. У неё была совершенно потрясающая энергетика – вот вроде так скромно приходит на площадку, а сразу занимает центральное место, и все смотрят только на неё». Яркая, искромётная, симпатичная, очень подвижная – танцующая и поющая – она сверкнула в рязановской «Карнавальной ночи» (1956) в главной роли, Леночки Крыловой, исполнив весьма непритязательную песенку «Пять минут», феноменально поющуюся после этого уже более полувека. Фильм стал тогда лидером отечественного кинопроката – 48,64 млн проданных билетов. Популярность и цитируемость этой ленты непостижима и невероятна. Настолько, что через полвека Гурченко приведётся сняться в эпизодической роли в своеобразном новогоднем римейке «Карнавальная ночь-2, или Пятьдесят лет спустя». Когда, увы, настанут окончательные «времена римейков». В 1958 г. актриса сыграла специально под неё написанную роль Тани Федосовой в музыкальной комедии «Девушка с гитарой» (реж. А. Файнциммер), конечно же, попавшей в фокус общественного внимания, однако, хотя и сценаристы были те же – Б. Ласкин и В. Поляков, резонанс был уже не тот, что у «карнавальной» роли Гурченко. Закрепившийся в сознании зрителей и киношников стереотип образа Гурченко – «только пляска и пение» – прозорливо постарался сломать известный скульптор и кинематографист И. Кавалеридзе, у которого в фильме «Гулящая» (1961), по мотивам романа Панаса Мырного, актриса сыграла главную роль. 74-летний Кавалеридзе, несмотря на неудачность экранизации, в сущности, открыл глубинный драматический талант Гурченко, который в полноте раскроется намного позже. Она сама говорила о себе, вспоминая непростое былое: «...Ни квартиры, ни прописки, ни денег – одна слава и популярность! За годы, пока я не снималась, было всякое. Ролей в кино не предлагали, зато у меня были столовые, шахты, тюрьмы. Камни в спину швыряли, но папа говорил: “Если плюют тебе в спину, значит, ты идёшь вперёд!”» Она-то поначалу снималась – в фильмах «Балтийское небо» (1961), «Рабочий посёлок» (1966), военной драме «Роман и Франческа» (1960), 268 Об авторе Станислав Александрович Минаков – поэт, переводчик, эссеист, прозаик, публицист, очеркист. Родился 22 августа 1959 г. в Харькове. Закончил в Белгороде с отличием восемь классов школы № 19 и Белгородский индустриальный техникум (1978), а в 1983 г. – радиотехнический факультет Харьковского института радиоэлектроники (ныне ХНУРЭ). Автор книг стихов, прозы, публицистики. Автор-составитель энциклопедии «Храмы России» (М.: ЭКСМО, 2008, 2010, 2012), а также альбомов «Храмы великой России» (М.: ЭКСМО, 2010), «Святыни великой России» (М.: ЭКСМО, 2011) и других книг. Публиковался в журналах, альманахах, антологиях, хрестоматиях, сборниках многих стран. Стихи переведены на разные языки. Член Национального союза писателей Украины (принят в 1994, исключен по политическим мотивам в 2014), Русского ПЕН-клуба (2003), Союза писателей России (2006). Лауреат Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских (Киев–Москва, 2008), Всероссийской им. братьев Киреевских (2009), Харьковской муниципальной им. Б. Слуцкого (1998), «Народное признание» (2005), удостоен «Золотого диплома» Международного форума славянских искусств «Золотой витязь» (Москва, 2012), Золотой медали «Василий Шукшин» (2014). Выступает в печати и как журналист. Автор сотен публикаций на сайтах «Столетие», «Православие», «Русская народная линия», «Русское воскресение», «Одна Родина», «Камертон» и других – на темы Православия, культуры, актуальной политики. С 2014 г. снова живёт в Белгороде. Cтраница в Wikipedia: http://ru.wikipedia.org/wiki/Минаков,_Станислав_Александрович 275 Содержание «Споёмте, друзья, ведь завтра в поход…». От автора . . . . . . . . . . . 5 I глава Вино с печалью пополам. О стихотворении-песне М. Исаковского «Враги сожгли родную хату» . . . . . . . . . . . . . 9 «Что ты заводишь песню военну…». Образ снегиря в русской поэзии — от Державина до наших дней . . . . . . . . . . . . . . . . . . 23 «Когда мы были на войне». О стихотворении Д. Самойлова, ставшем народной песней . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 40 «Про солдата-пехотинца вспомяните как-нибудь…» Ещё раз о «Волховской застольной» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 55 «Я ветвь меньшая от ствола России…» Об Арсении Тарковском .63 «На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы…». О Семёне Гудзенко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 71 Красный сон Григория Поженяна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 80 Юрий Левитанский: «Я прочно впаян в этот лёд». . . . . . . . . . . . . . 88 Борис Слуцкий: . . . . . . . . . . . . . . 97 «Покуда над стихами плачут…» Ярослав Смеляков: . . . . . . . 105 «Чугунный голос, нежный голос мой» Борис Чичибабин: «Я на землю упал с неведомой звезды…» . . . . . 124 «И мы эту песню запели, и вторят нам птицы вдали…». Нарочитые записки о поэте-песеннике М. Матусовском . . . . . . . . . . 132 Место для Расула. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 144 О песне «Журавли» «Помашу я рукой тебе издали...». На 100-летие поэта Алексея Фатьянова. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148 II глава Настоящий Быков. О прозаике Василе Быкове . . . . . . . . . . . . . . . . . 158 Незнаменитый прозаик Константин Воробьёв . . . . . . . . . . . . . . . . . 164 Шлемоносец Носов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 172 276