Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
АФР И К А НС К А Я К Н И ГА • • • Александр Стесин АФРИКА НСКАЯ К Н И ГА Н О В О Е Л И Т Е РАТ У Р Н О Е О Б О З Р Е Н И Е МОСКВА 2020 УДК 821.161.1.09 ББК 83.3(2Рос=Рус)6 С79 Стесин, А. С79 Африканская книга / Александр Стесин. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 736 с. ISBN 978-5-4448-1181-8 Для русского читателя Африка — до сих пор terra incognita. Ее разнообразной географии соответствует изобилие самобытных и абсолютно не похожих одна на другую культур. Александр Стесин — писатель, поэт и врач — уже много лет проводит в поездках по этому еще не до конца изученному континенту, погружаясь в его быт и историю. Он лечит тиф в пустыне и малярию в джунглях, изучает языки суахили и чви, собирает маслята на Мадагаскаре, сравнивает кухни Сенегала и Сомали, переводит здешних классиков и современных авторов. Перед нами новый для русской литературы тип африканского текста: через сто лет после путешествий Н. Гумилева Стесин оказывается посредником между культурами, расколдовывает давно сложившиеся стереотипы о континенте, которому, возможно, предстоит определять будущее. УДК 821.161.1.09 ББК 83.3(2Рос=Рус)6 © А. Стесин, 2020 © Д. Вяткин, дизайн обложки, 2020 © ООО «Новое литературное обозрение», 2020 Вернись и возьми Obosomakotere nam brebre Obeko aburokyire1. Из текстов «Говорящего барабана» Часть I. Бриджпорт 1. «Чужестранец подобен ребенку: все замечает и мало что понимает», — гласит африканская пословица. Весь первый месяц я работал в дневную смену, понемногу приглядываясь и привыкая к новой жизни. Благотворительный госпиталь Сент-Винсент, находившийся среди развалин и трущоб городского гетто, выглядел на удивление ухоженным. В просторном вестибюле стояло механическое пианино, которое одаривало дневных посетителей ностальгическим попурри. В больничном ларьке продавались открытки и плюшевые игрушки — на случай, если кто пришел навестить больного с пустыми руками. На втором этаже располагались конференц-зал и небольшая библиотека. По утрам из репродуктора доносился умиротворяющий голос штатного священника. Голос обращался к пациентам и работникам госпиталя, наставляя их проповедью или вдохновляя молитвой. Сам священник, оказавшийся долговязым человеком с волосами, глазами и кожей одного и того же пепельного оттенка, в белом халате поверх рясы, появлялся, точно по мановению волшебной палочки, всякий раз, когда дело доходило до сердечно-легочной реанимации. Раз за 1 Как устал наш хамелеон, / Все стремится за море он (ашанти-чви). Переводы с других языков далее в повести оговариваются особо. 7 ВЕРНИСЬ И ВОЗЬМИ разом, приступая к грудным компрессиям под писк мониторов и перепалку медсестер, я видел его осанистую фигуру, ждущую в дверях палаты с готовностью в любую минуту прочитать молитву за упокой. «И вы здесь, отец Дэн?» — «Да вот пришел подстраховать…» Полгода назад я подал документы в одну из международных организаций, занимающихся медицинской благотворительностью, получил назначение в Гану, но в последний момент поездка сорвалась. И вот теперь, подписав годичный контракт с католическим госпиталем, обслуживающим городок под названием Бриджпорт в ста милях от Нью-Йорка, неожиданно оказался в той самой Гане. О том, что это Гана, я узнал на собеседовании с возглавлявшей приемную комиссию Викторией Апалоо. Выслушав мое старательное бормотание о «Врачах без границ», о давнем увлечении культурой ашанти и еще бог знает о чем, Апалоо одобрительно кивнула. «Можешь считать, что тебе повезло. У нас в больнице работает много врачей из Африки, причем большинство — как раз из Ганы. Тут, можно сказать, центр ганской диаспоры, я другого такого места в Америке и не знаю. Так что у тебя будет возможность подготовиться: выучить язык и вообще… А через год, если захочешь, мы тебе и без Красного Креста запросто подыщем работу в Аккре или в Кумаси». Ганцы составляли примерно половину ординаторского коллектива. Вторая половина делилась на африканских соседей (Нигерия, Гамбия, Камерун), представителей Индийского субконтинента и остальных. Доктор Виктория Апалоо, дочь верховного судьи Республики Гана, заведовала ординаторской программой, а ее муж, Кофи Аппия Пэппим, — отделением реаниматологии и интенсивной терапии. Они и организовали здесь «ганский филиал», несмотря на приглушенные протесты старорежимных коллег, через не могу усвоивших азы политкорректности. По слухам, один из потесненных зубров все же 8 ВЕРНИСЬ И ВОЗЬМИ не удержался и за несколько дней до ухода на пенсию выразил свои мысли на закрытом собрании: «С тех пор как эти двое захватили власть, наша ординатура год от года становится все чернее и чернее». Пэппим славился фотографической памятью и невероятной способностью производить любые арифметические подсчеты в уме со скоростью калькулятора. Раз в неделю он проводил семинары по реаниматологии. Его лекции, которые посещали и конспектировали даже седовласые светила, были отшлифованы не хуже, чем текст из учебника. При этом было известно, что Пэппим никогда не готовится заранее и не повторяет одну и ту же лекцию дважды. Единственным, что повторялось из раза в раз, было короткое лирическое отступление, история под занавес о человеке, некогда преподававшем Пэппиму реаниматологию в Гане. «Этот человек любил делать трехчасовые доклады, — рассказывал Пэппим, — и, переходя к следующему пункту, всегда говорил ну, и в заключение…, и все вздыхали с облегчением, пока наконец не поняли, что и в заключение у него — просто вводная фраза… Итак, в заключение…» В местной ганской общине Пэппима любили единогласно и столь же единогласно жалели о том, что он выбрал в жены представительницу племени эвэ. Говорили, что женщины эвэ известны своей авторитарностью, так что Пэппиму волей-неволей приходится подчиняться Апалоо — как дома, так и в больнице. Сам он принадлежал к племени ашанти и, как многие ашанти, обладал благородной внешностью. Его вполне можно было бы представить в роли вождя или честного политика на обложке журнала «Тайм» («Человек года»). Да и пестуемый им образ африканского мужа (в обоих значениях слова) был под стать: приветливость и мягкость в обращении, сочетающаяся с внутренней жесткостью, консервативность взглядов, абсолютная серьезность отношения к семье и работе, точное знание, как надо и как не надо. 9 ЧАС ТЬ I. БРИДЖПОР Т На фоне отпугивающей безупречности мужа импульсивная и суетливая Апалоо вызывала скорее симпатию. Даже в ее так называемой авторитарности было что-то располагающее. В больнице она имела власть, но популярностью не пользовалась, о чем и сама говорила во всеуслышание. Вообще говорила все, что думает, — часто на повышенных тонах. Мне нравился ее африканский акцент, гласные, растягиваемые таким образом, что кажется, человек всегда говорит с улыбкой, даже когда ругается. Замечательные фонетические ошибки — почти что оговорки по Фрейду: в словосочетании antisecretory medications1 вместо antisecretory звучало anti-secretary2, а слово therapist3 она произносила так, что слышалось the rapist4. Во время утренних пятиминуток Пэппим слушал отчеты ординаторов, одновременно читая новости с веб- сайта «Гана-ньюз». Казалось, он вообще не слушает, но стоило ординатору ляпнуть что-нибудь не то, как Пэппим тут же начинал отчаянно мотать головой: «Все неправильно, все неправильно. Разве это респираторный алкалоз? Перепроверь, пожалуйста, по формуле Винтерса». Под его руководством в отделении реаниматологии не допускалось ошибок, не было сбоев. Даже Смерть работала по строгому расписанию, дожидаясь ночной смены, когда рядом не окажется никого, кроме дежурного ординатора и вездесущего отца Дэна. К. М., 53 года. Кардиомиопатия и застойная сердечная недостаточность, болезненное ожирение и диабет, гипертензия воротной вены, почечная болезнь в последней стадии… Перечень его диагнозов тянется, как железнодорожный состав, чьи вагоны невозможно пересчитать, не сбившись со счету. В больницу он попадает не реже чем раз в три недели. Лучшее, что мы можем предложить ему, — это 1 Противосекреторные препараты (англ.). 2 Против секретарши (англ.). 3 Терапевт (англ.). 4 Насильник (англ.). 10 ВЕРНИСЬ И ВОЗЬМИ паллиативная помощь. Одышливый и отечный, он лежит на животе и, вскинув брови, доверчиво смотрит на интерна. Миссис М., не менее отечная и одышливая, сидит у изголовья, сосредоточенно поглощая журнальные сплетни. «На что жалуетесь?» Приподнявшись на локтях, М. со знанием дела просит повысить ему дозу мочегонного и выписать справку — «для работы». Глядя на него, невозможно поверить, что он в состоянии справляться с какой бы то ни было работой. «А кем вы работаете?» — «Охранником». Молодые врачи в Сент-Винсенте, как и везде, спешили на работу ни свет ни заря в отутюженных белых халатах, вкалывали по восемьдесят часов в неделю, набрасывались на залежавшуюся бесплатную пиццу, заводили романы с медсестрами, поносили начальство и пациентов, варились в собственном соку. Пожилые врачи ходили без халатов, отечески похлопывали по плечу молодых, никогда не помня, как их зовут, внушали доверие пациентам, гоняли накатанный репертуар прибауток и любимых случаев из практики, неусыпно следили за новостями биржи, отставали от времени. Пациенты, в большинстве своем не имевшие медицинских страховок и потому поступавшие с обострениями уже давно перешедших в хроническую стадию заболеваний, задерживались и возвращались, привыкали к постельному режиму и больничной пище, готовились к худшему и, выходя на непродолжительные прогулки в сопровождении сиделок, с рассеянным удивлением оглядывались на механическое пианино. «В общем, Сент-Винсент — неплохое местечко, только сегрегации многовато», — резюмировал нигериец Энтони Пол Оникепе. Худощавый парень с близоруким прищуром и аккуратной козлиной бородкой, он почему-то напоминал мне молодого Чехова с хрестоматийных фотографий (если Чехова представить нигерийцем). Даже круглые очки, которые он то и дело прикладывал к переносице не надевая, походили на чеховское пенсне. А может быть, он просто ассоциировался у меня с Чеховым из-за своего имени: Энтони Пол. Во всяком случае, пьес Часть II. Эльмина 1. — American? Красный Крест? Нет? Все равно аквааба, мы тебя ждали, — тараторит фельдшер, уступая мне место. — Видел толпу пациентов в приемной? Все эти люди ждут тебя!.. Ну, до завтра. — И, перекинув халат через спинку стула, направляется к выходу. — Но мне никто так и не объяснил толком, что к чему… — А чего объяснять-то? — Фельдшер оборачивается в дверях, делает суровое лицо. — Есть лекарство от марлялии1, есть амоксицир-лин. Что еще? Больных будешь вызывать вот по этому списку. Ничего сложного! В этот момент из-за спины фельдшера, в узком проеме между косяком и дверью, появляется миниатюрная женщина с тремя детьми. Женщина явно рассчитывает прошмыгнуть в кабинет мимо фельдшера, но тот резко подается вбок и, прижав ее всем своим весом, рявкает себе под мышку: — Хван на афрэ уо? Оби афрэ уо?2 — Докета на уафрэ…3 — Докета дье, нэни абрэ. Кочвен коси сэ эбефрэ уо, уэй?4 — Дээби, ме сеэсеи хо5, — вмешиваюсь я. Фельдшер удивленно оглядывает меня и, сердито причмокнув, вваливается обратно в кабинет — видимо, решив, что, хотя сложного ничего и нет, оставлять меня без присмотра все же не стоит. Заняв свое прежнее место (для меня нашелся другой стул), фельдшер небрежно машет 1 Ганцы часто путают «р» и «л» в английских словах, так как в аканских языках звук «л» практически отсутствует. 2 Кто тебя вызывал? Тебя кто-нибудь вызывал? 3 Доктор вызывал… 4 Доктор занят. Иди и жди, когда тебя вызовут, поняла? 5 Нет, я готов. 54 ВЕРНИСЬ И ВОЗЬМИ пациентке, которая, впрочем, и без его команды уже переступила через порог и теперь — за неимением третьего стула — переминается у входа, окруженная голопузым выводком. — OК, бра, шеше бээби атена асэ. Уамманье?1 Женщина подталкивает к «следовательскому» столу свой детсад: речь пойдет не о ней, а о них. Сама же заходит с другой стороны и, наклонившись, пускается в объяснения — скороговоркой и шепотом. Здесь так принято. О симптомах болезни, даже если это — обычный насморк, пациент сообщает врачу на ухо. Даже если рядом нет никого, кто бы мог (а уж тем более захотел) подслушать. …То же самое торопливое бормотание я услышу два дня спустя, когда, гуляя по городу после окончания работы, встречу ее на улице. «Тсс… Тсс… Мистер… Уокае ме анаа?»2 Я рад встрече: как-никак она — моя первая пациентка в Эльмине. Вернее, не она, а ее двухлетний Айзек, которому я с торжественным видом выписывал рецепт на таблетки от малярии. Теперь Айзек спит в цветистом платке у нее на спине, а еще двое — мальчик и девочка — шлепают рядом. И теперь, следуя за мной по всему городу, она будет повторять одно и то же — сначала весело, потом все более уныло и неотвязно, в то время как я буду улыбчиво делать вид, что не понимаю, хотя что уж тут непонятного: Айзек три дня ничего не ел, эком дэ но паа3, вот она и просит мистера помочь, предлагая взамен «услуги»… Но я буду цепляться за свое непонимание, буду врать себе, пока наконец не сдамся и не попытаюсь откупиться от стыда несколькими купюрами. Но, получив деньги, она не исчезнет, а наоборот — еще настойчивей станет тянуть меня куда-то домой, где ждут обещанные услуги. И тогда я шарахнусь от нее: «Дээби, дээби, менхийя…»4 — и внезапно проснувшийся Айзек дернется от мушиного укуса, чудом удержавшись в наспинной люльке. Клиника, где я оказался в качестве врача без границ, находилась по адресу Трансафриканская магистраль, 1 ОК, заходи, найди себе, где сесть. На что жалуешься? 2 Ты меня помнишь? 3 Он очень голоден. 4 Нет, нет, мне это не нужно… 1. Касабланка — Аккра В день, которого ждал больше года, я стою в очереди на посадку в аэропорту имени Кеннеди. Передо мной и за мной — толчея чернокожих людей двухметрового роста со шрамами на лицах и жировыми складками на загривках. Делегация из Ниамея, Республика Нигер. Оттеснив бледнолицего коротышку («Sorry, brother, sorry!»), они напирают на передние ряды, широко жестикулируют и тараторят на языке джерма. Они летят домой. Я — осуществлять свою альберт-швейцеровскую мечту, вариант эскапизма. Я лечу туда же, куда и они; но сейчас, в который раз суя руку во внутренний карман куртки, что- бы проверить, все ли на месте, я ловлю себя на том, что завидую им, потому что внезапно тоже хочу домой, не могу унять дрожь в коленках. «…Объявляется посадка на рейс авиакомпании „Аэрофлот“, следующий по маршруту Нью-Йорк—Москва…» Перед соседней дверью выстраивается очередь, бурлящая русской речью, и я мысленно шлю им дружеский привет из Ниамея. Африканская очередь продолжает расти, рассерженно виляет длинным хвостом. Я чувствую, как кто-то дышит мне в затылок, и неожиданно улавливаю обрывки телефонного разговора на знакомом мне языке (год прилежных занятий не прошел зря!). Резко обернувшись, я упираюсь в вопросительный взгляд пассажира из Ганы. — Yes? — Уо нсо вуко Нкрайн анаа?1 1 Вы тоже летите в Аккру? (ашанти-чви) Переводы с других языков далее в повести оговариваются особо. 93 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ — Чале! Вуфри хе-о? Ефрэ уо сейн?1 — Лицо ганца расплывается в улыбке. В этот момент, в окружении людей, говорящих на джерма, он готов увидеть во мне своего. Меня зовут Квабена, а его — Кофи2. В голове проносится коронная фраза из фильма «Касабланка»: «Луи, я думаю, это начало прекрасной дружбы». Самые дешевые рейсы в Западную Африку — транзитом через Марокко. Остановка в Касабланке может продлиться несколько дней, поэтому марокканские авиалинии предоставляют бесплатное проживание в гостинице при аэропорте «Мохамед V». Кофи рассказывает, что в прошлый раз в связи с нелетной погодой ему пришлось провести в этой гостинице восемь дней. — Я думал, я с ума сойду, Квабена. Каждый день, каждый день они нам обещали: завтра вылетаем. И так — всю неделю. — А на город ты хоть посмотрел? — В том-то и дело. Нас, африканцев, в город не пускают. Говорят, нужна специальная виза. Так что завтра, когда прилетим в Касабланку, ты со своим паспортом пойдешь смотреть город, а я со своим — буду тебя ждать в гостинице. Только ужин не пропусти. У них там в гостинице есть бесплатный буфет. Там все дают — и рис, и курицу. И есть можно сколько хочешь. Так что смотри не опаздывай. * * * В восемь утра мы в Касабланке. Лабиринт аэропорта полон людей, жаждущих указать новоприбывшему путь, провести — в обоих значениях слова. Не подскажете, где находится банкомат? Нет, не подскажет, но может проводить. За бакшиш, разумеется. И, получив согласие, «провожает» до банкомата, возле которого и стоял все это время, заслоняя его своим туловищем. 1 Вот это да! Откуда ты? Как тебя звать? 2 Мальчик, родившийся в пятницу. 97 2. КЕЙП-КО С Т — КУМАСИ Озираясь, я понимаю, что ошибся фильмом: это давно уже не «Касабланка», а кадры из фантасмагории Бертолуччи «Под покровом небес», где-то ближе к развязке. Но мое путешествие только начинается, и в противоположном конце зала я замечаю спасительную фигуру давешнего попутчика, ганца по имени Кофи. Он тоже замечает меня, весело машет. Узник захудалой гостиницы, он не терял времени даром и уже успел обзавестись нигерийской подругой. В Нигерии, как и в Гане, говорят по-английски; под покровом марокканских небес этого более чем достаточно для дружбы. С недоверием оглядев шатию из Французской Африки, Кофи берет меня за локоть: «Пойдем, Квабена, занимать места. Нам скоро лететь». * * * В Аккре меня обещали встретить, но с момента посадки прошло уже больше часа, а встречающих нет как нет. Все это время благородный Кофи не отходил от меня ни на шаг. «Я так скажу, Квабена, ждем еще полчаса и, если их нет, едем ко мне». Через пятнадцать минут в опустевший зал ожидания вбегает человек, размахивающий табличкой с моим именем. «Sorry, brother, sorry!» Погрузившись в миниатюрный «фольксваген», мы выезжаем из аэропорта и попадаем в мир по ту сторону Сахары, в существование которого невозможно поверить. По краям дороги пасутся козы, горят костры, бегают голые дети. Люди с корзинами на головах бросаются под колеса автомобиля в надежде продать товар. Начинай привыкать: тебе здесь жить. 2. Кейп-Кост — Кумаси За три недели до моего путешествия в Гану ординаторский коллектив Сент-Винсента мобилизовался, единодушно решив, что меня необходимо подготовить к предстоящей поездке. Главным образом подготовка состояла 98 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ в том, что мои товарищи наперебой предлагали мне разнообразные варианты туристического экстрима: «Ты ведь не только работать едешь, но и на красоты посмотреть!» Нигериец Энтони Оникепе агитировал слетать на выходные в Лагос, ганцы Осеи и Амма Овусу — в исторический город Кумаси. Мне диктовали телефоны бесконечных друзей и родственников, знакомых адвокатов и автомехаников — всех, чья помощь может понадобиться и с кем я во что бы то ни стало должен связаться сразу же по прибытии. — Мой старший брат все устроит, — уверял Энтони. — За шестьдесят баксов в день мы наймем тебе шофера и охрану. — Охрану?! — Полицейский патруль. У нас так можно: купить на день полицейского. — От кого же он меня будет защищать? От бандитов или от других полицейских? — Ну да, ну да, что-то вроде того. Короче, если купить полицейского, тебе будет проще перемещаться. Безопаснее, а главное — быстрее. — Слушай, а может, мне все-таки не стоит летать на выходные в Лагос? — О чем ты, босс? Лагос — это центр всего, оазис в пустыне! Да ты там у них в Гане со скуки помрешь, у них в столице ни одного кинотеатра нет!.. Городом без кинотеатров оказалась не Аккра, а Киншаса, столица Демократической Республики Конго, через силу поблескивающая бульваром Тридцатого Июня. Но это выяснилось потом. И уже потом, проехав врачомтуристом от Кот-д’Ивуара до Сахары, я узнал, что «оазис» — это не аберрация, не единичное явление в пространстве и времени, а африканская норма жизни. Повсеместная победа над здравым смыслом. Заброшенный футбольный стадион посреди саванны, непонятно кем и когда построенный на расстоянии ста километров от ближайшего населенного пункта. Или выступление 104 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ Раз в несколько месяцев жена Джозефа совершала набег на центральный рынок, взяв в помощники кого- нибудь из домочадцев мужского пола. Там, проворная и решительная, сновала от лотка к лотку, маневрируя в толчее людей и коробок, на ходу обмениваясь приветствиями с сотней знакомых продавцов и ткачих. Спортивное ориентирование в торговом лабиринте. Что-то в этом есть исконно африканское, родственное искусству шамана-охотника, знатока невидимых троп в непроходимых джунглях. Впрочем, это только для обруни в Африке все сводится к джунглям. Не пора ли разуть глаза: джунгли давно закончились, и теперь моему объективу одна за другой предстают достопримечательности цивилизации — королевский дворец, резиденции Яаа Асантеваа и Премпеха II. Заглядевшись на заоконные красоты, я и не заметил, как в автобусе наступила драгоценная тишина. Пассажиры спали. Еще пять минут назад их вразумлял неистовый проповедник, но теперь он и сам закемарил, откинувшись на сиденье в последнем ряду. Полуоткрытый рот, закатившиеся глаза. Протиснувшись между баулами, я дотронулся до запястья и с ужасом понял, что не ошибся: старик был мертв. 3. Кумаси Воскресным утром, в последний день 42-дневного цикла календаря ашанти, улицы Кумаси огласил рев леопарда. Можно было подумать, что показной хищник, сладко зевавший на радость посетителям городского зоопарка, усыпил бдительность стражей и вырвался из неволи. Но: «Это не зверь, это такой барабан, — успокоил Джозеф. — Ашанти изобрели его для острастки англичан, когда их войска брали наш город». Через несколько минут по главной улице, ведущей во дворец Манхийя, промчались черные «мерседесы», сопровождаемые вооруженными мотоциклетчиками: королевский кортеж. Автоматная 105 3. КУМАСИ очередь повторила предупредительный сигнал «леопарда». Сегодня — Аквезидае, публичная дворцовая церемония, венчающая окончание календарного цикла. У ворот Манхийя нас встретил человек в расписной тоге. Представился одним из вождей, живущих при дворце. «Церемония еще не началась, — сказал нанá1, — у вас есть как минимум полтора часа. Погуляйте по королевскому саду, пофотографируйте. Если хотите, я проведу вас и все расскажу». Дворцовая архитектура была выполнена в традиционном стиле ашанти: анфилада двухэтажных зданий и арок; колонны, высветленные по пояс — темный низ, светлый верх. Гуляют павлины. На одной из тропинок, огибающих сад, нас остановила беззубая старуха с тотемным посохом. Заговорила в рифму: — Мобету куайн ако Нкрайн?2 — Айн3. — Энти ме нэ мобеко4. — Мепаачэу, йенко Нкрайн коси очена анаджо5. — Ю-уу. Моджвене пэ а, ка чрэ ме. Ме нэ мобеко6. Как реагировать? В Гане встречные и поперечные всегда что-нибудь предлагают. Пойдем со мной, покажу тебе город. Приходи в гости, угощу пальмовым супом. Оставь телефон — мой приятель, у которого есть мопед, свозит тебя на Вольту. Хочешь, выйду за тебя замуж, рожу троих детей; хочешь, приеду к тебе в Америку; хочешь, пущу к себе жить… Трудно определить, когда это шутка, когда — «разводка», а когда — африканское чистосердечие. Беспроигрышная тактика иностранца — принимать любое предложение за обман. Заняв оборонительную позицию, ты не окажешься в дураках, останешься невредим. 1 Вождь. 2 Стелется ли дорога до Аккры? 3 Стелется. 4 Тогда поедемте вместе. 5 Но мы поедем в Аккру только завтра вечером. 6 Вот и хорошо. Как соберетесь, дайте мне знать, и поедем вместе. 108 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ и неожиданно рухнуло у всех на глазах в XIX веке — незадолго до вторжения белых в столицу Конфедерации Ашанти. Король Премпех I призвал жрецов истолковать предзнаменование. Предвещает ли гибель дерева скорую гибель Кумаси? Не осмеливаясь ни подтвердить, ни оспорить королевское предположение, жрецы посоветовали выбрать двух рабов донко и привязать их к шесту на окраине города. Если эти рабы умрут сразу, молвили жрецы, значит, ашанти одержат победу над белым войском. Если же будут умирать долго, значит, государству ашанти суждена погибель. «В таком случае гибель Кумаси будет возмездием за смерть, которой я предам неповинных рабов», — догадался король. «Чему быть, того не миновать», — отвечали жрецы. 4. Лагос Чинуа Ачебе, Воле Шойинка, Амос Тутуола, Даниэл Фагунва, Сиприан Эквенси, Габриэл Акара, Кристофер Окигбо, Джон Пеппер Кларк, Бен Окри, Чимаманда Нгози Адичи, Увем Акпан, Хелон Хабила, Крис Абани, Чигози Обиома, Сефи Атта, Чика Унигве… Это далеко не полный список нигерийских писателей, чьи имена известны по всему миру. Можно сказать, что современная африканская литература родом из Нигерии. Почему именно из Нигерии? Специалист-культуролог наверняка указал бы на богатый фольклор народов йоруба, игбо и хауса; на древность мистических преданий ориса, обнаруживающих на удивление много общего с индуизмом и каббалой; на традиционный театр эгунгун. Плюс — трагическое прошлое страны, история кровопролитий от колонизации до Биафры. Да и нынешняя действительность предоставляет немало материала для надсадной поэзии и суровой прозы. А может быть, дело просто в численности населения: чуть ли не каждый четвертый африканец живет в Нигерии. Много народу, вот и литераторов много. Как бы то ни было, успехи Нигерии в области изящной словесности впечатляют. 109 4. ЛАГОС Примечателен (но, возможно, не удивителен) еще и тот факт, что самая литературно одаренная из африканских стран — еще и самая бандитская. «Never trust Nigerians», — предостерегал ганский учитель Фрэнсис Обенг. Нигерию можно и нужно бояться. И уж если тебе довелось оказаться в гуще событий, где пятизвездочные отели Икойи делят жилплощадь с трухлявым самостроем на фундаменте из экскрементов, в городе, чьи кликухи — Гиди, Лас Гиди — неизменно ассоциируются с кодовым «419»1; словом, если судьба-айанмо, покорная трансцендентному богу Олодумаре, занесла тебя в Лагос-Сити, держи ухо востро, руку на пульсе, нос по ветру. И потрудись выучить хотя бы несколько ключевых выражений на местной фене. А нет — сиди и помалкивай, ибо ты — ойибо2, свежая рыбка. А свежей рыбке в Нигерии… Стоп. Во-первых, не Нигерия, а Найджа. Официальное название сойдет разве что в качестве рифмы, как в хитовой песне Уанди Коул: «We dey come from Nigeria, multiply like bacteria…»3 Итак, идиоматика пиджин. Вместо универсального «How are you?» на улицах города слышится «How now?» или «How body?». Варианты ответа: «Body fine oh», «I dey», «No skin pain», «No shaking», «Body in dey cloth». Как тело? Тело в обертке. «What did you say?» — недоумевает ойибо. «Wetin dey talk?» — в свою очередь переспрашивает местный. Открывается дверь, и по утреннему двору опрометью проносится pikin, опаздывающий в школу. Дебелая родительница желает ему счастливого пути («Go-come!»), грозится «slap dis nyash», если еще раз опоздает. И, всучив кулек с завтраком, добавляет: «Pick am carry am go». Серийные глаголы, одна из особенностей грамматики 1 Статья № 419 нигерийского УК, посвященная денежным махинациям; «419» используется как разговорный эвфемизм, означающий любого рода мошенничество, «разводку». 2 Пришелец; дословно: «человек без кожи» (йоруба). 3 Мы — из Нигерии, размножаемся как бактерии (нигерийский пиджин). 112 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ Когда все разойдутся, опустевший чоп-бар наполнится отголосками внешнего мира; невидимая жизнь мегаполиса просочится между штакетными планками и растечется по двору. Лагос — газ, заполняющий любое пространство и принимающий его форму. Преступный, коррумпированный, жесткий и в то же время приветливый, общительный, артистичный, по-африкански жизнерадостный город с шестнадцатимиллионным населением, растущим со скоростью шестьсот тысяч в год. Город и его обитатель притираются друг к другу, приспосабливаются к любым условиям, особенно в Африке, где, кажется, нет никакого контраста между расчетливостью и безрассудством, жестокостью и добродушием, легкостью и надрывом. Все существует по каким-то другим принципам, и чужестранцу-ойибо, склонному к поспешным выводам и красивым обобщениям, начинает казаться, что дело тут в широте; что у людей, живущих на экваторе, совершенно иное ощущение реальности, потому что для них никогда не наступают весна-осень, дни не становятся длиннее или короче и смерть держится на одной и той же дистанции от человека на протяжении всей его жизни. 5. Аккра Все узнавания — рынок Канешие, площадь Кваме Нкрума, арка Независимости — из окна автомобиля. За все время я так ни разу и не погулял по Аккре — за исключением фешенебельного пригорода Осу, где мы несколько раз пили пиво в ресторанчике «Асанка локалз». Да если бы и гулял, наверняка не запомнил бы, как добраться из точки А в точку Б. Но зато я до сих пор помню названия всех районов и улиц; видимо, это — оборотная сторона топографического кретинизма. Впрочем, некоторые из них запомнить совсем несложно. Например, спальный район под названием Russia, соседствующий с поселениями племени га. Для многих жителей Аккры это — единственная Russia на свете. Так некоторые уроженцы американского 113 5 . А К К РА штата Джорджия не подозревают о существовании другой Джорджии, родины Пиросмани и «Киндзмараули». После десятка безуспешных попыток объяснить свое происхождение я смирился с тем, что меня называли выходцем из местной Раши (это вызывало всеобщий хохот). Я бывал в Аккре чуть ли не каждые выходные: от «моей» деревни до столицы было около трех часов езды. Останавливался либо у родителей Наны Нкетсии, с которыми она наконец помирилась, либо у знакомого врачакардиолога по имени Квези Даква. Квези жил с младшим братом и невесткой в снимаемой в складчину землянке на окраине города. Все трое работали в Корле Бу, одном из лучших медицинских центров в Западной Африке. Медицинский институт при Корле Бу — альма-матер большинства моих ганских коллег по ординатуре в американском госпитале Сент-Винсент. Несколько лет назад весь поток выпускников под началом Виктории Апалоо и Кофи Пэппима перебазировался в штат Коннектикут, оставив Корле Бу на попечение самоотверженного семейства Даква. Из-за нехватки врачей в главном госпитале страны Квези и его домашним нередко приходилось дежурить в две смены. При этом их суммарного дохода едва хватало на квартплату. «Я уже который год уговариваю их перебраться к нам в Америку. Не хотят, и все тут!» — жаловалась Апалоо. Сам Квези жаловался разве что на недостаток медикаментов и неискоренимость африканских поверий («Моим пациентам кажется, что, если человек попал в больницу, значит, ему конец. Поэтому они никогда не обращаются за помощью вовремя, и в результате их дурацкая примета всегда сбывается…»). Разговоры о том, насколько тяжело приходится ему и его семье, моментально и безоговорочно пресекались. У них в доме говорили об американской политике, о ситуации на Ближнем Востоке, о футболе — словом, о чем угодно, кроме изнурительной неустроенности их собственной жизни. Будучи привержен ганским традициям фанатичного гостеприимства, 116 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ лодочкой. Вот и закончился мой «ганский» год. Завтра — Абиджан, оттуда — в Бамако: путешествие по Западной Африке перед возвращением в Нью-Йорк. Дальше — воспоминания. Перемалывание африканских баек в устной и письменной форме, постепенное забывание чви, периодические ночные звонки. На проводе — бриджпортский друг Коджо или медсестра Абена, работавшая со мной в Эльмине, знающая меня исключительно под именем Квабена. Через две недели Абена выходит замуж за Ато и, как только что выяснилось, меня ожидают на свадьбе в качестве свидетеля. Конечно, Абена, я приеду первым же поездом из Нью-Йорка. Мефа кетеке но бэба. Слово кетеке имеет два значения: «поезд» и «гиена». Это — один из характерных для языка чви «двойных омонимов»: с одной стороны, гудок паровоза, напоминающий вой гиены; с другой — само звучание слова ке-те-ке, передающее стук колес. Мефа кетеке но бэба. Абена готова поверить, что я не шучу. Что из Нью- Йорка в Эльмину и вправду можно добраться на поезде. Саа? Кетеке бэйн?1 За всю жизнь она ни разу не видела ни поезда, ни гиены. Самое популярное транспортное средство в Гане — маршрутка тро-тро, а самое распространенное животное — акрантие, большая тростниковая крыса, родственница дикобраза. Суп из акрантие считается здесь деликатесом. Помню, как Абена приготовила этот акранти-квайн накануне моего отъезда; он оказался одним из самых вкусных блюд, которые я пробовал в своей жизни. 6. Аккра — Абиджан Кот-д’Ивуар, он же Берег Слоновой Кости, граничит с Ганой, но попасть туда стоит немалых усилий. Пользоваться наземным транспортом не рекомендуется в связи с неспокойной ситуацией на границах. Лучше лететь, но 1 Правда? А каким поездом? 117 6 . А К К РА — А Б И Д Ж А Н и тут все непросто. Позвонив в представительство авиакомпании «Эр Ивуар», чтобы узнать расписание рейсов, я услышал приятный женский голос: «Если вас интересует статус потерянного багажа, нажмите на единицу». Меня интересует другое, но других вариантов, кажется, не предусмотрено. «…Нажмите на единицу», — повторил после паузы бархатный голос. Я послушался. «Неправильный выбор», — сообщил голос, уже мужской, и автоответчик отключился. Ничего не попишешь, надо ехать к ним в офис, который почему-то открыт исключительно по субботам, с десяти до одиннадцати утра. «Эйе Абибиман о-о»1, — развела руками Одоква. В офисе меня поприветствовала девушка приятной внешности — видимо, та самая, чей голос был записан на автоответчик. Да, конечно же, можно узнать расписание. Выкупить билет тоже можно, но не сегодня, так как у авиакомпании «Эр Ивуар» закончилась бумага и билет мой никак не распечатать… И все же в назначенный день я сел в самолет. Сдал багаж, предъявил талон, занял место. И не просто место, а рядом с африканской знаменитостью. Но это выяснилось потом, а сначала на борт взошел долговязый ивуарец, впоследствии оказавшийся малийцем, и поместил в багажное отделение предмет в чехле. Судя по форме, предмет был либо огнестрельным оружием, либо струнным инструментом. Судя по артистической внешности владельца, скорее — второе. За пять минут до его появления я и сам поместил в это отделение инструмент — приобретенную в аэропорту сувенирную домру. Ивуарец-малиец аккуратно подвинул мою музыку и положил свою рядом. Вслед за ним в узком проходе появилось еще несколько человек с музыкальной кладью. И наконец пред очи пассажиров предстала она, царица Савская. Золотой тюрбан, подведенные сурьмой глаза, гордая осанка. Меня разбирало любопытство. 1 Это Африка. 119 7. БАМА КО — Надо учиться. Скажи: «Аукá кенэ». — «Аукá кенэ». — «Торó ситэ». — «Торó ситэ». — «Ани ´ сокомá». — Знать бы еще, что все это значит… — За один урок всего не узнаешь. — Потом, — зашептал мне на ухо ивуарец-малиец, — мы тебя потом пригласим… к себе. Самолет пошел на посадку. В иллюминаторе замелькала зелень экваториальных лесов, покрывающая землю бескрайней нежностью. Бабани Конэ опустила на глаза темные очки, которые были спрятаны под тюрбаном, и откинулась в кресле. В Абиджане, уже не обруни из деревенской миссии, а просто туристы, мы перво-наперво отправились пить кофе, от которого успели отвыкнуть за время пребывания в Гане. Я вертел головой, не переставая удивляться внезапной смене декораций. И вкусу настоящего кофе, и европейскому интерьеру кофейни, и европейским же ценам. Когда-то этот город нарекли западноафриканским Парижем. Но это было давно, задолго до нынешней диктатуры и перманентного военного положения. Стены заведения украшали деревянные маски племени сенуфо вперемежку с черно-белыми фотографиями. На одной из фотографий был запечатлен пожилой полисмен с мартышкой на плече. Я вспомнил «Обезьяну» Ходасевича: «В тот день была объявлена война». Новая война в Кот-д’Ивуаре не заставила себя ждать; к декабрю миротворцы ООН уже патрулировали город. 7. Бамако «А Хампате Ба нашего вы читали?» — спрашивает полковник Майга. Амаду Хампате Ба я читал. Вернее, пробовал читать. И второго местного автора, Ямбо Уологема, тоже пробовал. Все-таки жемчужина малийской 120 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ литературы — это эпос «Сундьята», датируемый чуть ли не XIII веком. «Сундьяты» вполне достаточно. Что же касается современной литературы Мали, то ее скудость особенно наглядна в сравнении с той же Нигерией, где вот уже полвека продолжается литературный бум. Но если писать книги нигерийцам удается лучше, чем кому бы то ни было, то об успехах нигерийского кинематографа говорить не приходится: бесчисленная продукция пресловутого «Нолливуда» не тянет даже на уровень школьной самодеятельности. В Мали все наоборот. В Мали нет писателей, но лет тридцать назад здесь появилась целая плеяда талантливых кинематографистов, и с тех пор на международных кинофестивалях Африка представлена тремя соседями: Мали, Сенегал, Буркина-Фасо (единственное исключение — чадский режиссер Махамат-Салех Харун с его несомненным шедевром «Сухой сезон»). Кроме того, по всей Африке, равно как и за ее пределами, слушают удивительную малийскую и сенегальскую музыку, тогда как нигерийская музыка — это довольно однообразные афробит и хай-лайф, постепенно переродившиеся в подражание американскому ритм-энд-блюзу. Причины этого водораздела неочевидны. Может быть, дело в колониальных зонах влияния (здесь французы, а там англичане), а может, в чем-то еще. В исконном различии культур, например. Ведь основные культуры Западной Африки — это йоруба, акан и мандинг. Литературоцентричные йоруба и акан — на юге, среди экваториальных лесов. А здесь — в Мали, Сенегале, Буркина-Фасо — пески Сахеля и люди мандинг; музыка и кино; суданская архитектура. Фульбе, волоф, джерма и многие другие племена впитали культуру мандинг, став частью могущественной империи. «Да, мандинг могуществен», — соглашается полковник. Полковник Абдурахман Майга — бывший министр внутренних дел Мали; губернатор Дженне, Мопти и Сикассо; посол в Египте и Гвинее. Шестьдесят лет назад, в возрасте двадцати пяти, он стал одним из командующих 125 8. МОПТИ 8. Мопти В городе Мопти мы остановились в гостинице класса «А» — с кондиционерами и колониальным душком. В обеденный час бóи в униформе лениво прислуживали белым господам, пока чета волнистых попугаев с обрезанными до основания крыльями делала безуспешные попытки взлететь на нижнюю ветку карликовой пальмы. Это было двойное шоу. Белые господа, как под гипнозом, неотрывно глядели на мучившихся птиц и, периодически спохватываясь, прикрывали нездоровый интерес фиговым листом возмущения: что за чудовищное живодерство! Чернокожая прислуга от души веселилась, с неменьшим интересом наблюдая за реакцией белых. Прислуги было много, и у каждого здесь было свое дело: наливатель сока (но не воды), открыватель правой двери (но не левой)… Разделение труда в этой гостинице было доведено до абсурда. Вечером, добравшись до переговорного пункта, я позвонил по телефону, записанному на листке с вензелем министра Майга, и сквозь шипение и чавканье, как на граммофонной записи из шиловских архивов1, услышал угадывающуюся через слово русскую речь. — Да, Саша, привет! Отец мне уже сказал: ты в гости. Я рад, — хрипел русскоговорящий абонент с отдаленно кавказским акцентом. — Дай мне адрес отель, где вы. Я буду тридцать минут! Через полчаса у входа в гостиницу нас поприветствовал сухощавый человек с грустными глазами и хулиганской спичкой в зубах. Протянул руку: Муса Майга, для своих — Мусевич. «Поехали, ребята. Будете мои гости. Этот отель вам на хер надо!» Муса повернул ключ зажигания, и в салонных динамиках запела Алёна Апина. 1 Имеются в виду архивы аудиозаписей с голосами русских писателей и поэтов, сделанных на фонограф в начале XX века и сохраненных сотрудником Союза писателей СССР Львом Шиловым. — Примеч. ред. 126 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ — Ну, что вам сказать, — начал наш новый знакомый с какой-то чересчур знакомой интонацией. — Спасибо отцу. Если не отец, я никогда не был бы Ленинград. А Ленинград, — Муса многозначительно поднял палец, — это мое. Когда-нибудь кто-нибудь из африканских экспатов опишет от первого лица опыт чернокожих в Советской России. А пока в коллективной памяти, доставшейся по наследству от людей предыдущего поколения, всплывают разве что ключевые имена и образы-стереотипы: вездесущий Африк Симон или Нгуги ва Тхионго, фигурировавший в стенгазетных виршах в качестве рифмы для пинг-понга, пока его не заменил Кинг-Конг (тоже, в общем, африканец). Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где плохо учились и быстро спивались дети африканских царьков. И — уже в 90-е и в нулевые годы — чернокожие привратники в ресторанах или «шоколадные зайцы» шоу-бизнеса. Долгосрочные гости столицы, которых видели, но не различали, и уж точно не знали, чем они жили и что стало с ними потом. Эта история ждет своего рассказчика. А лучше — сценариста. Даром, что ли, малиец Сулейман Сиссе, чья картина «Свет» в свое время завоевала первый приз Каннского кинофестиваля, учился во ВГИКе, чуть ли не на одном курсе с Тарковским. Муса — не Сулейман Сиссе, но в тот вечер его биография, рассказанная в лицах, с хрипотцой, блатным жаргоном и уместными инъекциями русского мата, казалась готовым киносценарием, а сам он — лучшим кандидатом на главную роль. Спасибо отцу. Полковнику Армии освобождения, губернатору Мопти и Сикассо, послу и министру. Все под ним ходили, даже самые богатые и влиятельные. В те времена у него еще не было этих дурацких принципов. Мог подсадить, помочь, когда это было нужно. Один звонок решает все. А для родного сына и двух не жалко. Сына определили в школу-интернат в Алжире. С математическим уклоном (способности!). После школы вернулся 130 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ выловленной накануне из реки Нигер, и разлил по стаканам малийский чай, самый настоящий чифирь, от которого общее мироощущение сразу заметно улучшилось. И вот мы сидим за чаем и анекдотами на ночной веранде, точь-в-точь на подмосковной даче, но под другим небом, где кроны пальм в темноте похожи на тающие следы от салютных выстрелов; и гостеприимный хозяин со спичкой в зубах рассказывает нам о своих похождениях: одна из бесконечных африканских историй, чье особое очарование — в том, что ты никогда не можешь быть уверенным в их правдивости, но при этом ни на секунду не сомневаешься в искренности рассказчика. 9. По реке Нигер Адама Тангара, тридцатилетний красавец в холщовой рубахе с вышивкой у ворота, сидел вполоборота к обессилевшим от жары и диареи путешественникам, заговаривая амебную хворь экскурсоводческими байками, пока пожилой шоферюга с испитым лицом угрюмо крутил баранку раздолбанного джипа. Время от времени он обращался к Адаме на бамбара: — Яли миного бэ алоу на? — Бала спросил, не хотите ли вы пить, — переводил многоязычный Адама. Получив вежливый отказ (мы уже были научены горьким опытом употребления этой «натуральной воды» из пластмассовых пакетиков), Бала понимающе кивал или ударял себя в грудь правой рукой. В отличие от Адамы он практически не владел французским, да и вообще избегал общения, особенно в трезвом виде. Впрочем, время от времени он обретал дар речи, неожиданно выступая в роли защитника бледнолицых туристов. Так, когда по прибытии в одну из деревень к нам подскочил очередной ловец тубабов1 с протянутой рукой и приевшейся 1 Тубаб — белый человек (волоф). 131 9. ПО РЕКЕ НИГЕР скороговоркой «cadeau, cadeau, cadeau»1, Бала осадил доходягу хриплым басом: — Quel cadeau?2 — Cigarettes… — тихо уточнил проситель. — Il faut les acheter…3 — задумчиво проговорил Бала, глядя поверх своего растерявшегося визави. В дневное время он всецело отдавался работе, виртуозно маневрируя среди рытвин и барханов, а по вечерам, заглушив мотор, немедленно отправлялся к «своим», которые обнаруживались повсюду. Приняв на грудь, становился душой компании, и его внимательные глаза начинали весело слезиться. Где бы мы ни останавливались на ночлег, даже в самой отдаленной деревне, Балу тотчас принимали как почетного и долгожданного гостя. Позже выяснилось, что наш забулдыга-шофер был не просто так, а самый настоящий шаман, прошедший через все стадии посвящения в сообщество жрецов бамбара. В былые годы он месяцами скитался по саванне, днями не ел и не спал, исполняя предписанные ритуалы, проникая в иные миры путем аскезы и медитации. В стране песочных мечетей и плохо соблюдаемого сухого закона, Бала Траоре был одним из хранителей прежней веры, а молодой Адама был его учеником. Обо всем этом мы постепенно узнали от словоохотливого гида, предварявшего каждый рассказ о священных обрядах опасливой оговоркой: «Подробностей я вам рассказывать не буду, чтоб не случилось беды». Может, он и сболтнул лишнее, и проницательный Бала, хоть и не мог понимать, о чем его протеже так упоенно лопочет по-французски, сразу смекнул, в чем дело, когда в один прекрасный день рулевая ось нашего джипа разлетелась надвое во время езды и машина чудом не перевернулась, взлетев на бархан. Авария случилась по дороге 1 Подарок, подарок, подарок (фр.). 2 Какой подарок? (фр.) 3 Иди да купи… (фр.) 138 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ сидячих мест. «Бери, конечно», — пробормотал мой сосед и стал растерянно водить глазами в поисках означенного стула, чье одинокое присутствие нельзя было не заметить. Доморощенный собиратель народных мудростей, я вспомнил изречение, которое не раз слышал от ганцев: «Если у человека отнять все, к чему привыкли его глаза, он перестанет видеть». Хотя тут было скорее наоборот. 10. Тимбукту Пока неутомимый Бала возился с автомобилем, перевязывая разлетевшуюся ось баобабовым тросом, мы слонялись по поселку Бамбара, единственному населенному пункту в радиусе ста километров от Тимбукту. Саманные жилища сбились здесь в небольшие группы; каждая группа стояла тесным кругом, как будто собираясь потолковать о чем-то не касающемся посторонних. К одной из сгрудившихся хижин была прикреплена дощечка с надписью «Отель». Быстро смерив нас оценивающим взглядом, хозяин хижины залучился гостеприимством: «Вам повезло, мсье, в нашем отеле имеется свободный номер». Номер оказался земляным гротом, в глубине которого покоилась присыпанная песком циновка, а рядом — холодильник, установленный, видимо, в качестве декорации: об электричестве в поселке и не слыхали. Над входом было выцарапано «Комната № 1». — Нельзя ли взглянуть на комнату № 2? — Извините, мсье, но ее еще не построили. Может быть, вы хотели бы посидеть во дворике? У нас есть фанта. Хотите? Эй, Муса! Ибраима! Живо! Голопузые Ибраима и Муса принесли теплую фанту, и мы провели остаток дня за игрой в пробки, равно увлекательной для африканской детворы и бывших советских школьников. Адама поминутно отлучался справиться о починке и наконец появился в сопровождении Балы. «Триумф!» — объявил Адама. Колдун-триумфатор скромно улыбался; на нем была туристическая футболка 139 10. ТИМБУКТУ с торжественной надписью «I have been to Timbuktu and back». Для англичан и французов «Тимбукту» — слово- идиома, квазитопоним, эквивалентный русскому «Тьмутаракань». Тридевятое царство у черта на куличках. Край света, куда русский пастух Макар, в отличие от пастухов фульбе, никогда не гонял телят; где теряются следы средневековых экспедиций Льва Африканского. Хроники XVIII века упоминают первопроходца из Англии, потратившего полжизни на путешествие и казненного туарегами всего через несколько дней после прибытия в этот город, чье название в переводе с языка тамашек означает «место встречи у старушечьего колодца в дюнах». Первым европейцем, вернувшимся из Тимбукту, стал француз Рене Кайе, предусмотрительно изучивший Коран и принявший мусульманскую веру, дабы избежать незавидной участи английского предшественника. Это было в 1828 году. Но еще раньше, за пять столетий до европейцев, в Тимбукту побывал магрибинец Ибн Баттута, автор первого малийского травелога. «В сих диких местах, — писал магрибинец, — люд питается трупами собак и ослов, жены ходят нагими, посыпая тело песком и пеплом, а гриоты перекрикивают друг друга и не проявляют должного почтения к своему государю. Однако же есть у них и достоинства, и вот главное: честность. Путнику не надобно страшиться ни воров, ни грабителей, и случись чужестранцу умереть в этом городе, и буде даже он приговорен к смертной казни, скарб его оставят в целости и будут хранить, доколе не прибудут забрать его ближние. Ибо негры ненавидят несправедливость более, чем всякий другой народ… Когда же повстречал я здесь юношу в оковах и вопросил, не убийца ли, благоверные ответствовали, что отрок сей закован лишь затем, чтобы усерднее учил Коран…» Визит Ибн Баттуты пришелся на период расцвета: в XIV– XV веках Тимбукту по праву считался цитаделью знаний. В университете, состоявшем из трех медресе, обучалось 148 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ похищением иностранных туристов? Неужели те же самые люди? В ту ночь в Сахаре выпало несколько капель дождя, впервые за много месяцев. Спать в палатке было душно, и мы улеглись прямо на песке — под путеводным небом. В пять утра на горизонте вырисовались два силуэта, совершавшие утренний намаз. А к половине шестого моджахеды уже сидели в полном составе на почтительном расстоянии от нашего лежбища, терпеливо дожидаясь пробуждения. На индиговых платках, разостланных у их ног, лежал новый товар. 11. Бандиагара Летом 1990 года закончилось мое советское детство, а годом позже — и сам Советский Союз. Рухнула Берлинская стена, поднялся железный занавес, началась другая эпоха. И ровно в то же время на другом конце света, на гористом плато Бандиагара, к северо-западу от Верхней Вольты и южнее излучины Нигера, жители наскальной деревни Ндалу покинули свои прежние жилища, которые росли прямо из горной породы наподобие сталагмитов, и спустились в долину. Таким образом, в истории племени, никогда не слыхавшего ни о каких США и СССР, тоже наступил новый период. Правда, для них этот год не был 1991-м. Трудно определить, каким он был по счету. Не потому, что «на проклятом острове нет календаря», а потому, что догонское летоисчисление настолько сильно отличается от нашего, что формула перевода тут невозможна в принципе. Анизотропия пространства- времени — неоспоримый факт при условии, что имеется некая единая система координат, с помощью которой эту анизотропию можно показать. В случае с догонами речь идет не о математическом времени, а о сомнительной бергсоновской «длительности», с помощью которой, конечно же, ничего показать нельзя. Тем не менее лавирующий между западным временем и догонской 149 1 1 . Б А Н Д И А ГА РА длительностью Адама уверял, что переселение произошло именно в 1991 году. До этого переломного момента догоны Ндалу, как и предшествовавшее им племя пигмеев телем, селились в прямоугольных постройках, расположенных террасами в несколько ярусов на уступах Бандиагары. Издали догонская деревня, выбитая в скале, похожа на многоэтажное здание. Вступая в новую фазу жизни (то есть пройдя очередной обряд возрастной инициации), человек переселялся с одного этажа на другой — по восходящей; время текло не столько вперед, сколько вверх. Наконец, дожив до почтенной старости, он оказывался так высоко над землей, что уже едва различал очертания деревьев, растущих в долине. Верхний этаж принадлежал старцу-огону, верховному жрецу племени. Выше огона было только кладбище: захоронения совершались с помощью приводных канатов и медных шкивов, поднимавших тело усопшего в недосягаемые выси, где птичьи базары испокон веков делят жилплощадь с духами предков. В долине поселения были разбиты на небольшие квадраты, обрамленные каменной кладкой и обведенные канавами, в которые стекалась вода для орошения, поступавшая из дождевых ям-резервуаров. В целом картина деревенской жизни догонов была полной противоположностью всего, к чему я успел привыкнуть за время пребывания в Африке; первым, что бросалось здесь в глаза, были маниакальные чистота и порядок. Рядом с прямоугольными домиками-коробкáми располагались круглые амбарные постройки с коническими крышами из соломы. К амбарам были приставлены деревянные лестницы в десять ступеней с резными изображениями мифических животных на каждой ступени. Двери амбаров были украшены резными антропоморфными фигурками. Кроме того, в деревне имелась «аллея идолов». Огромные деревянные истуканы, отделанные замысловатой резьбой, стояли в три ряда лицом к посетителю. Посещать эту аллею разрешалось только членам 157 12. КИНШАСА 12. Киншаса Молодой человек в спортивном костюме расхаживает взад-вперед по пустырю, держа в руках Библию, и, слегка пританцовывая, зачитывает по слогам. Он читает себе под нос и вроде бы не нуждается в слушателях, но не проходит и трех минут, как вокруг него собирается жидкая толпа зевак. Один из присутствующих, тощий старик в банном халате, тоже начинает пританцовывать. Ритмично пошатываясь из стороны в сторону, полуприседая и колотя себя в грудь, он заводит что-то надрывное на языке лингала. Тем временем еще два участника уличного ритуала сосредоточенно ломают фанерные ящики, чтобы соорудить костер. Каждый священнодействует по-своему, не мешая и не замечая других. Но вот на другой стороне улицы завязывается драка, и все присутствующие срываются с мест, бегут что есть сил — то ли унести ноги, то ли принять участие. На бульваре 30 Июня — авария. В груде железа угадываются останки двух легковых машин. Галдящие активисты-свидетели одолевают жандарма, неторопливо составляющего протокол. Все это происходит прямо посреди проезжей части. Два потока машин объезжают ДТП с обеих сторон, не притормаживая. «Скорой помощи» нет как нет; кажется, ее никто и не ждет. Будучи африканским мегаполисом, Киншаса с избытком наделена всеми ожидаемыми атрибутами: разноцветные лачуги, горки фруктов на колченогих столиках, маршрутки с голыми по пояс «провожатыми» на подножках, оравы беспризорников и вооруженные до зубов люди в беретах, корявые вывески и нарисованные от руки рекламные плакаты, толпы горожан, привычно ждущих общественного транспорта на солнцепеке в час пик. Бульвар 30 Июня — главная улица города, окаймленная несколькими высотными зданиями и пальмовыми шпалерами. Из окон машин доносятся звуки ндомболо. Сочетание унылых многоэтажек в советском стиле и этой 158 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ беспечно-солнечной музыки почему-то кажется вполне органичным. Так же как смесь французского и лингала, на которой изъясняются местные жители: все наполовину понятно, почти постижимо. За высотным зданием «Маюмбе» начинаются жилые кварталы. Молодежь в пестрых формах орудует граблями и лопатами, жжет листья; это — салонго1, детище президента Жозефа Кабилá. Вдоль дороги тянутся зонтики и лотки. Прогнившие доски сараев, выкрашенные в голубой цвет. На покосившемся заборе выведено: «Cette parcelle n’est pas à vendre»2. Такие надписи часто встречаются там, где муниципальная администрация пытается выжить домовладельцев из их развалюх, расчищая площадку под застройку. Другая надпись: «Kin la belle, ou la poubelle?»3 «Кин» — это Киншаса, а страну с тех пор, как Кабила-старший переименовал ее из Заира в ДР Конго, в народе принято называть «Доктор Конго». На этом ласкательные обращения заканчиваются. Если приобретенный в Аккре разговорник чви изобиловал фразами вроде «Я люблю ореховый суп больше, чем суп из окры», то разговорник лингала начинается с фразы «Вы не имеете права меня задерживать». — Эй, обруни, вернешься в Гану, передай привет. Пять лет дома не был. — А как занесло в Киншасу? — По разным причинам, ндеко4. Его зовут Джоэл. Я так и не понял, кем он приходится Марии Мобуле — моей мединститутской приятельнице, несколько лет назад вернувшейся на родину и теперь пригласившей меня «провести выходные в Киншасе». Джоэл называет ее «сестра», но родственных связей между ними нет. С мужем Марии — минимум контакта, сухие 1 Субботник (лингала). 2 Этот участок не продается (фр.). 3 Кин — красавица или помойка? (фр.) 4 Брат (лингала). 162 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ 13. По реке Конго Пока Мария получала американское образование врача, ее муж Люсьен, коренной киншасец бельгийского происхождения, набирал клинический стаж в местах менее отдаленных, но и менее доступных, как это обычно бывает там, где нет дорог. В ДР Конго дорог нет, и единственный путь сообщения — река. Та самая, внушающая резонный страх каждому конголезцу. Полтора века назад по реке Конго сплавлялся первопроходец Генри Мортон Стэнли, одержимый поиском без вести пропавшего Дэвида Ливингстона. Европейская история помнит этих персонажей по приветственной реплике: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»; африканская история — по ассоциации со зверствами Леопольда II, чьи подданные проникли сюда именно благодаря топографической разведке Стэнли. Подданные Леопольда II — это предки Люсьена. Среднему конголезцу нелегко проявлять толерантность по отношению к такой родословной, даже если потомок палачей — детский врач, в совершенстве владеющий лингала. Словом, Люсьена задерживали всегда и везде. Конечно, задерживали и других, вне зависимости от цвета кожи; беспричинный арест и вымогательство — основные занятия местной полиции. Но молодого мунделе1 допрашивали с особым пристрастием. Люсьен рассказывал, что первый арест произошел в порту Кисангани (бывшего Стэнливиля), где его обвинили в незаконном сотрудничестве с какими-то иностранными организациями. В итоге пришлось дать две взятки: одну — полицейским, а другую — капитану парохода, чтобы тот повременил с отплытием, пока Люсьен откупается от жандармерии. Капитан с радостью принял подарок, обещал повременить и — выполнил данное обещание, но как-то уж слишком ревностно: рейс отложили на полторы недели. 1 Бледнолицый (лингала). 163 13. ПО РЕКЕ КОНГО В ожидании отплытия пассажиры и экипаж расположились на борту парохода, к которому привязали несколько бревенчатых плотов. На палубе расставили палатки, развели костры, и судно разом превратилось в перенаселенную плавучую деревню, где с утра до вечера блеяли козы, кудахтали куры, хныкали дети и булькали пищевые котлы. Через несколько дней здесь появилась своя парикмахерская, а вслед за ней — прачечная и трактир. Каждое утро к «деревне» подплывали шлюпки гонцов из близлежащих поселений, и на борту начиналась шумная торговля. Отрезы разноцветной ткани обменивались на ржавые швейные машинки, швейные машинки — на бритвенные принадлежности, бритвенные принадлежности — на провиант. Пахло сушеной рыбой, копченым мясом обезьяны, стиркой, испражнениями, ржавчиной и машинным маслом. Из капитанской рубки доносилась оглушительная музыка: капитан праздновал рождение дочери, появившейся на свет в одной из палубных палаток. Теперь это была ее родная деревня. После торговли шла привычная проверка документов. Отряд людей с автоматами ежедневно штурмовал никак не отплывающее судно, штрафуя и арестовывая всех, кто попадался им под руку. Конечно, этих военных тоже можно было понять: каждому из них надо было кормить семью, а солдатам в ДР Конго не платят жалованья еще со времен Патриса Лумумбы; к тому же многие из них были калеками. Жители плавучей деревни отдавали пошлину, не прекословя, но в конце концов их терпению пришел конец: «Ведь если мы простоим здесь еще неделю, они разденут нас догола!» И капитан корабля, еле очухавшийся после многодневного празднования, скомандовал отдать швартовы. Те, кто побывал в этих краях, не устают повторять сардонический афоризм: в Конго работает только река, да и та не всегда. Двадцать лет назад, на закате правления витязя в леопардовой шляпе, главная транспортная 166 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ пособием для начинающего врача. Пособие называлось «Сердце тьмы». За год работы в Мбандаке он перечитал знаменитую антиутопию Конрада рекордное количество раз, поскольку другой литературы у него с собой не было. «Столько шуму сделали вокруг этой книги, но никто не понимает, о чем она. А до меня дошло: это все о сонной болезни. Перечитай внимательно. Безумие Курца, его блуждания. Классическая симптоматика! И демоны, которые мучают главного героя, — всего-навсего трипаносомы. Это, конечно, ничего не меняет, но, когда я там в джунглях это понял, мне почему-то стало спокойней». Вернувшись в столицу, Люсьен бросил медицину и занялся бизнесом. Бережно раскладывая по полу многочисленные фотографии, сделанные во время путешествия в «сердце тьмы», он и сам походил на литературного персонажа — какого-нибудь сумасброда-ветерана, чье любимое занятие — уединенное разглядывание боевых регалий, хранящихся в несгораемом сундуке; на человека, вернувшегося из ада и не сумевшего заново привыкнуть к обычной жизни. 14. Дакар — Нью-Йорк С тех пор как я вернулся из Африки, прошло чуть меньше двух лет. По возвращении мне потребовалось хороших полгода, чтобы окончательно оправиться от всех тропических болячек, и еще дольше, чтобы почувствовать, что вернулся. Раз в пару месяцев я испытываю внезапную потребность в скомканных звуках африканской речи и пряных запахах африканской пищи. Я сажусь в метро, доезжаю до 116-й улицы. Это — Гарлем, та его часть, за которой в последние годы закрепилось название Маленький Сенегал. Если пройти несколько кварталов на восток, попадешь в Испанский Гарлем, где селятся выходцы из Пуэрто-Рико и Доминиканской Республики. А чуть севернее, где-то в районе 125-й, начинается Гарлем 167 14. ДАКАР — НЬЮ-ЙОРК афроамериканский. Динамика отношений между новой африканской диаспорой и их соплеменниками, попавшими в рабство к американским плантаторам три века назад, — отдельная тема. Коротко говоря, культурного сходства между ними практически нет, а братской любви — и подавно. Для белого ньюйоркца до недавнего времени все сводилось к единственному правилу: по африканскому Гарлему можно гулять беспрепятственно, а от афроамериканского лучше держаться подальше. Но сейчас Гарлем меняет лицо, на месте грязнокирпичных трущоб возносятся новые многоэтажки, цены на недвижимость растут с экспоненциальной скоростью. Авеню Фредрика Дугласа уже не считается опасным районом: в бывших афроамериканских барах гуляет золотая молодежь из Гринвич-Виллиджа1. Ветры джентрификации уносят остатки голытьбы далеко на север. Вот и Литтл Сенегал, разросшийся было до размеров Чайна-тауна и Литтл Раши, за последние год-два снова сократился до крохотного пятачка. Как будто колонизация Африки повторилась здесь в миниатюре. И все же на этом пятачке, по периметру 116-й улицы с ее окрестностями, меня до сих пор встречают искомые приметы африканского быта. Вот рынок Мэлком Шабазз, где продаются пестрые платья, музыкальные инструменты, сакральные маски, статуэтки и прочие предметы. Вот продавцы в безразмерных туниках бубу, целыми днями читающие Коран или перебирающие четки. Вот корпулентные матушки в воскресных нарядах. Каждую вторую зовут Фату. Каждая третья — хозяйка чоп-бара. Вот сенегальский чоп-бар «Африка Кинэ», где в любое время суток можно заказать традиционные тьебу джюн, мафэ и яссу. По правую руку от сенегальской едальни находится другая, гвинейская, под названием «Салимата», а по левую — булочная «Ле Амбассад». 1 Богемный и престижный район Нью-Йорка. Приложение. Переводы из поэзии ашанти-чви Травелог сродни искусству акына, то есть в каком-то смысле ближе к стихам, чем к полноценной прозе. Африканские пейзажи и ритмы располагают к стихотворному изложению. «Что вижу, о том пою». Принято считать, что вся «дикарская» поэзия построена по этому нехитрому принципу. Не знаю, как обстоят дела с поэзией папуасов или малых народов Сибири; с африканской — точно не так. При переводе на русский с языка ашанти-чви современная ганская поэзия может выглядеть, например, так1: Из Квези Брю Когда вчера под окнами прошел и вышел в ночь, в разметанные звезды, в сгрудившиеся шорохи окраин, в разгар затменья, в шепоты и стоны деторожденья, всё не мог понять, откуда шум доносится — все двери распахнуты, похожи друг на друга. Три человека вышли из дверей, и, бросив «Ну, увидимся», «До встречи», те двое, что моложе, уступили дорогу старику, а после сами пошли своей дорогой. Это были известные по всей округе воры, но старец не узнал их: он был слеп. 1 Разумеется, лингвистическая специфика чви, равно как и контекстуальная специфика, исключает возможность более или менее точного перевода. Стало быть, речь идет о вольных переложениях. 173 П Р И Л ОЖ Е Н И Е . П Е Р Е В ОД Ы И З П О Э З И И А Ш А Н Т И - Ч В И В погасшем мире скорые прощанья — обманка для невидящего слуха. Лишь тишина понятна и сподручна, как трость слепца — у зрячего в руках. Разрушенные стены навалились всем весом разрушения, дыханье всё невозможней, и глаза слезятся от дыма фитилей. И вот стою и вижу: здесь край света. Стоит сделать один шажок — и ощутишь паденье, нырнешь, как в пропасть, в собственную тень. Из Квези Менса 1. Я слушаю Не показывать левой рукой на собственный дом. Что бы ни было, говорить: спасибо на том. Бабушка — у плиты, я жду продолженья вчерашней сказки. Варится «суп с котом». Мальчику надо чуточку потерпеть. Надо расти, над учебниками корпеть. Кашу из ямса сварят ко дню рожденья. Бабушка у плиты начинает петь. В песенке той паутину плетет паук, внук постигает темноты точных наук, быстро растет, ожидает вознагражденья. Дерево уква — сломанной ветки звук. 2. Голод Нужде ничего не нужно, кроме нужды. Всех спасут в конце, а сейчас пощады не жди. Только розга свистит, хочет школьнику дать совет. Только голод, как чей-то голос, тебя зовет. 174 ПО ТУ СТОРОНУ CАХАРЫ Этот голод овладевает тобой, как дух. Говорит: выбирай скорее одно из двух. Ты бы выбрал из двух, но на уме одно: самое дно, мой брат, то самое дно. Отвечай же: со дна видней Господни дела. Ты сидишь на холодном песке в чем мать родила. Мать растила любя, и Господь наставлял любя, чтобы все, что случится, зависело от тебя. 3. Африканец Если поют «Как устал наш хамелеон», знай подпевай «Уезжает за море он». Время привило вкус к заморской еде и связало язык непроизносимым «the». Раньше, будучи старшим, был на язык остер. Обучал поговоркам младших братьев-сестер в день, когда наш отец, разодетый, как командир, бормотал, уходя, чужое «my dear, my dear». И толпа провожающих высыпала во двор. Вдруг щелчок раздался: кто-то рванул затвор. Все пройдет, пройдет, только знай себе подпевай. Даже белый и тот не выдержал: «My friend, why?..» Из погребальных песен Ашанти Шум великий у тишины. Это знают старейшины. Погремушки ли ей нужны? Эй, тряси, говорят, сильней — может, вытрясешь тишину. В пляс пущусь — стариной тряхну. Тишине моей долг верну, зная: будущее за ней. Ужин для огня. Путешествие с переводом Предисловие Все началось с рассказа, прочитанного давным-давно и с тех пор периодически всплывавшего в памяти. Об авторе, эфиопском писателе по имени Данячоу Уорку, я ничего не знал, а о его родине имел самые смутные представления. Но его рассказ показался мне лучшим из всего, что было включено в пятисотстраничную антологию постколониальной африканской литературы, которую я прочел от корки до корки на первом курсе института. Некоторое время назад я снова увлекся африканской литературой и вспомнил про Данячоу Уорку. Мне захотелось перечитать рассказ, который когда-то произвел на меня столь сильное впечатление. Отыскать его оказалось нелегкой задачей: книги малоизвестного эфиопского автора давно стали редкостью. Но в конце концов все нашлось — и тот рассказ, и несколько других, не менее впечатляющих. По прошествии пятнадцати лет эта проза понравилась мне даже больше, чем при первом знакомстве. Словом, мне, как читателю, крупно повезло. Повезло еще и в том смысле, что рассказы, которые я нашел, не были переводами с амхарского: как выяснилось, Данячоу Уорку (1936–1994) одно время жил в Соединенных Штатах и писал по-английски. Я загорелся идеей перевести его английские рассказы на русский и, разыскав живущих в Миннесоте детей писателя, Сэйфу и Алемшет, получил разрешение на перевод. Постепенно идея перевода переросла в другую — посетить родину писателя, о котором (и о которой) мне по-прежнему было почти ничего не известно. Посетить 177 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ и по возможности окунуться с головой в незнакомый контекст. Тем более что через некоторое время после возвращения из Ганы, где я работал врачом-волонтером в 2010 году, меня потянуло обратно в Африку; «переводческий проект», который я себе выдумал, представлялся хорошим поводом для нового африканского путешествия. Я предполагал, что, находясь в Эфиопии, буду писать беглые заметки и что эти заметки могут пригодиться в качестве комментариев к текстам, которые я собирался переводить. Но по ходу дела мои путевые заметки разрослись, а многоплановые произведения Данячоу Уорку с их изобилием культурных отсылок стали казаться мне более подходящими для вольного переложения, чем для точного перевода. В итоге получились две прозы: одна («Путешествие») написана мной, а другая («Перевод») — замечательным и незаслуженно забытым амхарским писателем — в моем пересказе. Мне хотелось бы, чтобы они воспринимались как две части единого целого. Во всяком случае, в этом состоял мой авторский — и переводческий — замысел. Часть I. Путешествие 1. Мурси и пустота Слухи о повсеместных беспорядках оказались сильно преувеличенными. Весь предыдущий месяц мы только и делали, что следили за репортажами из Каира: ежедневные демонстрации на площади Тахрир, кровавые стычки между вооруженными силами и сторонниками свергнутого президента-фундаменталиста Мурси. Коктейли Молотова, слезоточивый газ, открытые угрозы американским и европейским туристам. Военный переворот — это только начало; того и гляди, разразится гражданская война. Госдепартамент призывает всех граждан США, находящихся на территории Египта, немедленно вернуться домой, а тех, кто запланировал отпуск в горячей точке, отказаться, пока не поздно, от безрассудной затеи и рассмотреть вариант отдыха на Багамах. Легко сказать отказаться. А что делать с невозвратными авиабилетами? В представительстве компании «Egypt Air» ни о каком чрезвычайном положении не слыхали, каирский аэропорт работает в обычном режиме. Так что денег нам никто не вернет, да и отменять всю поездку из-за одной пересадки обидно: ведь в Каире мы собирались провести всего двенадцать часов по пути из Нью-Йорка в Аддис- Абебу. Мы все рассчитали, планируя за эти часы объять необъятное: съездить на пирамиды, пошататься по городу, посетить национальный музей. Но теперь обо всем этом не может быть и речи. Особенно о пирамидах, где и без того назойливые торговцы и зазывалы в нынешней ситуации вконец потеряли совесть, буквально силой 179 Ч А С Т Ь I . П У Т Е Ш Е С Т В И Е / 1 . М У Р С И И П У С Т О ТА отнимают у посетителей деньги, а местная полиция им в этом потворствует. Словом, накануне вылета, в который раз пообещав родным, что не выйду за пределы транзитной зоны, я окончательно смирился с перспективой двенадцатичасового заточения. Была, правда, мысль скоротать время в гостинице, неподалеку от аэропорта, но тут на глаза попалась статья из «Нью-Йорк таймс» о том, как ревнители мусульманского братства отслеживают неверных в каирских отелях, и идея пятизвездочного люкса отпала сама собой. Я уже почти привык к тому, что всякое мое путешествие в Африку требует нескольких попыток. Когда по окончании мединститута мне впервые представилась возможность поехать волонтером в Гану, вмешались семейные обстоятельства, и осуществление юношеской мечты пришлось отложить на неопределенный срок. Однако через два месяца я неожиданно оказался в западноафриканском анклаве в штате Коннектикут и, проведя там год ординатуры, отправился в Гану, уже имея некоторое представление о стране и ее прекраснодушных жителях. Вот и прошлогодняя поездка в Эфиопию сорвалась в последний момент из-за повысившейся активности сомалийских пиратов и террористов «Аль-Шабаб». За минувший год три четверти состава «экспедиции», то есть все кроме меня, успели образумиться и понять, что в Эфиопию им не надо. Зато нашелся новый попутчик в лице индийца Прашанта, напарника по ординатуре, жаждущего острых африканских ощущений, а затем в Фейсбуке объявилась моя старинная приятельница Деми, ныне — восходящая звезда эфиопской литературы, и приготовления к путешествию начались по новой. Рейс Нью-Йорк — Каир был переполнен, и мы уж было успокоились, решив, что имя нам, смельчакам, наплевавшим на правительственные предупреждения, — легион. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что собственно туристов, кроме нас, в самолете не было. Легион состоял из египтян, летящих на родину — то ли чтобы 188 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ открывающаяся с обрыва за пирамидой Хуфу; и раскаленные дюны Сахары, непрерывность песков отсюда до Магриба, где я ночевал в лагере у туарегов три года назад; и «египетские ночи» в североафриканском квартале Нью-Йорка, где почти не говорят по-английски, всегда пахнет специями и дымом жаровен, а курильщики кальянов, похожие на кларнетистов, продолжают свои бдения до самого утра; и вторжение гиксосов в Нижний Египет в XVII веке до нашей эры; и нынешний военный переворот и протесты сторонников Мурси; и общинный быт мурси1, живущих в долине Омо ровно так, как, вероятно, жили обитатели тех мест в XVII веке до нашей эры; и Анубис с головой шакала, сопровождающий умерших в загробное царство. В египетской Книге мертвых Поля камыша (по другой версии — Поля сна) представлены как реальность, равноценная нашей. Есть два мира, и поди разберись, какой из них настоящий; ведь бывает и так, что человек находится сразу в обоих. Находится в самом пекле событий, но узнает о происходящем из сводки новостей, а, оторвавшись от телепрограммы, слышит тысячелетнее дыхание тишины, нарушаемое только жужжанием зеленых мух; задирает голову, вглядываясь в морду Сфинкса, считает ряды в каменной кладке пирамиды и пытается, но никак не может представить себе людей — ни тех, для кого сооружались эти громады, ни тех, чьи жизни были отданы на постройку, ни даже тех, кто был здесь вчера или позавчера. Ведь за два с половиной часа, проведенные на пирамидах, мы не встретили ни одного человека. 2. Дети революции С Деми мы дружили в университете, но в последние годы переписывались редко. О новых, все более невероятных витках ее биографии я узнавал в основном от 1 Племя, живущее на юге Эфиопии. 189 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 2. ДЕТИ РЕВОЛЮЦИИ общих знакомых. Уроженка Дыре-Дауа, того самого города на востоке Эфиопии, где охотился за сокровищами Рембо, томился в ожидании каравана Гумилев и строчил желчные репортажи Ивлин Во, Деми шутила, что повторила маршрут европейских литераторов-первопроходцев, но в обратном направлении. На самом же деле ее траектория была куда более сложной. Она рассказывала, что никогда не знала своего отца; уже во взрослом возрасте узнала, что человек на трогательных фотографиях из семейного альбома был убит в начале гражданской войны, за два или три года до ее рождения, а своим появлением на свет Деми обязана безымянному солдату СВЭД1, ворвавшемуся в хижину во время налета, когда первая волна «Красного террора» захлестнула регион Дыре- Дауа. Все это держалось в секрете не только от Деми, но и от других членов семьи, которые, впрочем, и сами в те годы старались знать как можно меньше и держаться как можно дальше. Известно было, что человек на семейных фотографиях некогда принадлежал к поруганной ЭНРП2 и мать Деми, опасаясь преследований со стороны хунты Менгисту Хайле Мариама, несколько лет пряталась с детьми в подвале у некой тетушки. Сама Деми ничего из этого не помнит; первое отчетливое воспоминание — лагерь для беженцев, откуда их с матерью и старшей сестрой вывезли в Италию, когда Деми было десять. Именно из отсутствия детских воспоминаний и вырос, годы спустя, автобиографический роман, после которо- го Деми стали причислять к созвездию молодых писателей эфиопской диаспоры — «детей революции» — наряду с Маазой Менгисте, Ребеккой Хайле и Динау Менгесту. К слову, первая книга Динау, бывшего соседа Деми по бруклинским трущобам, изначально так и называлась, 1 Социалистическое всеэфиопское движение — одна из противоборствующих политических группировок, образовавшихся после свержения императора Хайле Селассие I. 2 Эфиопская народно-революционная партия — группировка, боровшаяся со СВЭД и режимом Менгисту Хайле Мариама. 199 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 3. ПУШКИНСКИЙ ДОМ десятилетия назад, а под «прошлым веком» подразумевается XIX. Пренатальная память, невидимый источник. Как ни эффектна «питейная» метафора Динау Менгесту, она, разумеется, неверна: ведь реки не вытекают из моря, а, наоборот, впадают в него, как в беспамятство. Как и другие реки, эта питается грунтовыми водами, дождевыми ручьями. И, уж если на то пошло, можно сказать, что детство — сезон дождей и собранной влаги хватает на всю продолжительность памяти, даже когда эта река берет начало в самом засушливом из регионов. — А вообще, досадно, — сказал Уорку после некоторой паузы, — у большинства иностранцев Эфиопия ассоциируется исключительно с голодом. Наши правители из кожи вон лезли, чтобы скрыть этот голод от мира, а получилось наоборот. И теперь приходится всем объяснять, что есть и другие вещи, которые заслуживают внимания. — Не теффом единым, — ввернул я и тут же устыдился своей неуместной шутки. — Не теффом единым, — вежливо улыбнулся Уорку. — Кстати, я надеюсь, вы сыты? 3. Пушкинский дом У Айелу для нас была запланирована обширная программа. Он хотел не столько рассказывать, сколько показывать — в первую очередь, свое педагогическое мастерство, выражавшееся в умении переводить древнюю культуру Абиссинии на язык современного ширпотреба. Энергичный, крепкий старик, он был одет в щегольскую черную кожанку и затрапезные брюки с пятнами под ширинкой. Своим видом и повадками он напомнил мне книготорговцев с развалов на Брайтон-Бич, тех, кого моя мама называла «старичок-кочерыжка». Когда мы только приехали в Америку, один из таких «кочерыжек» продавал мне, подростку, паленые кассеты с записями советского рока, по которому я тогда тосковал. На дворе был девяностый год, и старичку было, наверное, лет семьдесят, 200 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ но, раскладывая передо мной свой товар, этот человек сталинской эпохи демонстрировал познания, которым позавидовал бы любой патлатый завсегдатай Ленинградского рок-клуба. Он даже использовал молодежный сленг, да так бойко, что вполне мог бы сниматься в известной рекламе «Альфа-Банка»: «С каждым клиентом мы находим общий язык». Айелу был того же сорта. Если тридцатипятилетний Уорку был погружен в события и реалии прошлого, о которых мог знать разве что из книг или рассказов старших, то его семидесятилетнего соприхожанина куда больше занимали вопросы поколения MTV и компьютерных гаджетов. Впрочем, Айелу был подкован по самым разным предметам (недаром Уорку назвал его «ходячей энциклопедией»), и, в соответствии с лозунгом «Альфа-Банка», готов был найти общий язык с каждым клиентом. Так, в разговоре со мной он мгновенно переключился на тему русской литературы и стал перечислять известные ему имена. Я, в свою очередь, старался не ударить в грязь лицом и выжать из памяти ответный список эфиопских авторов. Благо, в университете, пока Деми читала Джойса и Андрея Белого, я корпел над курсовыми по африканской литературе. — Лео Толстой, Теодрос Достоэвски, Антон Чэхоу, — загибал пальцы Айелу. — Афэуорк Гэбрэ Иесус, Хаддис Алемайеху… — Микаэль Шолохоу! Эскиндер Солдженыцэн! Патэр… Патэрнак, Живаго Патэрнак? — Бырхану Зэрихун, Бэалю Гырма… — Гырма? А что ты о нем знаешь? — Я читал его повести. «За горизонтом» и еще что-то. — Гырма был любимчиком Дерга, его даже назначили министром пропаганды. А потом он взял и написал «Оромай». Ты читал «Оромай»? Это была первая книга против Палача и его режима. Палач вызвал Гырму к себе, предлагал отречься, а Гырма отказался. И в тот же вечер исчез. Смелый был человек. 209 Ч А С Т Ь I . П У Т Е Ш Е С Т В И Е / 4 . В О З В РА Щ Е Н И Е К О Р О Л Я пиво «Святой Георгий». Встав из-за стола, я понял, что еле держусь на ногах. Пойду подышу свежим воздухом… Во дворике пахло цветочной сыростью. Все-таки неправ был Зелалем: не такое уж плохое место этот «азмари бэт». Только зачем было называть его «домом Эскиндера», при чем тут Эскиндер? При чем вообще имя? «Оно умрет, как шум печальный». Имя собственное умирает, превращаясь в нарицательное, в «бэт-эскиндер». Но мы помним и другие программные строчки: «Нет, весь я не умру… И назовет меня всяк сущий в ней язык…» Финн, тунгус, калмык, а теперь и эфиоп. Или наоборот: эфиоп — прежде других. Если послушать Айелу, так вся русская поэзия родом из Эфиопии. Вся не вся, но что-то, наверное, есть. Недаром «наше все» и «Ник-то» оба вели свою роднословную от абиссинца Ганнибала. Из кабака по-прежнему доносилось бормотание азмари, сопровождаемое монотонным аккомпанементом скрипки масанко. Хорошо, что я, хоть одно время и учил, почти не знаю амхарского: можно вообразить все, что угодно. Что, если этот трубадур декламирует стихи из «Дыггуа»?1 Или какие-нибудь великие кынэ Йоханныса Геблави, Семере Керестоса, Тэванея?2 Можно и ничего не воображать, так даже лучше. Тем более, что в этот момент мою медитацию прервал Айелу. «Вот ты где! Мы уж думали, ты ушел. А я еще одного вспомнил. — Пожевав губами, он посмотрел на меня взглядом доки, собравшегося влепить детский мат новичку-противнику, и торжествующе произнес: — Георгыс Сковорода!» 4. Возвращение короля Прежде чем взойти на престол и стать помазанником Божьим Хайле Селассие I, «царем царей», Львом из колена 1 Средневековое собрание «календарных» песен, авторство которых приписывается поэту Яреду, жившему в VI веке н. э. Для записи этих песен в XV веке была создана специальная нотная грамота. 2 Эфиопские поэты Средневековья. 210 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ Иуды, последний император Эфиопии был расом1 Тафари Меконныном, младшим сыном губернатора Харэра, унаследовавшим губернаторский пост в возрасте тринадцати лет. Именно в этой ипостаси его застал Гумилев, описавший знакомство с молодым «дедьязмагом»2 в своем «Африканском дневнике»: «По его точеному лицу, окаймленному черной вьющейся бородкой, по большим полным достоинства газельим глазам и по всей манере держаться в нем сразу можно было угадать принца». Искушенный в местных обычаях Гумилев начал с того, что попытался подкупить губернатора ящиком вермута. Тот принял подарок, но разрешения на проезд, о котором его незамедлительно попросили, так и не выдал, сославшись на отсутствие надлежащих указаний из Аддис-Абебы. «Тогда мы просили дедьязмага о разрешении сфотографировать его, и на это он тотчас же согласился… Ашкеры расстелили ковры прямо на дворе, и мы сняли дедьязмага в его парадной синей одежде. Затем была очередь за принцессой, его женой… Дедьязмаг проявлял к ней самое трогательное вниманье. Сам усадил в нужную позу, оправил платье и просил нас снять ее несколько раз, чтобы наверняка иметь успех. При этом выяснилось, что он говорит по-французски, но только стесняется, не без основанья находя, что принцу неприлично делать ошибки». И дальше: «Дедьязмаг Тафари… мягок, нерешителен и непредприимчив». От себя добавим: и на редкость фотогеничен. Существует мнение, что именно фотогеничность обеспечила ему популярность среди европейской общественности, видевшей в нем чудо чудное, образец державной осанки и царственного достоинства, единственный луч света в темнокожем царстве. В придачу к величавому облику, он славился изрядными ораторскими способностями, но в конечном счете его воззвания о мире, произнесенные на безупречном французском, не нашли отклика 1 Принц. 2 Дэджазмач — один из высших военно-дворянских титулов в феодальной Эфиопии. 217 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 5. ЦАРИЦА САВСКАЯ высвечивается портрет покойного императора: точеное лицо, окаймленное черной бородкой, большие газельи глаза… Неожиданные изгибы истории, описавшей круг и оказавшейся лентой Мебиуса, достойны детского изумления: мог ли Х. С., вальяжно беседуя с британским журналистом, предположить, что закончит свои дни в застенке Дерга, а еще через тридцать лет вернется в Эфиопию и возвращением своим будет обязан ямайским марихуанщикам с их музыкой регги, которую в начале нового века будет слушать вся Аддис-Абеба? Мог ли предположить Гумилев, что тот, на кого он без толку потратил ящик вермута в Харэре, станет едва ли не самой видной политической фигурой за всю историю Абиссинии; и что сам он, русский поэт Николай Гумилев, благодаря этой встрече войдет в пантеон растаманов в качестве мелкого божества? Впрочем, насчет последнего я не уверен: о том, что Гумилеву нашлось место в растафарианской мифологии, я слышал от одного литературоведа; спросить же у самих растаманов случая не было. 5. Царица Савская Когда самолет тронулся с места, в нескольких метрах от взлетно-посадочной полосы показалась хижина с крышей из рыжевато-бурой соломы, похожей на щетинистую шерсть какого-нибудь крупного животного, а рядом с хижиной — пожилой человек, завороженно наблюдавший за движением «стальной птицы». Туникообразная рубаха, хворостина за плечами, на ногах — резиновая обувь, изготовленная из автомобильных шин. Такие же одинокие фигуры можно увидеть по краям дорог, вдоль которых бесконечно тянутся пастбища и перепаханные поля, однообразные картины летней страды. Фигуры из буколического пейзажа заняты севом или прополкой, гнут спину над бороздой или идут за плугом; их хлысты описывают круги над впряженным в ярмо скотом. 218 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ Но чем бы ни были заняты эти люди в накидках, при виде автомобиля они обязательно начинают голосовать, просят, чтобы их подвезли, а куда и зачем, там видно будет. Вот и человек, построивший себе жилище рядом со взлетно-посадочной полосой, поднял руку навстречу движению, как будто надеялся, что разгоняющийся самолет внезапно остановится, чтобы взять еще одного пассажира. По сути, этот жест был не таким уж странным, если учесть, что внутренние авиарейсы в Эфиопии работают по тому же принципу, что и наземный транспорт: каждые пятнадцать минут самолет совершает посадку, чтобы высадить часть пассажиров и подобрать новых. Остановка Аддис-Абеба. Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка — Аксум. И так далее. Посадочные места в самолете никогда не распределяются заранее, каждый садится, где хочет или где найдется место. Еще одна особенность: рейсы имеют обыкновение не только опаздывать, но и вылетать раньше времени. При всем при том «Эфиопские авиалинии», действующие с 1945 года, — чуть ли не лучшая африканская авиакомпания, одна из немногих, чьи воздушные суда соответствуют стандартам международной организации гражданской авиации. По замыслу Хайле Селассие, создание государственной авиакомпании с безупречной репутацией могло изменить неблагоприятное мнение мировой общественности об уровне развития Эфиопии. Существует и другая версия, по которой «Эфиопские авиалинии» возникли благодаря растению Catha edulis (в просторечии — чат или кат). Листья ката, имеющие наркотическое действие, пользуются большим спросом не только в Эфиопии, но и в соседних странах, особенно в Сомали и Йемене, где запрещено спиртное, а кат разрешен и поощряем. Катинон, так называется активное вещество, — наркотикстимулятор, нечто среднее между кофеином и кокаином. Чтобы получить желаемый эффект, листья нужно жевать свежими; срок годности этого препарата — около восьми 233 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 6. МАР СИАНСКИЕ ХР ОНИКИ 6. Марсианские хроники — Познакомьтесь, это — Робо, наша кинозвезда. — Вообще-то я — пасторалист, — уточняет Робо, с удовольствием произнося это слово. — Кинозвезда, — настаивает боевая девушка, выступающая, очевидно, в роли пиар-менеджера, — про него даже фильм сняли. Сегодня вечером будет пресс-показ. Мы вас приглашаем. Новоявленная кинозвезда трясет напомаженной гривой, подтверждая приглашение. Спасибо, мы непременно придем. Тем более что делать в Бахр-Даре, как выяснилось, совершенно нечего и никаких других планов на ближайшие полтора дня у нас нет. Робо — блудный сын племени скотоводов карайю, живущего в двухстах километрах от Аддис-Абебы. Тех самых карайю, чье происхождение и обычаи с пристрастием Тацита описал амхарский монах Бахрей в «Истории галласов», одной из знаменитых «Эфиопских хроник» XVI века («И если найдется такой, который скажет мне: „Зачем написал историю дурных, подобно истории хороших?“, то я отвечу ему и скажу: „Ищи в книгах и увидишь…“»1). Несмотря на относительную близость к столице, быт племени не омрачен влиянием современной цивилизации, и, хотя в вореде2 имеется несколько школ, скотоводы строго-настрого запрещают детям посещать эти бесполезные учреждения. Запретный плод должен быть сладок, но, как показывает опыт, дети карайю — не сластены: тяга к знаниям овладела одним Робо. Вот он, ребенок, отлынивает от пастушеского труда, симулируя болезнь, и, дождавшись, пока остальные члены семьи уйдут пасти верблюдов, отправляется за тридевять земель учиться грамоте. Эти «тридевять земель» — небольшое расстояние для прогулки или даже пробежки. 1 Здесь и далее «Эфиопские хроники» цитируются в переводе Б. Тураева. 2 Единица административного деления в Эфиопии, эквивалентная округу. 234 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ Недаром бег на длинные дистанции считается национальным видом спорта (эфиопские мальчишки помешаны на беге так же, как их сверстники в прочих странах — на футболе)1. В деревнях, где взрослые проявляют больше терпимости к идее образования, школьники просыпаются в три часа ночи, чтобы, подоив корову, замесив тесто для инджеры и поджарив кофе, успеть к первому уроку: три часа ходу в один конец. Вскоре родители дознаются о ломоносовских устремлениях сына, но успокаивают себя надеждой, что рано или поздно он повзрослеет и образумится, а чтобы ускорить процесс взросления, подыскивают ему невесту. В предсвадебную ночь, пока друзья и родственники водят хоровод у костра, горе-жених сбегáет из деревни в Аддис- Абебу. В итоге невесту Робо приходится выдать замуж за его старшего брата, Радо; правда, у того уже имеется жена, но многоженство у карайю не возбраняется. Престарелый отец беглеца, поставленный перед выбором стать всеобщим посмешищем или прилюдно отречься от нечестивого сына, выбирает то, что диктует обычай. Тем временем Робо приспосабливается к городской жиз- ни и уже через несколько месяцев начинает обучение в школе-интернате для меньшинств. По окончании школы он поступает в Аддис-Абебский университет по специальности «пасторализм» и параллельно устраивается на работу в итальянскую НПО. Однажды он получает неожиданное приглашение в Италию — на конгресс по проблемам сельского хозяйства в странах третьего мира. Прежде чем отправиться в столь далекое путешествие, он решает вернуться в деревню. По прибытии он узнаёт, что его семью постигло несчастье: в ходе племенных распрей между карайю и их соседями афар был убит Радо. Теперь вдову Радо, бывшую невесту Робо, должен взять в жены 1 Достаточно сказать, что бегуны из городка Бекоджи, расположенного недалеко от угодий карайю, завоевали восемь золотых медалей на Олимпийских играх, поставили десять мировых рекордов и выиграли тридцать два чемпионата мира по легкой атлетике. 249 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 7. К «НИМЛЯНАМ» 7. К «нимлянам» Ухабистая грунтовая дорога шла через туманное плато, разрезанное глубокими долинами с водопадами и ручьями. Сплющенные шевелюры африканской акации, смоковницы и зыгбы1 подпирали затянутое тучами небо, воздевая ветви над косогорами, поросшими низким кустарником. В низинах виднелись группы каменных хижин с коническими соломенными крышами, загоны для скота, гущи кофейных ферм, разлинованные поля пшеницы и теффа. По краям дороги трусили мулы, навьюченные вязанками хвороста; босоногие пастухи в бурнусах погоняли тощих зебу. Время от времени из-за холма навстречу нам вылетала бело-голубая моторикша «Баджадж». Мы проезжали мимо придорожных поселений с растущими из слякоти навесами и хибарами, обитыми рифленой жестью; с деревенскими школами, представлявшими собой длинные бараки с подгнившими стенами, землей вместо пола и консервной банкой вместо школьного звонка; с обязательным настольным футболом, вкопанным в грязь посреди пустыря; с остовами бронетранспортеров, брошенных во время последней гражданской войны и используемых теперь в качестве жилища или торговой точки. Повседневная жизнь мелькала серией быстрых кадров, как в каком-нибудь киномонтаже а-ля National Geographic. Вот пятилетний ребенок, дитя гор, как ни в чем не бывало сидит на краю обрыва, а его отец сидит на валуне чуть поодаль и жует веточку-зубочистку. Вот девочка лет девяти заботливо моет бурой водой младшего брата, стоящего голышом по пояс в глубокой луже (грязевые ванны по-африкански). Вот дети в замызганных рубахах на вырост сходятся под смоковницей и, опираясь на посохи, в подражании взрослым устраивают «деревенский суд». Устав судиться, они затевают 1 Хвойное дерево, похожее на ливанский кедр. 250 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ игру, похожую на «чижа»; тот, кто проигрывает, должен катать своего противника на спине. Вот небольшая процессия идет за носилками, на которых лежит пожилая женщина. Это — деревенская «скорая помощь». Ближайшая больница находится в пятидесяти километрах, так что санитарам предстоит нести носилки еще много часов. Встретив на дороге священника, они останавливаются и в обязательном порядке по очереди целуют огромный нагрудный крест. Вот несколько мужчин сражаются с упрямым ослом; осел брыкается, не дает привязать поклажу, прядает мохнатыми ушами. Вокруг моментально собирается толпа с ценными советами. Мы тоже тормозим, чтобы узнать, в чем дело, и, возможно, принять участие. Вернее, не мы, а водитель микроавтобуса, толстяквесельчак с девчачьим именем Мелси. Наши эфиопские попутчики (микроавтобус забит под завязку) не возмущаются; наоборот, одобряют водительскую любознательность. Откуда-то сбоку доносятся пистолетные выстрелы. Мелси с деланой тревогой сообщает по-английски: «Война началась!» После чего, прихохатывая, объясняет нам с Прашантом, что эти выстрелы — щелчки хлыста, возвещающие о приближении праздника Преображения. И добавляет: «Лучше слушайте музыку». Музыка — это звон колокола, щебетание свирели, завывание трактирной однострунной скрипки масанко, басовое дребезжание баганы. Той самой баганы из «Абиссинских песен» Гумилева: «Абиссинец поет, и рыдает багана, воскрешая минувшее, полное чар…» Когда я зачитывался этими стихами в подростковом возрасте, думал, что багана — девушка из какого-нибудь туземного племени, красавица с высокими скулами и ореховым оттенком кожи, благодарная слушательница бродячего певца. Но тогда почему ее рыдание «воскрешает минувшее, полное чар»? Словарь Даля предлагал несколько альтернативных вариантов: 1) «жердь, шест, иногда рассохой, для установления кочевой кибитки; 2) «растение багон, багун, багульник»; 3) «заика, косный; человек-скороговорка, 261 Ч А С Т Ь I . П У Т Е Ш Е С Т В И Е / 8 . РА З В И В А Я П Л АТ О Н А развод женщине в суданском обществе получить нелегко. Бывали случаи, когда соломенные вдовы, уставшие надеяться на возвращение мужа, находили себе новых кавалеров, и семья женщины отрекалась от нее, как от распутницы. Тяжелее всего приходилось детям: оставшись без материальной поддержки, матери-одиночки часто сдавали их в коранические школы, где, как известно, условия содержания хуже, чем в любом детдоме. — Извините, эфиоджаза тут нет, — развел руками водитель и выключил радио. 8. Развивая Платона Под дощатым полом спит вода подземного озера. Высокие створчатые двери и деревянные потолки украшены замысловатой резьбой, на стенах — едва различимые фрески. Когда-то они освещались блеском подвешенных к потолку алмазов, но за последнюю тысячу лет бóльшая часть алмазов, так сказать, улетучилась. Мы проходим вглубь вертепа и подходим к огороженной площадке, по периметру которой лежат скелеты пилигримов-бахитави, приходивших сюда умирать. На протяжении нескольких веков новоприбывшие попросту усаживались на кости своих предшественников и ждали смерти. В результате скелеты не разбросаны где попало, а сложены аккуратными горками. Низкий свод святилища облеплен темными наростами (пещерный мох? сталактиты?); если как следует приглядеться, можно заметить, что некоторые из «наростов» шевелятся: это стаи летучих мышей. Священник в каббе1 и белой чалме, как цирковой артист, несет перед собой целую дюжину зажженных факелов. За ним следует небольшая процессия, вооруженная старинными фолиантами в сафьяновых переплетах и церемониальными крестами с изощренными узорами, каких не сыщешь ни в одной другой стране. Человек в каббе раздает каждому из певчих 1 Красная атласная накидка, обшитая золотой тесьмой. 262 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ по факелу. И вот они поют, суровые клирики в белых одеяниях и с факелами в руках, и их восьмиголосие обращено к стене, расписанной изображениями святых, иллюстрациями библейских притч, абрисами праведников анфас и чудищ в профиль. Мы поворачиваем обратно, и тогда нас ослепляет алмазный блеск воды, стекающей со скалы над выходом из пещеры. Внезапный выход на свет сродни религиозному пробуждению, и мне начинает казаться, что все было затеяно исключительно ради этого катарсиса. Вспоминается хрестоматийная аллегория Платона: «…Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная — глянь-ка — невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол…» — Совсем как у Платона, — говорю я. — Совсем как в Индии, — предсказуемо отвечает Прашант. знаю, не знаю. В Индии я не бывал. А здесь, в Эфиопии, вдруг понял, что пещера, которую описывает Платон, — это церковь. Не только знаменитая церковь Йимрехане Крыстос, возведенная внутри огромного грота в конце X века, но и любая из эфиопских церквей Средневековья с их пещерным освещением, с невысокой стеной (ширмой), отделяющей внешнюю часть храма от Святая святых. А если так, то и библейские «истории в картинках» на этой стене — те же платоновы тени, и толпа прихожан вглядывается в них в надежде распознать эйдетический образ Творца. * * * В Гондэре нас должен был встретить Тамрат, бывший сокурсник Уорку. Мы условились встетиться в «буна бэт»1 в центре города; симпатяга-дальнобойщик выса1 Кофейня. 274 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ * * * Вечером Тамрат вывел нас на центральную улицу и неожиданно откланялся. «Я вам, наверное, уже надоел со своими россказнями. Дам вам возможность погулять по городу вдвоем, завтра утром встретимся в вашей гостинице». Не вдвоем, а втроем: стоило нам отделиться от гида, как за нами увязался гаврош с неотвязным «Hello, money!». «Hello, money!» — повторял он с все большим азартом, не отставая от нас ни на шаг. Так продолжалось минут сорок. — Далеко пойдет, — усмехнулся Прашант. — Может, дать ему денег? — Зачем? Для него это игра. Я сам в такие игры играл, когда был мальчишкой в Бомбее. Он, конечно, парень не промах. Но и мы не пальцем деланные, поиграем еще. — Ты знаешь, мне кажется, я готов сыграть в поддавки. — Дело твое. Выхватив у меня скомканный быр, гаврош весело подмигнул Прашанту. Тот только головой покачал: что взять с «белого гостя»? 9. Ужин для огня Я не альпинист и вряд ли когда-нибудь осуществлю юношескую мечту покорить снежный пик Килиманджаро. Но, как известно, если масштаб несбыточного проекта постепенно уменьшать, чтобы рано или поздно он оказался соразмерным твоим скромным возможностям, можно убедить себя, что все еще впереди. Пусть не Килиманджаро, а какая-нибудь другая гора, не в Танзании, а в Эфиопии, не гора, а холм, пригорок. Главное, чтобы у человека была цель. А она была, и не просто цель, — расположенный на вершине монастырь XII века Аштэн-Мариам. Длина маршрута — два с половиной километра; местные жители, стар и млад, преодолевают это расстояние по несколько раз на дню. Они любят приезжих и с радостью покажут нам дорогу. Но они — это 275 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 9. УЖИН ДЛЯ ОГНЯ соплеменники олимпийцев Хайле Гебреселассие, Кенениса Бекеле и Тирунеш Дибаба1, марафонцы от Бога, сверхлюди. Если пытаться шагать с ними в ногу, любой пригорок превратится в Килиманджаро. Поэтому мы решили взбираться сами. Подъемы оказались в меру крутыми, зато спуски — неожиданно скользкими, тропа размыта дождями, всюду глина и острые камни. Прашант отчаянно рвался вперед, видимо, вообразив себя эфиопом. Хлюпая грязью и позвякивая кольцами на рюкзаке, он спешил исчезнуть в белом, как вата, тумане; я кое-как поспевал следом. В какой-то момент я поскользнулся, полетел со всего размаху, и бог знает, чем бы все закончилось, если бы в нужный момент меня не подхватили проворные руки. Мой спаситель оказался тощим деревенским парнем лет пятнадцати. «Здесь очень скользко, надо идти осторожно», — сказал он на неплохом английском и, не оставляя места возражениям, вызвался нас проводить. Как я и предполагал, плавное восхождение сразу же превратилось в кросс-марафон. «О’кей?», — поминутно оглядываясь, спрашивал проводник. «О’кей!» — отзывался я из тумана, стараясь скрыть постыдную одышку, и останавливался — якобы для того, чтобы полюбоваться видом; доставал фотоаппарат. Ферендж не устал, он просто любит фотографировать туман. Сейчас пойдем дальше. Наконец марафонец догадался, в чем дело, и деликатно сбавил темп — якобы для того, чтобы завязать разговор. Но тема для разговора как-то не подворачивалась. Несколько минут мы обменивались неловкими улыбками. «А! — вдруг сказал он, как будто что-то вспомнив. — Меня зовут Гетачоу». И с ходу принялся подробно-бессвязно рассказывать нам историю своей жизни. Все-таки его английский оставлял желать лучшего. Из трехчасового рассказа, прерываемого докучливыми просьбами Прашанта прибавить ходу (он все еще 1 Олимпийские рекордсмены в беге на длинные дистанции. 285 ЧАС ТЬ I. ПУТЕШЕС ТВИЕ / 10. СМЕР ТЬ В ЙЕМЕНЕ отправителя: «francis John». Вот и разгадка: «francis John», «getachew Wondwossen». Вместо имени и фамилии — два имени, первое — со строчной, второе — с прописной. У амхарцев ведь нет ни фамилий, ни правил их написания, есть только имя и отчество. 10. Смерть в Йемене На обратном пути, во время пересадки в Каире, у меня впервые за всю поездку появилась возможность проверить электронную почту. В почтовом ящике меня ждало письмо от Деми. Она писала, что ее матери уже лучше, операция прошла успешно и что сама она вылетает из Рима через неделю, но летит не в Аддис, как собиралась, а в Сану. Что, между прочим, не так уж далеко от Эфиопии, где, по ее подсчетам, я до сих пор нахожусь и от которой наверняка уже начал уставать. Короче, не хочу ли я — в порядке смены декораций — присоединиться к ней в Сане? Письмо было недельной давности. Увы, в Сану, столицу Йемена, меня не пустят по той же причине, что и в Судан. Вряд ли я там когда-нибудь окажусь. Конечно, можно оформить новый паспорт, в котором не будет свидетельства о визите в Израиль. Но зачем? Тут, как говорится, дело принципа. Да и вообще… Хорошо, когда на карте мира есть места, где ты не рассчитываешь когда-либо побывать. Что-то в этом есть. В детстве и юношестве казалось, что впереди бесконечность, однако в какой-то момент человек вступает в пору зрелости (читай: в пору смертности). И на карте появляется все больше «мертвых участков» — тех мест, где тебя не было, нет и, по всей видимости, никогда не будет. Об этом говорится в стихах Алексея Цветкова: «Но поскольку я в локарно не был / я в локарно почитай что умер». Человек испытывает смерть везде, кроме своего сиюминутного «здесь». В данный момент это интернет-кафе в Каирском аэропорту — единственное, что отделяет меня от смерти, от того, чтобы быть мертвым 286 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ всюду. Точка, где я существую. Остальное — йемен. «Что в йемене тебе моем?» Мне повезло: я живу в Нью-Йорке, где присутствуют все — или почти все — культуры мира. Присутствуют в миниатюре, в виде этнических анклавов. Тот Йемен, куда пускают даже с израильским визовым штампом, находится в Квинсе, в районе под названием Астория. Одно время мы с женой любили там гулять. Там есть своя мечеть, свой хаммам, свой уличный базар, мужчины в традиционных кафтанах и женщины в хиджабах, запахи йеменских блюд с обязательной приправой из пажитника, вывески с названиями вроде «Саба» и «Хадрамаут». Есть даже несколько зданий, напоминающих по стилю уникальную йеменскую архитектуру: многоэтажные «пряничные домики» из обожженного кирпича с белой лепниной. Если провести там достаточно времени, можно получить некоторое представление о жизни в настоящей Сане. Это «некоторое представление» сродни мысленному эксперименту «комната Мэри», предложенному американским философом Фрэнком Джексоном. Вот как этот эксперимент описан у Джексона: «Мэри — выдающийся ученый. По тем или иным причинам, она вынуждена исследовать мир из черно-белой комнаты через черно-белый монитор. Допустим, она занимается нейрофизиологией зрения, и допустим, что в ходе работы ей удалось получить исчерпывающую информацию о том, что происходит в мозгу человека, когда он видит спелый помидор или синее небо, когда слышит или сам произносит слова „красный“, „синий“ и так далее… Что же случится, когда Мэри выйдет из своей черно-белой комнаты или приобретет цветной монитор? Узнает ли она что-нибудь новое?» «Комната Мэри» — это та же «смерть в Йемене», а любое путешествие — попытка выйти из этой комнаты, отвоевать у смерти еще один клочок земли, пусть на короткое время. Часть II. Перевод От переводчика. Круг чтения Эфиопскую литературу — через запятую с другими африканскими — принято называть молодой, что, в принципе, верно, если в виду имеется литература на амхарском языке. Если же разговор об эфиопской книжности вообще, молодость оказывается понятием весьма растяжимым: этой литературной традиции больше полутора тысяч лет. В монастырях и царских библиотеках сохранились сотни пергаментных манускриптов, написанных странствующими монахами и учеными мужами, дэбтэра, на древнеэфиопском языке геэз. Выдающийся историк-африканист Борис Тураев, посвятивший много лет переводу средневековых эфиопских хроник на русский, писал, что они одни «могли бы составить славу любой литературе». Это не просто запись имен и событий, не индейские кодексы и не «путь из варяг в греки». Хроники, вышедшие из-под пера Синоды, Зоуольда, Тэкле Селассие, Хауарья-Крыстоса и других мастеров жанра, поражают изощренностью стиля, обилием художественных деталей, а подчас и психологической точностью портретов, несмотря на то что портреты эти в основном писались на заказ. В своих лучших вещах абиссинские хронисты (многие из которых занимались также кынэ и живописью) сравнимы с классиками персидской эпической поэзии. Кроме того, говоря о средневековой эфиопской литературе, нельзя не упомянуть агиографию — искусство, родственное религиозной живописи, «библейским 288 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ историям в картинках» на стенах древних церквей. Как и настенные росписи, жития эфиопских святых чрезвычайно красивы и совершенно схематичны. Их можно читать с наслаждением, но только в гомеопатических дозах. Как разговорный язык, геэз вышел из употребления больше тысячи лет назад и, следовательно, принадлежит к той же категории языков, что латынь, санскрит и церковнославянский. Тем не менее основной корпус эфиопской литературы, начиная с середины IV века, написан именно на геэз. Апокрифы, богословские трактаты, историография, духовная поэзия — все, кроме собственно художественной литературы (прозы), требующей перехода на живой язык, то есть на амхарский. Этот переход произошел всего сто с небольшим лет назад. Таким образом, речь идет о довольно странном явлении: древнеэфиопской литературе, просуществовавшей до начала XX века. Как если бы в Европе вплоть до Первой мировой войны писали на латыни, продолжая традицию великой литературы Древнего Рима. Первой ласточкой новой (амхарской) литературы стала повесть Афэуорка Гэбрэ Иесуса «История, рожденная сердцем», опубликованная в 1908 году. В американских университетах, где правит политкорректность, эту повесть упоминают в обзорных курсах по африканской литературе, называют шедевром, ставят чуть ли не в один ряд с произведениями Льва Толстого и никогда не читают. Ни для кого не секрет, что политкорректность зачастую превращается в орудие закоренелых расистов. Ситуация с «Историей, рожденной сердцем» — наглядный пример. В Африке были и есть замечательные писатели, есть замечательные книги. Так зачем же кривить душой, называя шедевром заведомо слабую повесть только по- тому, что она была написана в то время, когда весь континент — за исключением Эфиопии — пребывал под колониальным гнетом? Зачем сравнивать Афэуорка Гэбрэ Иесуса с Толстым, когда правильней было бы сравнить его с кем-нибудь из просветителей XVIII века, писавших А — черт — пиф — паф — буги! …Это произошло после того, как я вернулся из Конго. У меня было много американских денег, и вот, ощутив себя человеком немалых средств и возможностей, я вышел из дому, чтобы взглянуть на мир, в котором давно уже жил и с которым до тех пор так и не имел удовольствия познакомиться. В моих странствиях не было ничего удивительного, если не считать того, что дело было ночью и я держал в уме определенную цель: как говорится, пожить на широкую ногу — с музыкой, выпивкой, женщинами и тому подобным. Человек, которому посчастливилось побывать в разных странах, имеет представление о таких вещах, знает, как это делается, и я был одним из таких счастливчиков. Я шлялся по темным задворкам А., о которых слыхал столько небылиц. Мой Бог! Но вернемся к началу, и пусть это начало будет моим ориентиром, как всегда бывает в таких случаях. Начнем с того, как я разбогател и почувствовал необходимость освобождения от семейных уз. Все началось еще в Корее, в одну из промозглых осенних ночей, когда тревожная дымка обволакивает тебя и все вокруг. К тому же я выпил лишнего и слонялся без цели по закоулкам маленького городка километрах в пяти от нашего гарнизона. Мне хотелось развлечься, но я не знал, где искать приключений, и решил целиком положиться на волю случая. Должно быть, я блуждал довольно долго, пока не добрел до той узкой улочки, где хмель разом ударил мне в голову: мне почудилось движение на темной лестнице одной из двухэтажных халуп. Само собой, я был начеку, как учили в армии, и ни за что 296 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ не дал бы взять себя в плен. Я услышал изменчивые шаги: сначала — мягкие, затем — шаркающие и наконец — те семенящие шажки, по которым всегда можно распознать женщину. И ровно в тот момент, когда я определил, что рядом женщина, хозяйка шагов испуганно схватила меня за руку. Мне показалось, что ее бьет какая-то размеренная дрожь. Надо признаться, я и сам дрожал, может, даже больше, чем она: ведь она могла оказаться врагом или чем-нибудь еще похуже. В таких местах никогда не знаешь, с кем или чем ты имеешь дело. Я попытался разглядеть ее, но не смог. Понял только, что она строит мне глазки и зовет меня издалека каким-то притупленным голосом. Возможно, я был при смерти; так мне казалось потом, когда я пытался вспомнить, что же все-таки произошло. Поначалу она вела меня, как слепого, туда, где я впервые уловил ее движение. Мы поднимались по лестнице, держась друг за друга и за перила, не чувствуя сопротивления, не чувствуя вообще ничего. Добравшись до верхней ступеньки, она тяжело вздохнула и тем самым вывела меня из гипноза. Мы зашли в комнату на первом этаже. Внутри пахло нежилым помещением. На ночном столике чадила масляная лампа, тонкая струйка дыма изгибалась в причудливые формы. Красноватый свет выхватывал из темноты остатки еды, пустые бутылки, свечные огарки, окурки, переполненную пепельницу. В противоположном углу стояла незастеленная кровать с прохудившимся матрацем. Окно выходило на улицу; мне показалось, что стекла замерзли изнутри и запотели снаружи. Пол был цементным, сквозняк растекался по нему, как ледяная вода. Я почувствовал это, как только снял обувь. На улице по- прежнему шло восстание звуков, что-то шипело, гремело, лопалось и сотрясалось, пока моя хозяйка сновала по комнате, воркуя на непонятном языке и пшикая духами. Теперь я впервые смог разглядеть ее хорошенько. Она была, как бы это сказать, полуголой, низкорослой, коренастой девицей. Ее волосы были взъерошены, а лицо, Девка Тысячи моих соотечественников были отправлены на каторгу, погребены под камнями и грунтом — и дорога пришла к нам. Она проделала долгий путь, чтобы добраться до нашей долины. Казалось, дальше ползти ей не хватит сил. И то сказать, все усилия — взрывы динамита, осыпи и тоннели, четыре петли по западной части нагорья — ради какой-нибудь заброшенной деревни, которая и находилась-то в двух шагах, если идти напрямик, но напрямик нельзя, а дальше — за последним тоннелем — и вовсе нет хода. Но люди продолжали работать, и всякий раз, когда я слышал взрыв и задирал голову, я видел над собой голову дракона, который отказывался исчезнуть, пока не насытит свою утробу, как тот, поверженный Георгием Победоносцем на вездесущей иконе. Я зачерпывал воду из чудодейственного источника, куда меня водили родители, целовал икону и молился о прибытии Победоносца. В поселке у подножия горы оставалось совсем мало жителей, одни старики да дети; все, кто был пригоден к труду, были уже наверху. Поэтому моим родителям пришлось нанять девку из отдаленной деревни, чужеземку. Девка была им необходима, поскольку к нам то и дело наведывались карабинеры, которых полагалось обслуживать и кормить. Я помню, как однажды, когда я прятался от Девки в мясницкой лавке, в дверь ввалился итальянец в сопровождении моего отца, а за ними — двое чернокожих солдат-наемников. Завидев их, хозяин воткнул свой огромный нож в огузок, висевший над прилавком, и принялся громко торговаться с одним из уже 306 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ присутствовавших в лавке клиентов. Но это не помогло. Ни слова не говоря, итальянец схватил мясника за горло и вышвырнул его за дверь. Наблюдая за происходящим из соседней комнаты, я любовался нарядами карабинеров, их красными фесками с кисточками, и уже представлял себя одним из них, как вдруг увидел ее. Девка кружила перед дверным проемом, в который только что вылетел мясник; она высматривала меня, охотилась за мной, как коршун, но похожа была на ворону. Скокпоскок, ворона, скок-поскок. И — хлысть! Я втянул голову в плечи и зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что итальянец лупит плетью отца. Он бил его по голове, по спине, по ногам. После каждого удара отец поднимал правую руку. Поначалу я думал, что он поднимает ее, чтобы нанести ответный удар, но рука только поднималась и опускалась, поднималась-опускалась, и мне стало скучно. Глядя на белые кости животных, развешанные по стенам в качестве украшения, я боролся с соблазном воспользоваться случаем и потрогать их. Я видел, как мясник делает страшные глаза за дверью. Выхватив из-за пазухи еще один нож, он размахивал им, стараясь напугать меня, но войти в лавку не решался. И, бесцеремонно срывая кости с крючков, я играл с ними в свое удовольствие. Через некоторое время в дверях показалась моя мать. Это Девка разболтала матери, что я здесь, привела ее и теперь выглядывала из-за ее плеча. Я попытался было спрятаться, но мать уже успела меня засечь. Она делала мне знаки выйти из лавки, я отказывался. Тогда она ринулась в дверь, но чернокожие солдаты вовремя схватили ее и вытолкали обратно на улицу. Лучше бы они вытолкали Девку, дали ей взбучку, чтобы не шпионила за мной! Только в мясницкой я чувствовал себя вне опасности. Но матери было больно — ей дали хорошего пинка — я это видел и в конце концов нехотя вышел из засады. Я нашел ее всхлипывающей на кухне и подумал, что никогда прежде не видел, как она плачет. Возможно, Голос Жизнь Маны была расписана по минутам. Дневные часы предназначались для полевых работ, а по вечерам он прислуживал госпоже, массируя ее мясистое тело после ванны, втирая какой-то чудодейственный крем для удаления второго подбородка или попросту слушая ее нескончаемую трескотню. Когда его, шестилетнего, привели в этот дом тринадцать лет тому назад, госпожа поручила его воспитание слугам, у которых воспитывалась и ее собственная дочь. Слуги были без ума от мальчика; его кормили, баюкали и баловали как могли. Но особую заботу проявляли служанки. Они засыпали его поцелуями, а некоторые ласкали при этом самые чувствительные места, заставляя его стонать и вздрагивать. Иногда их ласки причиняли ему боль, но каждая из служанок брала с него честное слово, что их занятия останутся тайной для всех, и в особенности для госпожи, которую он, впрочем, почти никогда и не видел. К его чести надо сказать, что Мана всегда держал свое слово. Он держал его так крепко, что со временем и вовсе перестал говорить. Но те времена давно прошли. Мана возмужал и, если не считать вздернутого носа и слишком темной кожи, был весьма хорош собой. Что же до госпожи, то она, хоть и сдала с возрастом, продолжала следить за взрослением своего подопечного, так как с самого начала имела на него далекоидущие планы. Будучи матерью одиннадцати детей, она не понаслышке знала о воспитании молодежи. Правда, двое из ее отпрысков умерли в раннем детстве; старший сын, пристреливший слугу во время домашней 319 ЧАС ТЬ II. ПЕРЕВ ОД / ГОЛО С ссоры, скрывался где-то в горах, и о нем уже несколько лет не было ни слуху ни духу; еще двое сыновей служили в армии и навещали родные края не чаще чем раз в два- три года; младший сын учился в интернате; две дочери были удачно выданы замуж. Таким образом, оставалась только младшая дочь — та, что выросла вместе с Маной. Муж госпожи умер много лет назад. После его смерти госпожа начала стремительно прибавлять в весе, и чем больше толстела, тем становилась словоохотливей. Год за годом, изо дня в день, громоздкое судно ее речи направлялось по одному из четырех фарватеров: извечные планы открыть питейное заведение, где клиенты смогут не только пить, но и танцевать (танцевать будет и она и таким образом похудеет); успехи ее детей и ее материнские заслуги; христианские добродетели ее покойного супруга; и наконец, ее духовник, — какое чуткое внимание он проявляет, помогая ей укрепиться в вере, и какую скромную плату берет за свои труды. Выслушивать все это ежевечерне, в одиночку или в обществе других, столь же заинтересованных конфидентов, — такова была незавидная участь Маны. Он слушал с видом полнейшего безразличия, не возражая и не поддакивая, не реагируя вообще никак. Он отсутствовал. Зато в дневное время, работая в поле, Мана проявлял исключительное усердие и недюжинную сноровку. Каждый год, по окончании сезона дождей, он собирал рекордные урожаи пшеницы, теффа и кукурузы. Отцы семейств из соседних деревень наперебой подсовывали ему своих дочерей — приглашали на смотрины, сулили неслыханное приданое. Да и сами девушки были хороши: не было и дня, чтобы одна из них не очутилась со своим калебасом ровно там, где он по обыкновению отдыхал после обеда. Но ему, казалось, не было дела до поклонниц. Во всяком случае, он никак не проявлял своего интереса, ибо, как мы уже сказали, вообще был крайне немногословен. Даже если поклонницы, набравшись смелости, задавали ему какой-нибудь вопрос, чтобы завязать Дом под большой смоковницей Красно-желтый автобус с изображением льва — символом веры и патриотизма — несся по пыльной проселочной дороге, ведущей в город. «Сама виновата, — думала Эщет, вспоминая письма, полученные от сына. — Если б я умела писать, написала бы ему длинное письмо и уж точно нашла бы нужные слова, чтобы выразить все, что у меня на душе. А так пришлось полагаться на этих грамотеев. Совести у них нет, вот что!» Грамотеи — ученики сельской школы, куда Эщет отправлялась всякий раз, когда ей требовалось написать письмо, — вечно куда-то торопились и, спеша избавиться от назойливой старухи, записывали на скорую руку; в итоге получалось совсем не то, что она имела в виду. И все же ей удалось отправить сыну три письма, в которых она умоляла его ни в коем случае не возвращаться домой, так как в соседней деревне бушует чума и по всему району объявлен карантин. Лучше, писала Эщет, она сама приедет к нему в столицу. Он писал ей дважды (почему-то оба письма пришли в один и тот же день). В первом письме он обещал приехать, несмотря на карантин, или, на худой конец, прислать ей посылку с оказией. В любом случае, писал он, ей не стоит ехать в город, где она наверняка заблудится. Во втором письме он справлялся о ее здоровье и спрашивал, не нуждается ли она в деньгах, одежде или чем-нибудь еще. Уговорив грамотеев помочь ей с перепиской, она продиктовала длинный ответ, в котором уверяла, что ей ничего не нужно. Разумеется, это было вранье. Но ведь она всегда врала ему. Даже когда просила его не приезжать, ссылаясь 325 ЧАС Т Ь II. ПЕРЕВ ОД / ДОМ ПОД Б ОЛЬШО Й С МОКОВНИЦЕЙ на эпидемию чумы. Чума бушевала, это правда, но куда больше, чем чумы, она боялась автомобилей, особенно грузовиков и автобусов. Предупреждая сына об опасности, она втайне надеялась, что эта опасность как раз и заставит его приехать. А он? Должно быть, решил, что она отговаривает его на голубом глазу, — оттого и не приехал. И вот, трясясь в проклятом автобусе, она думала о своем лукавстве, о постыдном страхе и не менее постыдной надежде — обо всем, что она так старательно скрывала, — и повторяла: «Сама виновата, сама виновата». Впрочем, скрывала она не только это. Гордыня — вот что было самым постыдным. Именно гордыня побудила ее солгать, что ей ничего не нужно. Нужно, еще как нужно! Деревенские жители едва сводили концы с концами. Когда встал вопрос о поездке к сыну, Эщет поняла, что у нее нет даже приличной одежды, в которой не стыдно было бы появиться в городе. В течение двух месяцев вечерами после работы в поле она пряла нити для платья. Чтобы соткать из них кусок полотна, пришлось прождать еще два месяца: в деревне был всего один ткач. Затем надо было продать достаточно листьев гешо, чтобы заработать на автобусный билет. Таким образом, на приготовления к поездке ушло без малого пять месяцев. После всех затрат у нее оставалось двадцать быров. По совету духовника она отдала их церкви в качестве епитимьи: за страх, за гордыню, за ложь… Духовник пообещал испросить у ангелов прощение за ее грехи. Автобус мчался все дальше, оставляя по себе облако пыли. Эщет глазела по сторонам: все чужое. А там, в деревне, у нее осталась родная душа — пес Байкедань. Вот кого жалко. Она вспоминала, как в базарный день брала его с собой в соседний городок. Почему-то ему всегда было там неуютно. Он просился домой и едва мог дождаться той счастливой минуты, когда, закончив куплю-продажу, они двинутся в обратный путь. Сегодня утром, как только Эщет погрузилась в автобус, Байкедань стал беситься, пытаясь запрыгнуть вслед Лев из колена Иуды У входа в гараж их встречал старик, откликавшийся толь- ко на стук — казалось, никаких других звуков для него не существовало. Это был дворецкий. Впустив посетителей, он указывал на драндулет, служивший скорее мебелью, чем средством передвижения. «Вон там… да, да… вот туда, пожалуйста…» С трудом протиснувшись между драндулетом и стеной, они нащупывали потайную дверцу. Никто из прислуги не знал ничего определенного о посетителях; не знали даже, что речь шла именно о посетителях — во множественном числе. Ходили слухи, что у хозяина есть любовница, которая навещает его втихую, пользуясь какой-то потайной дверью в гараже. В том, что финансовое положение хозяина позволяет ему содержать не одну, а целый штат любовниц, никто не сомневался. Если бы он захотел, наверняка мог бы выбрать себе любую, даже девственницу. Но почему все это держится в секрете? Вот вопрос, который не давал им покоя. Одно время они пытались выведать подробности у дворецкого, да только старик раз за разом включал одну и ту же пластинку — какие-то скучные байки о своих былых похождениях; в конце концов на него махнули рукой. Но это было давно, а теперь, когда старого слугу разбил паралич (следствие болезни, которую он подцепил еще в годы военной службы), с ним и вовсе никто не хотел разговаривать. Да и сам он потерял интерес ко всему вокруг; лишь изредка, как бы по инерции, ворчал, что его напрасно списывают со счетов, ведь он еще жив и, между прочим, моложе хозяина на целых пять лет. Но этим жалобам никто не придавал значения, включая его самого. 339 Ч АС Т Ь I I . П Е Р Е В ОД / Л Е В И З КОЛ Е Н А И УД Ы Единственным, что все еще могло вывести его из оцепенения, был стук в дверь. Тайные посетители всегда стучали по четыре раза, и прислуга повадилась подшучивать над прикованным к постели стариком, четырежды стучась в дверь его комнаты. Что же касается хозяина, то он, как известно, терпеть не мог стукачей и охотно наказывал тех, кто совал нос не в свое дело. «Двадцать ударов плетью!» — произносил он с торжественностью верховного судьи. И тот, кому было поручено привести приговор в исполнение, начинал отсчитывать вслух: «Раз… два… три…» — «Четыре… Пять… шесть…» — тихо вторил ему парализованный старик за стеной, жадно вслушиваясь в свист хлыста из бычьей кожи. В эти минуты ком подступал к горлу дворецкого: ему было нестерпимо жаль своей ушедшей молодости. Он отдал бы всё, чтобы только снова очутиться в соседней комнате, где один слуга, потея, лупит другого, пока хозяин наблюдает, откинувшись в кресле со стаканом виски, и задумчиво кивает в такт ударам. Чтобы только снова оказаться в роли… нет, не истязающего, а именно истязаемого. Ведь он помнил, как эти побои сближали провинившегося слугу с хозяином, ибо они служили своего рода катарсисом для обоих. Бывало даже так, что он нарочно совершал какой-нибудь проступок и принимал наказание ради этого сближения, ради катарсиса. Ради тех щедрых подарков, которые он получал от хозяина после каждого избиения: новый костюм, монета с изображением Марии Терезы, даже небольшой участок земли. Но чаще всего хозяин угощал его лакомым куском сырого мяса. Из всех подарков мясо было самым желанным. «Девять… десять… одиннадцать…» — старик закрыл слезящиеся глаза, погружаясь в блаженный сон. Парное мясо разрубалось одним ударом острого ножа, лакомый кусок быстро отправлялся в рот и разом проглатывался. Тридцать два белоснежных стражника уступали дорогу, никогда не вмешиваясь. В этом и был весь смысл, весь Вулкан Вулкан Зеклавы бездействует уже несколько тысяч лет. После извержения отступающая лава образовала несколько кольцеобразных террас вокруг глубокого кратера. Теперь этот кратер наполнен водой и похож на гигантское зеркало, обрамленное густыми зарослями хвоща, тростника и осоки. По поверхности зеркала безмятежно плывут облака, а за прибрежными зарослями ландшафт поднимается от пологих холмов до крутых утесов, и на самой вершине одной из гор, среди могучих деревьев косо и ванза, виднеется деревянная церковь Аббо с конической крышей, увенчанной великолепным крестом. В окрестностях церкви — на паперти, на погосте и дальше, по всему склону горы — собираются паломники. Это мечтатели, живущие дурацкими надеждами на счастливый поворот судьбы; крестьяне и ремесленники из северных провинций, бросившие всё ради южного эльдорадо и в тщетных поисках оного не заметившие, как превратились в обычных бродяг; попрошайки, уверяющие, что никому не хотят зла, сетующие на какое- нибудь неудачное стечение обстоятельств, непредвиденное событие, вытеснившее их на обочину жизни. Заняв свое место на этой обочине, они сосредоточенно чинят одежду, вычесывают вшей, жуют инджеру, которую им дают вместо милостыни. Грязные и искалеченные, нищие духом и телом, они — соль земли, а точнее — лава, извергнутая воспаленной земной утробой. Из всех паломников самые жалкие — те, чьей защитой стал какой-нибудь хронический недуг. Они мучаются как 346 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ никто другой, привычно рассказывают о своих мучениях другим и с отвращением лелеют болезнь, без которой наверняка бы погибли. Ползая на брюхе у входа в храм, то и дело крестясь, они беспрестанно бормочут какие-то извинения, ибо за все века своего существования наша церковь научила их лишь одному — извиняться. Ничего другого у них нет. Ни рода, ни племени, ни какого- нибудь знаменитого имени в родословной. Когда-то их земля была прахом бесчисленных предков, но со временем прах рассеялся и осталась только привычка, невообразимый способ выживания, выработанный с годами и известный им одним. Ближе к воде, в низине, поросшей первоцветом, собираются паломники поудачливей. Некоторые из них даже наряжаются во все новое, чтобы быть похожими на деревенскую знать. В волосах у девочек — разноцветные японские ленточки, на шеях — традиционные серебряные украшения с крестами и талерами Марии Терезы. Но, несмотря на внешнее благополучие, в их манере держаться чувствуются подавленность и ожесточенность. Рано утром, стоя по пояс в священном озере, они повторяют таинство крещения или просто ополаскивают лицо холодной водой, чтобы проснуться. Я наблюдаю издали, но различаю все до мельчайших подробностей. Я вижу, как один из них, боясь испортить одежду и не решаясь раздеться, въезжает в озеро на своем осле. Животное сопротивляется, но наездник изо всех сил стегает его колючей веткой, и бедному ослу приходится покориться. Его ноздри раздуваются, уши в страхе прижимаются к голове. Но вот он теряет равновесие и опрокидывается в святую воду вместе со своим хозяином, который, как выясняется, не умеет плавать. «Дурень! — кричит невесть откуда взявшийся дьячок, протягивая утопающему спасательный шест. — Это дьявол тянет твоего осла на дно! Разве ты не знаешь, что дьявол всегда хватает своих жертв таким образом? Разве не слышишь, как он зовет со дна?» Откровение На полпути к вершине процессия неожиданно остановилась. «В чем дело?» — зашептались в задних рядах. Поначалу это было едва различимое волнение, вроде трепета тронутой ветром листвы или озерной глади, подернувшейся легкой рябью. Но вот уже шелест превращается в рокот, рябь — в штормовую волну. «В чем дело? В чем дело? Почему мы стоим?» Все громче и громче, но… докатившись до начала процессии, волна недовольства разбилась о какой-то невидимый барьер и покатилась назад, стремительно угасая, превращаясь обратно в шепот: «Табот встал, табот встал…» О том, почему он встал, никто не спрашивал, все было ясно и так: в человека, которому было поручено нести табот, вселились бесы. Единственным, кто не остановился вместе с таботом, был проповедник. Он продолжал как ни в чем не бывало подниматься в гору, умудряясь при этом ни на шаг не отдаляться от неподвижной толпы. Иными словами, проповедник топтался на месте. Никто не мог с уверенностью сказать, откуда он взялся, этот невозмутимый проповедник, или кем он был до того, как появился в наших краях около пяти лет тому назад. Одни говорили, что он был каким-то высокопоставленным священником, но попал в немилость после того, как в синоде узнали о его греховной связи с пастушкой. Другие утверждали, что он сам отказался от духовного сана и покинул монастырь, получив во сне откровение с наказом идти в народ. Третьи сплетничали: никакой-де он не схимник и не священник, а как есть бесов сын, отродье Вельзевула (о том, что у Вельзевула 352 УЖИН ДЛЯ ОГНЯ. ПУТЕШЕС ТВИЕ С ПЕРЕВ ОДОМ есть дети, в поселке знал каждый: год за годом он брюхатил ни в чем не повинных девственниц, и богобоязненным семьям приходилось принимать его выходки как данность). Как бы то ни было, все сходились на том, что наш проповедник — не из простых смертных. Дальнобойщики уверяли, что видели его утром здесь, а к полудню — за двести километров отсюда, и никто не знал, как ему удавалось покрывать такие расстояния, ведь его ни разу не видели в салоне автомобиля или верхом на лошади. Правда, иногда, топчась на месте, как сейчас, он сам начинал фыркать, мотать головой и прядать ушами, как будто в него вселился дух лошади. В такие минуты с ним не было сладу. Но рано или поздно он приходил в себя: дух лошади уступал место Святому Духу, и проповедник обращался к пастве с вдохновенными речами, которые тянулись до тех пор, пока им не овладевал дух еды. Тогда он смиренно садился за стол и приступал к богоугодной трапезе. Но сейчас до обеда было далеко. Потоптавшись некоторое время во главе оцепеневшей процессии, проповедник расположился в тени пышноцветущего дерева войба и начал излюбленную проповедь о последних временах. Невдалеке от него, между шиповником и деревом ванза, стояла знахарка. На ней было нарядное воскресное платье; поминутно поправляя оборки, она тревожно поглядывала на шиповник. С самого детства она боялась шипов — боялась, что они вонзятся ей в пятку, порвут новый наряд, причинят адскую боль. «Истинно говорю вам, — доносилось тем временем из-под войбы, — истинно говорю, откройте глаза! Опомнитесь, пока не поздно, поглядите вокруг…» Осторожно ступая, придерживая подол, знахарка двинулась по направлению к говорящему. «Ибо сказано: все богатства мира — ничто и обратятся в прах, но царство и сила и слава Его пребудут во веки. Так не прельщайтесь же красотою одежд, не позволяйте соблазну убить истинную красоту!» — проповедник бросил взгляд на знахарку. Моим дочерям 1. У входа в «Сакамангу» околачивался проворный портье, он и вызвал такси. Поглядел недоверчиво: «А разве у вас нет личного шофера?» Мы развели руками. Сегодня вечером шофера нет, мы его отпустили. Проворный портье щелкнул пальцами: сейчас все устроит. Исчез, появился через несколько минут и, поманив нас, ткнул пальцем в темноту одного из узких переулков, расходившихся лучами от кругового перекрестка. «Идите вон туда, видите? Такси ждет вас там. Идите, идите…» Вспомнилась сцена из фильма «Славные парни»: персонаж Де Ниро пытается заставить жену подельника зайти за угол, где ее поджидают головорезы. «Туда, туда… Да не бойся, чего ты боишься?» Выбора нет: так или иначе надо попасть обратно в гостиницу, а на улице — ни души, и бежать нам некуда. Вернуться в ресторан, из которого мы вышли? Искать там убежища, просить их о помощи? Но ведь они и подсунули нам этого портье. Я попытался изобразить уверенную походку — получилось на тройку с минусом. На ватных ногах шагнул в переулок. Алиса с Марвином поплелись за мной. На другом конце переулка действительно стояло такси. Кроме водителя в нем сидел еще некто в кепке поверх косынки (мода американских рэперов). Завидев нас, человек в кепке выскочил из машины, открыл нам двери и, обращаясь к таксисту, затараторил по-малагасийски. «…Азунау?»1 Таксист кивнул, и рэпер 1 Понял? (Здесь и далее в повести — малагасийский. Переводы с других языков оговариваются особо.) 361 М А С Л Я ТА Н А М А Д А ГА С К А Р Е захлопнул дверь. «Bon voyage, messieurs-dames!»1 Я откинулся на заднем сиденьи. После нескольких рюмок местного рома, выпитых за ужином, настроение было приподнятым. Разумный страх, на минуту охвативший меня в переулке, с готовностью уступил место пьяному благодушию. Я принялся разглагольствовать о жизни экспатов в Африке: дескать, что в Гане, что здесь европейцы оградили себя от всех и вся, десятилетиями живут в своих охраняемых резиденциях, не считают нужным учить местный язык… Сам я давно уже позабыл язык чви, которым в свое время кое-как владел, а малагасийский так толком и не выучил, несмотря на подготовительные курсы. Но это не мешало мне ощущать себя африканским путешественником со стажем. Алиса, тоже в подпитии, одобрительно урчала, делая вид, что внемлет моим речам. Марвин клевал носом. Время от времени трезвая мысль еще мелькала где-то на заднем плане: долго едем, дольше обычного. Правильной ли дорогой он нас повез? Не поймешь, по ночам здесь хоть глаз выколи. Мегаполис в полтора миллиона жителей, и ни одной улицы с приличным освещением. Хорошо еще, что костры жгут, от них хоть какой-то свет. Какой-никакой. Зловещий. Зловещий отблеск костра. Подозрительно долго едем. Или это ром «Нуси-бе» так влияет на восприятие времени и пространства? Пространство-время, искривленное алкоголем. При въезде в тоннель (что-то не припомню в нашем районе никаких тоннелей) в моторе заскрежетало, автомобиль взбрыкнул и резко остановился. В темноте было полувидно, полуслышно, как какая- то жизнь раздраженно всколыхнулась в ответ на наше вторжение. Жители тоннеля. Достав из бардачка фонарик и гаечный ключ, водитель вылез из машины, поднял крышку капота. «Что случилось?» «Погодите», — буркнул он. В конце концов его развалюха завелась, но, не проехав и ста метров, снова заглохла. На сей раз водитель 1 Счастливого пути, дамы-господа! (фр.) 1. Сафари В Найроби прилетели поздно вечером. Из гостиницы за нами прислали микроавтобус. Водитель Мозес, упитанный, плутовато-радушный, сразу принялся выуживать и предлагать. Кто мы такие, откуда приехали? Не желаем ли прогуляться на сафари? Мы — делегация волонтеров от медицинской организации «RAD-AID»: врачи-онкологи и техники-дозиметристы. Дозиметристов зовут Тереза и Ганс; она — из Бостона, он — из Канады. А врачи — это мы с дружком и всегдашним попутчиком Прашантом. Глава организации, наш приятель Шилпен, уже несколько лет сотрудничает с Национальным госпиталем Кениаты1, помогая им внедрять современные методы лечения раковых заболеваний. Собственно, это ровно то, чем я пытался заниматься на Мадагаскаре. Но из моих усилий в итоге ничего не вышло, а у Шилпена, похоже, все получается. Некоторое время назад он подключил меня к своему проекту. Я, в свою очередь, привел Прашанта. С этого все и началось. Хотя, если рассказывать по порядку, правильней было бы начать со стихов: садись дружок не егози там печален будет мой рассказ о том как в кению с визитом не съездил стесин как-то раз не выточил себе пирогу не смазал туком тетиву 1 Джомо Кениата — лидер национального освободительного движения, первый президент Кении (1964–1978), считается отцом нации. Госпиталь назван в его честь. 463 1 . С АФА Р И и даже не сушил в дорогу кассавы вкусную ботву не взял с собой невесту аллу свой пробковый не чистил шлем и мало стало быть помалу не съездил в кению совсем сидишь тут медленно икая и тупо щуришься а жаль я расскажу тебе какая отсюда следует мораль там экзотические звери жуя свой грустный ананас на этом пагубном примере составят мнение о нас объяты гневного протеста совместным пламенем одним что мы совсем в другое место с невестой ездим а не к ним и то что он на этой алле в конце концов женился сам есть компенсация едва ли кенийским пандам и лосям нам ближе грелка или клизма чем в джунглях рысь или сурок увы вот колониализма неутешительный урок Эти стихи сочинил Алексей Цветков; они были частью капустника, который друзья-поэты подарили нам с Аллой на свадьбу. Ситуация, породившая цветковскую оду, и впрямь довольно комична. Дело в том, что я несколько раз собирался в Кению — сперва в рамках литературной программы Михаила Йосселя1, затем просто туристом. 1 Профессор университета Конкордия (Монреаль), организатор писательской программы «Summer Literary Seminars» (1998–2019). Семинары SLS проводились в Монреале, Санкт-Петербурге, Вильнюсе, Тбилиси и Найроби. 493 2 . К Е Н И АТА Когда я жил в Гане, пастор Фрэнсис Обенг делился впечатлениями от Кении, где ему однажды довелось побывать: дескать, у них там в Восточной Африке богатая культура, но люди жесткие, совсем не такие, как в Гане. Теперь я и сам побывал в Кении и Танзании, и мое впечатление — диаметрально противоположное. Кенийцы ничуть не менее доброжелательны и отзывчивы, чем ганцы. С ними так же тепло. И они так же мало знают о Западной Африке, как ганцы и нигерийцы — о Восточной. Оно и понятно: в одной Кении живут сорок четыре народности с их отдельными языками и традициями; то же самое и в смежных вселенных — в Уганде, Руанде, Танзании, Эфиопии, Судане. То, что образованный кениец вроде Бонайи способен ориентироваться в этом многообразии, уже само по себе достойно восхищения. И что уж тогда говорить о дальних мирах вроде Ганы, Нигерии и Сенегала; на них никакого кругозора не хватит. Сравнивать могут только вазунгу вроде меня — те, кто обладает самым поверхностным знанием. Поверхностный взгляд и свобода передвижения — вот мои козыри. Почти десять лет назад мне посчастливилось работать врачом в Западной Африке, а теперь — в Восточной. 2. Кениата В ганском городке Эльмина была клиника, но не было врачей; на Мадагаскаре, в госпитале Равуаханги Андрианавалуны, были врачи, но не было оборудования, чтобы лечить пациентов. В Национальном госпитале Кениаты были и врачи, и оборудование, но за неделю до нашего приезда завотделением онкологии, доктор Элиуд Муругу Нжугуна, умер от сердечного приступа во время утреннего обхода. Если учесть, что в пятидесятимиллионной Кении всего девятнадцать онкологов и из этих девятнадцати Нжугуна был самым авторитетным, его смерть можно считать национальной трагедией. В «Маслятах на Мадагаскаре» я рассказывал, как выглядит лечение 494 К Е Н И АТА раковых заболеваний в большинстве африканских стран. Кения, при всей своей относительной развитости, — не исключение. Онкобольные и их семьи, съезжающиеся со всех концов страны в единственный центр, где им могут оказать необходимую помощь, располагаются на лужайке перед входом в раковый корпус и живут там, кто в палатке, кто в картонной коробке, неделями и месяцами дожидаясь своей очереди. Сидя на госпитальной траве, мать нянчит ребенка с опухолью в пол- лица, кормит его с ложечки полезной кашей «уджи ва уимби»1 — единственным лекарством, которое у нее есть. Больные всех возрастов, изможденные, обезображенные болезнью, свыкшиеся с болью и страхом, покорно толпятся в коридорах онкологического отделения, жмутся к стенкам, пропуская хмуро-деловитых демиургов в белых халатах. Пахнет карболкой и грибковой инфекцией. Дорога в конференц-зал, где собирают утренний консилиум, помечена отпечатками ног, нарисованными вместо стрелок на бетонном полу. Нас встречает старший техник-дозиметрист Мучеузи, добродушный толстяк с неправдоподобно интонированным смехом. Он смеется нараспев, полусмеется-полупоет. «Ха’а-а-ха’а-а-ха’а-а». Так может смеяться только монструозный обаяшка-инопланетянин из какого-нибудь научно-фантастического мультфильма, эдакий Громозека. Он такой и есть. «Ха’а-а-ха’а, хабари за асубухи2… ха’аа-ха’а-а-ха’а-а… Слушайте все. Сегодня наши любимые уалиму3, Алекс и Прашант, прочтут нам, э?.. еще одну важную лекцию… Лим… лимфати…ческое рас-про-странение раковых опухолей… э-э… желудочно-кишечных… опухолей, эге… анатомия… Это важно, и я надеюсь, что вы, — он обводит пальцем аудиторию, — запишете и усвоите все, что они нам тут расскажут… и что вы будете, 1 Каша из ферментированного сорго, традиционный кенийский завтрак. 2 Доброе утро. 3 Учителя. 514 К Е Н И АТА Денниса, Нелли, Энн, другую Энн («доктор Энн»), Кэтрин, Фатму Абдалла с ее сказкой про комара и ухо, следопыта Бонайя, одиннадцатилетнюю пациентку с лимфомой Ходжкина, парня с глиобластомой, детей в отделении педиатрической онкологии и тетушек из Кэрен, что приходят с ними заниматься. Буду помнить, как нас провожали, все объятия и слова, прощание с комком в горле, как было когда-то в Гане. Буду помнить и повторять фразу, которую вычитал когда-то у моей приятельницы, эфиопской писательницы Мети Бирабиро: «Спасибо тебе, Африка, что низводишь меня до вселенских слез всякий раз, когда я ступаю на твою землю». 3. Возвращение Я вернулся в Найроби скорее, чем ожидал, — всего через десять месяцев. Поводом для новой поездки послужило приглашение выступить на конференции «КЕШО». Для русского уха Кешо звучит как уменьшительное от Иннокентия (а окончание «о» — видимо, звательный падеж). Но нет, КЕШО — Кенийское сообщество гематологов-онкологов (Kenyan Society for Hematologists and Oncologists). И если у русского человека могут возникнуть умильные ассоциации с попугаем Кешей, то кенийцу здесь слышится надежда на светлое будущее: на суахили «кешо» означает «завтра». Организатором конференции выступила Кэтрин Кимани — она меня и пригласила. Шилпен препоручил мне новую команду: дозиметрист Алиша из Техаса, техник-радиотерапевт Рути из Нью-Йоркского университета. Прашант от повторной поездки отказался. Зато на сей раз я наконец «взял с собой невесту Аллу» (уже шесть лет как жену) и «пробковый свой чистил шлем». Летели прямым рейсом Нью-Йорк — Найроби, шестнадцать часов в эконом-классе, приземлились в девять утра по местному времени. К половине одиннадцатого Алла уже отсыпалась в гостинице, а я в мятой рубашке 515 3 . В О З В РА Щ Е Н И Е и плохо повязанном галстуке, с мутной головой и песком в заглазье, сидел перед компьютером в знакомом закутке рядом с бункером для ускорителя и втолковывал кенийским дозиметристам азы радиологической анатомии. По правую руку — Винсент, по левую — Чарльз, за спиной — Мучеузи… Как будто и не уезжал. «Ну, вот ты и вернулся, кака янгу1, — приговаривал Мучеузи, душа меня в братских объятиях. — Карибу ньюмбани2, мы тебя заждались». «С того момента, как ты уехал, у нас, по правде сказать, ничего не изменилось, — сообщил Боб, — все как было». Эту манеру Боба выражаться так, чтобы смысл сказанного оставался открытым для интерпретации, я запомнил еще с прошлого раза. Вот и в этой фразе, произнесенной веселым-неопределенным тоном, при желании можно было расслышать все, что угодно: жалобу, вызов, насмешку, упрек, резиньяцию. Как бы то ни было, мне хватило получаса, чтобы убедиться, что он был абсолютно прав. Наука, которую мы с Прашантом столь рьяно втолковывали в течение двух недель и которую они столь же рьяно конспектировали, не пошла на пользу. Те же ошибки, тот же неправильный подход. Как будто после нашего отбытия из всех конспектов тотчас сделали бумажные самолетики. Впрочем, кое-что все-таки изменилось: три месяца назад у них появился новый врач. Молодой человек в очках а-ля Мугабе, он представлялся как «доктор Роджер», а меня называл «доктор Александр». «Можешь звать меня просто Алексом, — предложил я, — а я буду звать тебя просто Роджером, ладно?» Но он продолжал гнуть свою линию: нет-нет, он именно доктор Роджер, а я — доктор Александр. Так правильно. Первые несколько часов он ходил за мной по пятам, повторяя одно и то же: если ему удастся усвоить хоть малую часть тех драгоценных знаний, которыми я сочту возможным поделиться с ним 1 Мой брат. 2 Добро пожаловать домой. Памяти Биньяванги Вайнайны 1. Сенегальская кухня Кажется, где-то в дальнем углу коллективного бессознательного еще существует картина мира образца девяностых или даже восьмидесятых годов прошлого века, когда Нью-Йорк слыл бандитским городом и главным символом нью-йоркского беззакония был Гарлем. О Гарлеме снимали боевики-ужастики — я смотрел их в перестроечной Москве, слушал гнусавый перевод Володарского (у соседа Юры был заветный видак). И этот фантасмагорический образ города — перестрелки на улицах, в подъездах и на лестницах домов, где любая квартира — притон; где полицейских отстреливают ради забавы, открывают огонь изо всех окон многоэтажного проджекта и предсмертные вопли белого человека заглушает громыхание адской надземки — так вот, этот образ Гарлема навсегда застрял в моей памяти вперемешку с прочей неизбывной чушью детства. Сам я впервые попал в Гарлем в девяносто восьмом году, накануне своего двадцатилетия, то бишь двадцать лет назад. В ту пору я читал и писал много стихов и свои первые нью-йоркские вирши сочинил именно в Гарлеме. Никаких перестрелок, а просто утренняя прогулка в сторону Морнингсайд-Парка. Помню первое гладенькое четверостишие: «…Грачиный промельк золотушный, / и подневольный змей воздушный / взмывает в небо надо мной, / день малолюдный, продувной…» Не бог весть что, но в качестве зарубки на память сойдет и этот юношеский лепет. 529 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М За минувшие двадцать лет Гарлем стал не просто безопасным, а очень дорогим и фешенебельным районом; теперь здесь обретаются хипстеры. Cколько бы ни говорили о джентрификации, которая делает свое грязное дело, стирая с лица земли приметы прежней жизни, все вроде бы до сих пор на месте — и Морнингсайд-парк, и собор Иоанна Богослова, и знаменитая гарлемская архитектура. Сохранились и атрибуты гетто. Правда, теперь это скорее элементы стиля (тоже хипстерского): в полуразрушенных зданиях ютятся модные бары, а рядом — магазин экопродуктов Whole Foods, универмаг H&M, Ситибанк. На улицах, названных в честь Фредерика Дугласа, Адама Клейтона Пауэлла и Малькольма Икс1, белых лиц не меньше, чем черных. Но еще уцелели театр «Аполло» и «Коттон-клаб» на 125-й улице, символы Гарлемского ренессанса, свидетели эпохи Дюка Эллингтона, Луи Армстронга и Эллы Фицджеральд. И на постаменте бронзового памятника Гарриет Табмен2 высечено «Let my people go». Когда-то моя приятельница, художник Аня Рождественская, которая жила в Гарлеме до того, как он стал хипстерским, привела меня в джазовый клуб St. Nick’s Pub. В отличие от «Аполло» и «Коттон-клаба», это был не музейный скелет динозавра, не ископаемое животное из того же зверинца, к которому принадлежат «Гибкий кролик», «Черный кот»3 и «Бродячая собака». Это была 1 Фредерик Дуглас (1818–1895) — американский писатель, один из главных деятелей аболиционистского движения, в 1838 году бежал из рабства. Адам Клейтон Пауэлл-младший (1908–1972) — баптистский пастор, политик, представлял Гарлем в палате представителей США. Малькольм Икс (1925–1965) — борец за права американских чернокожих, один из лидеров афроамериканской «Нации ислама», впоследствии вышел из организации и был убит ее участниками. 2 Гарриет Табмен (ок. 1820–1913) — американская аболиционистка, бежала из рабства, спасла сотни рабов с помощью Подземной железной дороги. Планируется, что ее портрет заменит на 20-долларовых банкнотах портрет президента Эндрю Джексона. 3 Lapin Agile, Chat Noir («Гибкий кролик», «Черный кот») — литературно-артистические кабаре на Монмартре, занимавшие важное место в парижской культурной жизни в конце XIX — начале XX века. 536 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М «мешуи» или бараньих ребрышек «диби» в сенегальских специях, сладкого просяного кускуса «тьякри» со сметаной и пюре из плодов баобаба, имеющих вкус сливочной помады; густо-сладкого баобабового напитка «буой», напитка «биссап» из цветков розеллы (отдаленно напоминает смородиновый морс), напитков из тамаринда, из имбиря, из вязких плодов дерева «дитах» (Detarium senegalense), из фруктов «саба» (помню, как мы собирали эти фрукты в Сахеле)… И это только кухня волоф, а ведь есть еще кухня скотоводов-кочевников фулани с ее всевозможными кашами и простоквашами — предмет особого разговора. Западный Судан — вотчина народов волоф, фулани и манде, территория великих сахельских империй Средневековья (Гана, Соссо, Мали, Джолоф, Сонгай, Сокото); эта часть Африки дала миру удивительные музыку и кинематограф. И в моем восприятии запах и вкус сенегальской кухни как-то кинестетически связаны с красками в фильмах Сиссе, Сиссако, Сембена и Махамата Сале Харуна; с захватывающей музыкой Васиса Диопа, Шейха Ло и Йуссу Н’Дура; с воспоминаниями о километрах безлюдного западноафриканского пляжа, о закатах и восходах над Атлантическим океаном; с необыкновенным теплом, добросердечием и щедростью людей из этой части света, среди которых мне посчастливилось оказаться в определенный момент моей жизни. Любой африканец подтвердит, что кухня — квинтэссенция Африки. И, стало быть, если писать об Африке так, как мне хочется, подробно и с любовью, то надо обстоятельно рассказать о кухне. Что я и пытаюсь делать в этих заметках. 2. Марокканская кухня Открывается безотказный сим-сим, зажигается волшебный фонарь из чеканки с цветными стеклышками, кованый абажур отбрасывает сложнофигурные тени на пахнущий кожей брик-а-брак, вспыхивает реклама: «Если 537 2. МАРОККАНСКАЯ КУХНЯ эту лампу потереть, можно никогда не умереть». Заклинатель змей на площади Джамаа-эль-Фна требует платы за фотографию, напускает на тебя, отказавшегося от снимка, живую кобру, делает вид, что кидает ее тебе на шею, а может, и правда собирается кинуть, но его питомицу опережает обезьяна, спорхнувшая с плеча другого умельца терроризировать туристов. Обезьяна запрыгивает на тебя со словами «my friend, my friend…». Всего пятьдесят дирхамов, что тебе стоит? Ты пытаешься сбросить ее с себя, отдираешь от плеча цепкие детские пальчики, изворачиваешься и высвобождаешься, моментально овладев каким-то хитрым дзюдоистским приемом. Обезьяна взвизгивает, грохается оземь, и вся шумная площадь на мгновение замирает в мунковском перекошенном крике, превращается в стоп-кадр, а в следующую секунду устремляется за тобой, хищная свора, призывающая к отмщению, жаждущая крови, толпа линчевателей, еще минуту назад бывших уличными артистами — сказителями, жонглерами, барабанщиками, исполнителями «гнауа»1. Они преследуют тебя, и ровно в тот момент, когда они готовы тебя схватить, появляется deus ex machina — карлик из сказки Гауфа, в чалме и башмаках-скороходах с загнутыми носами (и то и другое «made in China»), он вырывает тебя из лап стозевного чудища, умыкает и, стиснув запястье мертвой хваткой, тянет тебя в дубильню, бормоча при этом слова заклинания «my friend, my friend…». Но еще до того, как разыграется эта сцена из фильма «Под покровом небес», будут Атласские горы, аргановые деревья, араукарии, одинокие глинобитные постройки на холмах, рыжина и синева пейзажей. Будет поезд Касабланка — Марракеш. В Марокко все мои приключения начинаются в поездах: мне везет на попутчиков. Когда я был здесь десять лет назад, корпулентная девушка Кумба из Республики Нигер разом взяла меня в оборот, 1 Один из традиционных стилей музыки в Марокко и Алжире. 546 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М 3. Ганская кухня Я вернулся в Аккру, вняв зову вещей птицы Санкофа. На русский имя птицы переводится как «Вернись и возьми», а изречение, связанное с пиктограммой, звучит так: «Чтобы смотреть в будущее, надо увидеть свое прошлое». Голова птицы повернута назад, в раскрытом клюве — яйцо. В незапамятные времена она взяла под крыло этот город и эту страну. Санкофа — один из символов «адинкра», древней идеографической письменности народа ашанти. Десять лет назад я впервые услышал про эти символы. Посвятив без малого год изучению языка ашанти-чви, впервые отправился в Африку, что- бы работать там врачом. И вот наконец возвращаюсь туда, откуда начал; нынешняя поездка в Гану — первая за десять лет. Любое возвращение — встреча с несуществующим собой (но пока ты здесь, кажется, что ты, который жил здесь десять лет назад, все еще существует). Щемящее чувство узнавания-неузнавания во многом связано с языком. Десять лет назад я довольно сносно говорил и писал на чви, но с тех пор, кажется, потерял дар этой африканской речи. И то сказать, письменная речь выветривается куда медленнее, чем устная. В преддверии поездки я переписывался с коллегами из госпиталя «Корле Бу», причем писал в основном на чви, стараясь минимизировать вкрапления английского. Поэтому было вполне логично, что, встретив меня в аэропорту, они тотчас заговорили со мной на чви. И все, что я смог выдавить из себя в ответ, было «М-м-медааасе!»1. Лишь к концу недели я почувствовал, что снова могу говорить. Это произошло в маршрутке по пути из Аккры в Кейп-Кост (родные пенаты!). Странное ощущение: как будто невидимая рука разом отомкнула все задвижки. Вроде сеанса гипноза в первых кадрах фильма «Зеркало». Громко и четко: «Я могу 1 Спасибо! 547 3 . ГА Н С К А Я К У Х Н Я говорить!» Метуми ака чви, мекае ньинаа!1 Жаль только, что это чудо случилось не в начале, как у Тарковского, а в самом конце, накануне нашего отъезда. В последний день я настолько расхрабрился, что даже перешел на чви во время утренней лекции студентам-медикам. Студенты одобрительно закивали. Я продолжил, но через несколько минут заметил, что девушка, сидящая за первой партой, смотрит на меня как на сумасшедшего. Чви — язык тональный; если неправильно интонировать, получится ахинея. Я подозревал, что с тонами у меня — после столь длительного перерыва — все плохо. Но неужели настолько? Ведь эта девушка, кажется, не понимает ни слова! Вот тебе и «Зеркало», вот тебе гипноз, «я могу говорить»… Черта с два, обруни2, ничего ты не можешь, твою речь невозможно понять. «Уонте м’асе?»3 — спросил я у девушки. Она встретила мой вопрос суровым молчанием. «Уонте м’асе? — повторил я даже с некоторой угрозой в голосе. — Уопэ сэ мекаса брэоо анаа?»4 «Очречрефо, — вмешалась наконец ее соседка, — онте у’асе эфрисэ онка чви: эйе освиани фри Лесото!»5 Второе место после языка в перечне поводов для ностальгии занимает еда. Десять лет назад, вернувшись из Ганы, я мучил своих нью-йоркских друзей африканскими ужинами, стряпал всякую экзотику, надеясь приобщить их к ганской кухне. И, надо сказать, те старания не пропали даром: мои кулинарные подвиги вдохновили великого поэта и кулинара Бахыта Кенжеева на бессмертные стихи. Вот такие: Простой африканский мальчонка с лирическим жаром в крови любил антилопью печенку и грустные песни на чви… 1 Я могу говорить на чви, я все вспомнил! 2 Белый человек. 3 Ты меня не понимаешь? 4 Хочешь, чтобы я говорил помедленнее? 5 Учитель, она вас не понимает потому, что она не говорит на чви: это студентка из Лесото! 554 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М песком Сахары и Калахари. Может быть, поэтому африканские поездки всегда получаются более насыщенными, чем путешествия в другие части света. И после стольких лет и стольких мест Гана — по-прежнему любимая. 4. Малийская кухня Уже невозможно поверить, что все это было со мной и на самом деле: длительное путешествие по Мали, по реке Нигер, через Бамако, Сикассо, Сегу, Мопти, Дженне, через Гао и Бандиагару, до самого Тимбукту. Теперь этот регион, с 2012 года ставший вотчиной «Аль- Каиды», считается одним из самых опасных мест на земле; врачу-волонтеру туда уже не попасть. Древние памятники великой сахельской архитектуры, песочные мечети Тимбукту, на фоне которых мы когда-то фотографировались, стерты с лица земли. Все, кого я знал в тех краях, уехали — одни в Сенегал, другие в Буркину, кто куда смог. И только старый полковник Майга, некогда — министр внутренних дел Мали, а еще раньше — африканский революционер, предводитель повстанцев, одна из ключевых фигур в борьбе за независимость, доживает свой век в поместье на окраине Бамако. Когда-то он был моим пациентом, и мы гостили у него, а потом ездили в гости к его старшему сыну Мусе, прожившему много лет в Ленинграде. Еще был Кидаль, где мы ночевали в палаточном лагере у мятежных туарегов и я лечил туарегских женщин от брюшного тифа. Была Бандиагара, постой в догонской деревне и ночлег под открытым небом, на крыше дома вождя. И то, как мы ходили из деревни в деревню со своим «полевым лазаретом» (читай: с походной аптечкой), объявляя urbi et orbi о том, что доктор приехал, — точно так же, как возвещают о своем прибытии бродячие торговцы, циркачи или потомственные «карите-целители». Один из таких целителей лечил и меня, горе-волонтера, когда амебная дизентерия, которую я подцепил не то 555 4. МАЛИЙСКАЯ КУХНЯ в Сегу, не то в Сикассо, скрутила меня так, что я не мог шевельнуться. Он втирал мне масло карите, массировал какие-то точки, но лечение не помогло. До сих пор помню — отчетливо, но так, как если бы это были кадры из фильма, увиденного в детстве и навсегда оставшегося в памяти: меня завернули в безразмерную домотканую рубаху, индиговую в белый горошек, насквозь пропахшую карите, и положили на повозку, запряженную тощими волами, чтобы отвезти в соседнюю деревню, где был еще один знахарь. Тот не стал заморачиваться с массажем, а дал мне выпить крепкого малийского чая, в сущности чифиря, от которого мне на короткое время полегчало. При этом он утешительно приговаривал, что в Мали любой доктор рано или поздно становится пациентом. Догонский вождь, чей щербатый рот был вечно наполнен оранжевой кашей пережеванного ореха кола, приходил справиться о нашем здоровье, и Алла, которую тоже скрутила амебная зараза, обматерила его по-русски. К счастью, вождь не принадлежал к тем малийцам, что некогда обучались в Советском Союзе, и не знал русского. Алкину тираду он воспринял как традиционное русское приветствие вроде догонского ежечасного «умана сэо?». Потом был Мопти, где мы останавливались у шведских экспатов, и вид на закат с крыши их дома, и вид на город, который в путеводителях принято называть «малийской Венецией»… Как писал поэт, «много все-таки жизни досталось мне». Малийская кухня произвела на нас с Аллой сильное впечатление. Сильное, но не самое благоприятное. Отчасти это было связано с той кишечной инфекцией, от которой я не мог оправиться еще около года после того, как вернулся из Африки. Когда в организме хозяйничает амеба, человеку не до еды. Однако питаться чем- то надо, и эта физиологическая потребность в Мали представляла собой задачу не из легких. У полковника Майга нам жарили только что зарезанного барана, у его сына Мусы — только что выловленную рыбу-капитана; 559 5 . И В УА Р С К А Я К У Х Н Я никогда не пробовали!» Или как накакуне отъезда из Бамако мы оказались в каких-то гостях, где все смотрели чемпионат мира по футболу (четвертьфинальный матч между Ганой и Уругваем) и уплетали кукурузное «то» руками из общей миски. Жертва непроходящей амебной инфекции, я рассудил, что хуже уже не будет, и впервые за много дней прикоснулся к пище: вместе со всеми запустил пятерню в миску с тягучим соусом, отщипнул от кукурузного кнедлика. И впервые проникся к малийской кухне: это было и вправду очень вкусно. Вряд ли я когда-нибудь еще окажусь в тех краях. Хотя кто знает. Продолжение следует. Или, по крайней мере, эпилог. Недавно восьмидесятипятилетний полковник Майга приезжал в Нью-Йорк со своей младшей женой, приходил в гости, фотографировался с Соней и Дашей (когда-нибудь, разгребая семейный архив, мои дочери наткнутся на эти снимки, где они, в бантиках и косичках, сидят на коленях у безымянного африканского патриарха). Мы заказали еду из любимой «Чебуречной», узбекского ресторана в Рего-Парке, где несколько лет подряд праздновали день рождения Алексея Цветкова. И не прогадали: плов, шурпа, манты и прочие узбекские яства пришлись нашим малийским гостям по нутру. «Как же у вас хорошо, — расчувствовался полковник. — Так душевно нас приняли, по-семейному… И так все вкусно, совсем как в Мали!» 5. Ивуарская кухня Кот д’Ивуар — довольно странное место. Как известно, государственные границы на Африканском континенте чертились в колониальное время и не отражают ничего, кроме прихоти колонизаторов. И все же почти во всех западноафриканских странах есть доминирующие языки и культуры: в Сенегале — волоф, в Гвинее — фулани и сосо, в Гане — акан, в Мали — манде, в Буркине — мосси, в Того — эве, в Бенине — фон, в Нигерии — йоруба, 560 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М игбо и хауса. И только в Кот д’Ивуаре нет основной этнической группы, а есть ровная взвесь культур акан, манде, гур, сенуфо и прочих. Нет и местного (неевропейского) lingua franca, как, например, ашанти-чви в Гане или бамбара в Мали; единственный общий язык — французский. Когда-то, во времена пожизненного правления Феликса Уфуэ-Буаньи, задолго до череды военных переворотов и гражданских войн, Абиджан называли африканским Парижем. И в далеко уже не безмятежном 2010 году, когда рейс Аккра — Абиджан пошел на посадку и в иллюминаторе появилась панорама города, мне и вправду показалось, что мы прилетели в какую-то экваториальную Францию. Я был уже наслышан про кутюрье Трейшвилля1, про тамошние показы мод и фестивали современного искусства, и, несмотря на то что за последние десятилетия в Кот д’Ивуаре все пришло в упадок, я ожидал увидеть какую-то совсем другую, чуть ли не по-парижски снобскую Африку. И действительно, Абиджан сильно отличается от Аккры: более застроенный, более оживленный и современный, особенно в центре. За пределами же этого несколько аляповатого центра — те же пыльные, неасфальтированные улицы с зияющими расщелинами между как бы тротуаром и как бы проезжей частью. Те же обшарпанные здания в несколько этажей, шлакоблоки, свалки, палатки. Те же маршрутки, но без религиозных лозунгов на заднем стекле; те же пассажиры, но без ганского радушия-добродушия. Их язык — это французский пиджин с быстрой, нечеткой дикцией, с приблатненными обращениями вроде «эй, мон пти». Вот он, настоящий Абиджан, на местном жаргоне — Джасса. Если и не бандитский город, то во всяком случае очень шпанистый. Здесь, в отличие от Ганы, приходится беспокоиться за свою безопасность. Плюс — бесконечные полицейские блокпосты с вымоганием взяток. После третьей 1 Пригород Абиджана. 563 6. НИГЕРИЙСКАЯ КУХНЯ в рецепте используются не сами грибы, а вода, которая на них настаивается в течение суток. В этой черной воде, напоминающей чернила кальмара (не только по цвету, но и по вкусу), варится рис с креветками и рыбой — ивуарский вариант паэльи. Вообще в ивуарских рецептах много рыбы (карп, лаврак, групер, тунец, морской язык, африканский сом, нильский окунь) и морепродуктов (бесконечных разновидностей креветок, омаров, крабов, лангустинов, мидий, морских улиток и прочих моллюсков). В этом отношении с ивуарской кухней может соперничать разве что сенегальская. — Ну а туо зафи у вас в Ивуаре как готовят? — с хитрой ухмылкой начнет снова ганец. Но на сей раз ответ не воспоследует, потому что в этот момент распахнется дверь, в полутьму подвальной кухни ворвется шум нью-йоркской улицы, и хозяин пиццерии закричит откуда-то из-под потолка: — Эй вы, африканские кулинары, может, хватит лясы точить, а? Вон сколько посуды немытой, я вам за что тут плачу вообще? А ну, быстро взяли всё перемыли, чтоб я по второму разу не повторял! Вы, бездельники, не у себя в Конго. 6. Нигерийская кухня Действие романа Бена Окри «Голодная дорога» разворачивается в одной из бесчисленных придорожных таверн, которые в Нигерии принято называть «chop-bar» или «joint». Хозяйка («joint madam») курсирует между кухней и залом, а мальчик, от чьего лица ведется повествование, вечно путается у нее под ногами. Время от времени он оказывается на улице, где сталкивается с разнообразными чудищами и злыми духами, но всякий раз возвращается в заколдованный «чоп-бар», чьи клиенты сами периодически превращаются в духов под воздействием пальмового вина и перечного супа (вся книга словно бы пропитана винно-перечными парами). При 564 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М чем тут вся эта нечисть, поймут те, кто хоть раз пробовал настоящий нигерийский перечный суп. Невероятно острый, напичканный неведомыми травами и кореньями, этот суп пузырится от перенасыщенности, как ведьмино зелье из хеллоуинской страшилки. По виду, запаху и вкусу он как нельзя лучше подходит к галлюцинаторной прозе Бена Окри, мастера африканского магического реализма. И любовь к Африке началась для меня именно с этого перечного супа и пальмового вина, с Окри и Тутуолы, с нигерийской кухни и нигерийской литературы. Дело было четверть века назад в Баффало, где я учился на литературном факультете. Там у меня был наставник, один из тех воспитанников Лагосского университета, интеллектуалов нигерийского «потерянного поколения», коих нобелевский лауреат Воле Шойинка увековечил в своем романе «Интерпретаторы». Клетус Огуннайке, так звали моего профессора, был другом юности Шойинки и даже послужил прототипом для одного из персонажей в «Интерпретаторах». Надо сказать, Шойинка и сам впоследствии стал литературным персонажем: в романе Д. М. Кутзее «Элизабет Костелло» образ Шойинки выведен с той же карикатурной безжалостностью, с какой Достоевский изобразил Гоголя в «Селе Степанчикове». Но в ту пору я еще не читал Кутзее и, стало быть, не имел оснований не верить Огуннайке, когда тот провозглашал своего друга Шойинку лучшим мыслителем Африки. Я прилежно штудировал «Интерпретаторов», «Льва и жемчужину», «Смерть и конюшего короля», «Жителей болот», «Аке: годы детства». Все, что казалось мне сомнительным, я списывал на свое незнание нигерийских реалий и непонимание эстетики йоруба. В какой-то момент я даже чуть было не познакомился с Шойинкой: в ходе своего американского турне он заехал в гости к Огуннайке, и я был в числе избранных, которых пригласили на посиделки. В меню, помимо кулуарного общения с литературной легендой, были заявлены тот самый перечный суп, рис «джолоф» и острый соус 573 7. КАМЕРУНСКАЯ КУХНЯ и, устало поглядев на меня, сказал: «А я как раз хотел ей посоветовать положить ваши бутылки в два пакета. Так надежней». Много лет назад он участвовал в наших дискуссиях с Олумуйвой, но сейчас меня не узнал, и я не стал ему напоминать. Глядя на него, я почему-то вспомнил Огуннайке, о котором не думал уже много лет. Так бывает: встретив одного человека из далекого прошлого, вспоминаешь о другом, хотя эти двое вроде бы никак не связаны. Придя домой, я опять залез в Гугл и на сей раз нашел подтверждение своей догадке: профессор Клетус Огуннайке умер почти десять лет назад. 7. Камерунская кухня По мере того как мы продвигаемся вглубь континента, от Ганы до Нигерии, из Нигерии в Камерун, по направлению к конрадовскому «сердцу тьмы» — или найполовской «излучине реки», запахи вездесущего деревенского базара становятся все более диковинными: пахнет травами и кореньями из центроафриканских джунглей. Если эфиопская и марокканская кухни имеют ресторанные представительства по всему свету, то о камерунской кухне знают разве что те, кого судьба забросила в Дуалу, Яунде или камерунскую общину в Америке — туда, где из распахнутых дверей и разбитых окон доносится счастливая макосса1. Я жил в одном из таких мест, и диковинные запахи «ачу» и «мбонго чоби» мне знакомы, потому что камерунская кухня — это Рождество в Бриджпорте, в гостях у сестер Маигари, моих соседок по ординаторскому общежитию госпиталя Сент-Винсент. Бриджпорт, с которым у меня столько связано, кажется теперь дальше, чем Дуала и Яунде вместе взятые. Но память, разбуженная обонянием, уже начала свой осторожный процесс восстановления с этого снимка: Рождество, сестры Маигари… Одна из них, Морин, была 1 Камерунский стиль музыки. 574 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М моей сверстницей по ординатуре, а другая, Жоэль, еще только готовилась стать ординатором, не разгибая спины над учебниками. Через несколько месяцев ей предстояло сдавать экзамены для врачей-иностранцев. Эта Жоэль была, кажется, в меня влюблена, а я регулярно наведывался к ним в гости, делая вид, что не замечаю ее томных взглядов. Морин сухо кивала и уходила в свою комнату. Жоэль извинялась за то, что ее сестра — такая бука, просила не обращать внимания и чувствовать себя как дома, щебетала, потчевала меня всякими «Сameroonian delicacies» (слово «delicacy» она коверкала, произносила «деликэ ´ йси» — с ударением на «э»). После ужина я помогал ей с подготовкой к экзаменам и потом предъявлял это репетиторство в качестве защиты на суде, который периодически устраивала мне моя совесть. Я-де не просто так столовался у них, играя чувствами Жоэль, а поступал по-дружески, подобрососедски. Но судья слишком хорошо знал обвиняемого, чтобы поверить таким аргументам. В конце концов я пообещал себе прекратить или, по крайней мере, сократить эти визиты, сколько бы меня ни звали. Хватит морочить девушке голову, гордясь при этом своей выдержкой (мол, ни разу не вышел за рамки благопристойности). Хватит и самобичевания, возводящего Жоэль на пьедестал добродетели; не будь я таким эгоистом, мог бы заметить, что и она далеко не ангел. Вспомнить хотя бы историю про косички. Эта глупейшая история, которую уже год как мусолили мои товарищи по ординатуре, звучала так: однажды, пригласив в гости нашу общую приятельницу Нану, Жоэль предложила заплести ей косички по последней африканской моде, а когда заплела, неожиданно потребовала с гостьи сто пятьдесят долларов за проделанную работу. Если верить подобным сплетням, тогда дружеская щедрость Жоэль по отношению ко мне должна настораживать; если же верить в то, что Жоэль чиста и бескорыстна, тогда — тем более не по себе. 582 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М 8. Конголезская кухня «На самом деле ДРК — не такое страшное место, как все говорят», — сообщила мне Мети Б., вернувшись из джунглей Восточного Конго. Но Мети, чьим бесстрашием я не устаю восхищаться, все же не самый надежный источник. Тем более что сами конголезцы, кажется, считают иначе. Даже моя бывшая однокашница Мария Мобула, уехавшая в Киншасу по окончании мединститута, что- бы продолжить благое дело Дени Муквеге, отзывалась о своей вновь обретенной родине без особого восторга. Все, кто бывал, подтверждают: в Конго не просто плохо, там ужасно. Таковы были и мои собственные впечатления от Киншасы, где я гостил у Марии десять лет назад. Трудно поверить, что за эти десять лет все радикально изменилось. Но я знаю по крайней мере двоих людей, разделяющих мнение Мети. Правда, их оценка относится не к сегодняшней ситуации, а к тому далекому времени, когда вместо ДРК был Заир и когда Киншасу еще называли по старинке Леопольдвилем. Эти люди — Анн-Мари и Пьер Драпо, родители Элоди Драпо, нашей с Аллой близкой приятельницы и соседки по лестничной клетке. Бельгийка Элоди, как и я, родилась в стране, которой больше не существует: в ее американском паспорте в графе «место рождения» написано «Заир». Ее мать, Анн-Мари, была одной из тех белых поселенок, которые по праву считали Африку своим домом; Заир она знала не хуже, чем Стефани Цвейг — Кению или Дорис Лессинг — Родезию. Она жила там с детства, в совершенстве владела лингала и даже составила один из первых лингала-французских словарей. Ее будущий муж, Пьер, приехал в Заир уже во взрослом возрасте, но и он провел там без малого пятнадцать лет. Они познакомились в Кисангани. Он работал инженером-мостостроителем (впоследствии все мосты были взорваны во время Второй Конголезской войны), она — учительницей (составленный ею словарь 583 8. КОНГОЛ Е З СКАЯ КУХНЯ до сих пор используется в некоторых конголезских школах). В Киншасе, куда они перебрались незадолго до рождения дочери, у них была усадьба с фермой вроде той, на которой жила Карен Бликсен у подножия холмов Нгонг. С приходом Лорана-Дезире Кабила все это кануло в небытие. Заир переименовали в Демократическую Республику Конго, мосты взорвали, а белых конголезцев, умудрившихся без потерь пережить диктатуру Мобуту, при новом режиме выдворили из Киншасы. Вернувшись в Европу, Анн-Мари и Пьер обосновались на юге Франции, где у семьи Пьера сохранилось родовое имение с виноградником. С тех пор они всецело поглощены виноделием. Конго, вернее Заир, родители Элоди вспоминают так, как белые эмигранты вспоминали дореволюционную Россию. Потерянный рай, навсегда превратившийся в ад; неизбывная боль из лирики Георгия Иванова. «Было все — и тюрьма, и сума…» Последние несколько лет мы видимся с Элоди и ее семьей почти ежедневно: мы соседи, наши дети дружат. Вместе справляем праздники, вместе ездим в отпуск. За это время я услышал много историй о Заире, которого больше нет; о бытности Пьера и Анн-Мари в Киншасе, в Кисангани, в Лубумбаши. О разгульной жизни белых поселенцев: каждую субботу — волейбол в закрытом клубе, потом — казино, дискотека, а в качестве кульминации — пьяные автогонки по ночной Киншасе («Однажды, — хвастается Пьер, — я врезался в ограду резиденции Мобуту, но охранники сами были такие пьяные, что ничего не поняли и меня отпустили»). Так жили они полвека назад, и сейчас, поджарые, энергичные старики (Пьер похож на своего тезку, Пьера Ришара, как тот мог бы выглядеть в старости, если бы не так скрупулезно следил за своей внешностью), они тоскуют по каждому запечатленному в памяти кадру той жизни, от субботников «салонго» («Салонго-о, — распевают они дуэтом после нескольких бокалов, — салонго-о-о…») до рыбалки на реке Конго (никаких удочек со спиннингами, 589 9. А НГОЛЬ СКАЯ КУХНЯ в ЮАР, термитов в Кении, «кочо» в Эфиопии, «акрантие» в Гане, конголезский сыр из маниока и камерунский черный суп «мбонго чоби». И все же есть по крайней мере два африканских блюда, на которые я, пожалуй, никогда не отважусь. Одно из них — масайский напиток из свежей коровьей крови с молоком, а второе — тот самый «конголезский деликатес». Мясо обезьяны. Когда Анн- Мари с Пьером жили в Заире, этот продукт пользовался у местного населения большим спросом. Но всегда существовала опасность, что вместо мартышки тебе подсунут иной, хоть и схожий продукт. Был даже специальный тест, чтобы отличить одно от другого: мясо бросали в чан с водой и смотрели, что будет. Если пойдет ко дну, значит, это и вправду оно, ценное мясо обезьяны, а если всплывет, значит — легковесная человечина. 9. Ангольская кухня Путеводитель по ангольским ресторанам Лиссабона для меня составила моя добрая приятельница Мааза Менгисте: она провела в Португалии в общей сложности что-то около полугода, работая над книгой и преподавая писательское мастерство. Вообще говоря, у нее было особое чутье: в каждом городе, куда ее заносила судьба знаменитой писательницы, Мааза первым делом находила эфиопский ресторан. В этом смысле она была не менее настырна, чем американцы, которые в любой точке земного шара обязательно станут искать «Техасское барбекю»1 или на худой конец «Бургер Кинг». Однако в Лиссабоне эфиопских ресторанов не оказалось, зато было много ангольских и мозамбикских. Рассудив, что все африканцы — братья-сестры, Мааза приняла кухню дальних соседей взамен родной. Когда же и мне выпала возможность посетить самую западную столицу Европы, моя приятельница снабдила меня целым списком 1 Сеть ресторанов, специализирующихся на американской кухне. 590 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М тамошних африканских едален. Иными словами, я шел уже проторенной тропинкой. Мозамбикская кухня оказалась ровно тем, чего ожидаешь от еды в каком-нибудь тропическом раю на берегу океана: всевозможные морепродукты в кокосовом молоке, на гарнир — рис или печеный корнеплод (маниок, таро1, батат — ненужное зачеркнуть). Ангольская кухня — своеобразней и разнообразней, о ней и пойдет речь. Выходцев из Анголы в Лиссабоне больше, чем где бы то ни было. Много тут и других африканцев — например, сенегальцев, кучкующихся на площади перед церковью Святого Доминика. Но сенегальскую кухню можно попробовать и в Нью-Йорке, и в Париже, а вот ангольскую — только в Анголе или здесь, в Лиссабоне. При этом здесь, в отличие от Нью-Йорка, не видно никаких этнических анклавов. Ангольские ресторанчики разбросаны по всему городу и рассчитаны не только на клиентуру эмигрантов, соскучившихся по родной пище, но и на белых лиссабонцев (о чем свидетельствует и ресторанный интерьер: статуэтки, куклы в национальных нарядах и прочий лубок, а на стенах — географические карты, флаги). И если в Нью-Йорке в ганском или нигерийском ресторане белокожий посетитель будет в диковинку, то здесь среди сидящих в зале и даже среди явных завсегдатаев есть и такие, и сякие, белых не меньше, чем черных, все перемешано. Да и вообще, кажется, португальцы в этом смысле не чета англосаксам или французам: в Португальской Африке всегда было больше смешанных браков, взаимопроникновение культур не считалось преступлением и катастрофой, как это было в ЮАР. Португальский мир, с 1996 года официально обозначенный как Содружество португалоязычных стран, это — Бразилия, Ангола, Мозамбик, острова Сан-Томе и Принсипе, Кабо-Верде и Гвинея-Бисау. Сама Португалия с ее 1 Клубневое съедобное растение, разновидность колоказии. Известно с древности. 595 10. КЕНИЙСКАЯ КУХНЯ категории, что и пельмени: мог бы есть это три раза в день и семь дней в неделю (жаль, что домашние не разделяют моих восторгов). Так вот, ангольское калулу напомнило мне ганский окро-суп. И Луанда на настенных фотографиях тотчас превратилась в Кейп-Кост, столицу Центрального региона Ганы, где я жил почти десять лет назад… Как известно, этническая пища — самый простой и действенный способ мысленно перенестись за тридевять земель. Туда, где никогда не бывал, или, наоборот, туда, где родился и вырос, жил и любил, но куда уже не чаешь вернуться. 10. Кенийская кухня Индийцы, прибывшие в район Великих Озер полтора века назад, до того прижились на этой земле, что даже получили официальный статус одного из сорока четырех племен Кении. А если так, не приходится удивляться, что самоса, чапати и бирьяни считаются законными блюдами кенийской и танзанийской кухни; что кенийский салат «качумбари» ведет свою родословную от индийского релиша «качумбар»; что карри добавляют здесь чуть ли не в любой соус. «Вот это я понимаю, — приговаривал мой всегдашний попутчик Прашант. — В Кении умеют готовить нормальную человеческую еду». Прашанту повезло: индийских ресторанов в Найроби в разы больше, чем собственно кенийских. Как известно, англичане тоже включили «тикка масала»1 в перечень блюд своей национальной кухни. Но на то есть особая причина: английская кухня как таковая исключительно однообразна и неаппетитна; экзотические вкрапления из бывших колоний — это лучшее, что в ней есть. В Восточной Африке всё иначе: индийская кухня прижилась там не потому, что у них не было собственной, а потому, что флора побережья суахили отчасти совпадает с индийской. Если 1 Индийское блюдо: маринованная курица в соусе карри. 596 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М смешать занзибарские специи, получится не что иное, как карри. Впрочем, было бы неправильным утверждать, что кухня суахили — всего лишь производная от индийской. Наоборот, у местной кухни совершенно иной вкус, чем у индийской или тайской, хотя многие из ингредиентов — те же самые. Многие, но не все. Да и те, что совпадают, используются здесь по-другому, чем в Южной Азии. В плов по-занзибарски добавляют корицу, бадьян, кардамон, гвоздику, имбирь и куркум; в карри — разновидность карамболы под названием «мбиримби»; в рисовую кашу — коричный лист и сироп из цветов дерева бунго. Тем, кому посчастливится доехать до Занзибара, мой совет — посетить ресторан «Лукмаан» и заказать наугад несколько блюд из их длинного меню. Что бы вы ни выбрали, будь то кокосовый рис с коровьим горохом, карри из осьминога, зеленые бананы в кокосовом молоке, жареные лангустины, брюхоногие моллюски, шашлык из барракуды, карри из плодов хлебного дерева или классическое танзанийское «мтори» (банановое пюре с говяжьими ребрышками), все будет вкусно. Все эти карри и морепродукты в кокосовом молоке — пища побережья суахили. Со временем кулинарные традиции суахили проникли в танзанийскую и отчасти кенийскую кухню так же, как французская кухня проникла в русскую. Но для большинства кенийцев суахили — второй язык, lingua franca, и культура суахили — чужая, хоть и хорошо знакомая. Это относится и к кухне. Я упомянул французскую кухню по отношению к русской, но, возможно, более уместной аналогией была бы не французская кухня, а грузинская. Грузинские блюда в России повсеместны, однако никому не нужно объяснять, что русская кухня и грузинская — не одно и то же. Так и тут: кухня суахили в Кении везде, но она не тождественна кенийской. Тогда что же такое кенийская кухня? На этот вопрос обычно отвечают коротко: угали, ньяма чома, сукума вики. Кенийские «щи да каша». Угали — блюдо из кукурузной муки, нечто среднее между 601 11. СОМАЛИЙСКАЯ КУХНЯ кенийского писателя начала XX века. Угандийский классик Окот П’Битек тоже упоминает термитов в своей поэме «Песнь Лавино». Эта поэма, написанная на языке ачоли и впоследствии переведенная автором на английский, — одно из самых замечательных произведений африканской литературы. Я читал ее, будучи студентом, и до сих пор помню концовку главы «Последнее сафари на Пагак». Вот приблизительный перевод: …Когда смерть придет, есть ли смысл ей перечить? Она — мать, мы — послушные дети. Она скажет: пойдем, мои детки, пойдем, нам пора, не надо упрямиться. У нас, скажет, дома есть паштет из термитов с маслом ши. Кто же откажется от такого? 11. Сомалийская кухня В Гарлеме, в пестром столпотворении Маленького Сенегала есть сомалийское кафе, единственное на весь Нью-Йорк, с предсказуемым названием «Могадишо». Это — представительство Восточной Африки в Западной, встреча двух полюсов, East meets West, ибо самая западная точка Африканского континента находится именно в Сенегале, а самая восточная — именно в Сомали. На тротуаре у дверей заведения выставлена тахта, на которой могут отдохнуть все желающие: клиенты или просто прохожие, усталые путники, гарлемские бомжи. Продавленная тахта, занимающая полтротуара, всеприимна, как «арда», палатка перед жилищем сомалийского кочевника, предназначенная для приема гостей. По традиции дальше «арды» пришельцу дороги нет. В само жилище гость имеет право войти лишь в том случае, если ему грозит опасность. Но в гарлемском «Могадишо» многовековой запрет снимается: двери этого дома открыты для всех. Внутри пахнет специями и курительными палочками: после еды в сомалийских домах принято окуривать комнату благовониями. Интерьер минималистичный, 602 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М единственное настенное украшение — вырезанные из дерева закорючки и завитки сомалийского алфавита «османья», изобретенного в 1922 году поэтом-правителем Османом Юсуфом Кенадидом и отмененного в начале семидесятых, после прихода к власти Сиада Барре. До «османьи» у сомалийцев было арабское письмо, а после — латиница. В стране, где большинство населения до недавнего времени было неграмотным, каждый новый узурпатор власти считал своим долгом провести реформу письменности. В нынешнем Сомали фактически нет правительства; есть микрозоны, контролируемые предводителями кланов, оружейными баронами, известными как Южный пахан и Северный пахан. Им до фени любая грамота, хотя, как ни странно, с их приходом в Могадишо расцвела газетно-журнальная индустрия и сейчас там выходит в несколько раз больше периодических изданий, чем при Сиаде Барре. Все книги и пресса — на латинице, но и недолговечная «османья» до сих пор не потеряла актуальности: в некоторых кругах она стала символом несбыточной мечты о национальном возрождении. Обо всем этом мне поведали хозяйка кафе Мона и шеф-повар Джамаль. Поначалу я решил, что они, будучи мужем и женой, владеют заведением вместе. Оказалось, ничего подобного: она — владелица, он — наемный работник, и супружеской связи между ними нет. Есть связь родственная, да и то неблизкая: просто они принадлежат к одному клану. «Имейте в виду, что клановое родство для сомалийцев важнее всего на свете». Джамаль родом из Могадишо, Мона — из портового города Кисмайо, но выросла в Швеции, куда ее семья эмигрировала через Кению и Замбию. До того как стать ресторатором, она работала финансовым аналитиком в Сити-банке. Джамаль же в прошлой жизни был социальным работником. В первый раз, когда я появился в «Могадишо», на меня посмотрели с недоверчивым удивлением. Потом я стал бывать там довольно часто, и, поскольку клиентов всегда 612 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М почему. Эта страна соседствует с ее родной Эфиопией. Все, что ее здесь окружает, одновременно и ново, и знакомо. Такое полуузнавание особенно радует людей вроде Маазы или меня — тех, кто давно уехал из страны, где родился. Давно забытый вкус детства. Так прошлым летом в Тбилиси, где еще видны следы советского прошлого, мне все было мило отчасти из-за этой «почти узнаваемости». Тем временем Маазе по ее собственным словам в Грузии было интересно, но не слишком комфортно. Вероятно, как выходцу из России — в Сомалиленде. 12. Суданская кухня В конце восьмидесятых у дедушки с бабушкой на полке стояла книга избранных произведений Тайиба Салиха «Сезон паломничества на Север» (кроме романа, давшего название сборнику, там были еще повести «Свадьба Зейна» и «Бендер шах»). Дедушка с бабушкой, кажется, и сами не знали, как эта книга у них оказалась. То ли в нагрузку к какому-то подписному изданию, то ли подарил кто. Во всяком случае, они ее не читали. Зато я, разумеется, прочел и таким образом узнал о том, что существует Судан, огромная страна где-то на краю арабского мира. Мое воображение рисовало смутно-красочные картины, и в них, как и в самой книге, не было ничего от той жизни, которую я увидел четверть века спустя. Ни пустынных улиц, оглашающихся протяжным и натужным азаном; ни людей в плотных джалабиях, бредущих по этим улицам навстречу кромешной песчаной буре; ни жилищ «забала», построенных из смеси глины с навозом, источающих зловоние после дождя; ни вечных присказок «иншаллах» («волей Аллаха») и «валахи» («Аллахом клянусь»), ни столь же вечного чиновничьего «тали букра» («приходите завтра»). И даже четверть века спустя, когда мы с дружком Прашантом толкались в очереди за визами, чтобы пересечь суданскую границу из Эфиопии, мои познания о том труднодоступном 613 1 2 . С УД А Н С К А Я К У Х Н Я месте, куда мы стремились попасть, были ненамного глубже, чем в детстве. Но еще до нашего с Прашантом безрассудного путешествия я ввязался в другую авантюру в городе Олбани, где живут мои родители. Приехав навестить их на зимние праздники, я взял такси от железнодорожной станции «Олбани-Ренсселер». По дороге разговорился с водителем, как выяснилось, суданцем, поведал ему о своей любви к Африке, на что он неожиданно пригласил меня к некоей тетушке, гениальной стряпухе, обихаживающей суданских эмигрантов со всего Восточного побережья. По его словам, только у этой тетушки, в ее тесной, но уютной квартире, можно было за скромную плату отведать настоящей суданской кухни. Фокус, однако, состоял в том, что попасть в ее «ресторан на дому» можно было исключительно по приглашению либо по протекции. В общем, все звучало не подозрительно даже, а просто нелепо — ничем, кроме как надувательством, это быть не могло. Но человеческая психика работает удивительным образом: если изощренную махинацию сразу хочется раскусить, перехитрить того, кто пытается перехитрить тебя, то самая незатейливая «разводка» зачастую действует безотказно, перед ней вевозможно устоять. Иными словами, я согласился. Все оказалось правдой — и тетушка, и тесная квартира с минимумом мебели (вместо стульев — напольные подушки), и суданские эмигранты, семь или восемь суровых мужчин. Они сидели, вернее возлежали на подушках в ожидании трапезы. Моему появлению как будто не удивились. С готовностью перешли на английский, продолжая текущую беседу, но и любезно делая необходимые сноски, чтобы ввести меня в курс дела. Говорили о своей нелюбви к «джунуби», жителям Южного Судана. Это было еще до раздела, когда Север и Юг, Хартум и Джуба, были частью единого государства, чьи границы были некогда прочерчены по прихоти англичан. Север — нубийцы, потомки мероитов, живущие по шариату 619 13. ЕГИПЕТСКАЯ КУХНЯ До недавнего времени он был ответственным за миссию в Сомали. Сидя у нас за столом, Лонжезо рассказывал о своих «боевых вылетах» в Могадишо. О том, как их в бронетранспортере на бешеной скорости везли из штаба ООН во дворец президента: вся поездка заняла пять минут, но это были самые опасные пять минут в его жиз- ни, а заодно — единственная возможность увидеть город. Теперь же он живет в Судане. То есть мало сказать в Судане — в Дарфуре. Он уехал туда на год в качестве заместителя главы администрации ЮНАМИД. Время от времени он пишет нам, его друзьям, разбросанным по свету, длинные письма, в которых он рассказывает о своей работе (переговоры с повстанцами, доставка гуманитарной помощи в самые неблагополучные районы) и о своей повседневности: жара за пятьдесят градусов, полчища насекомых, ограниченный доступ к воде (на территории комплекса ООН водопровод работает шесть часов в сутки), кишечные инфекции (за последний месяц две вспышки дизентерии). Одно из писем заканчивалось неожиданной резолюцией: «По возвращении из Дарфура начинаю подыскивать себе жену. Сорок лет, пора обзаводиться семьей. Раньше я думал, что мне нужна женщина из Малави, но теперь понимаю, что это не так. С Малави меня уже мало что связывает. Хорошо бы африканку, но и это необязательно. Мне нужен человек, с которым можно говорить и думать на равных, а Африка сплошь патриархальна. Все же хорошо бы, чтоб она умела готовить. Вот как суданские женщины. После китайской еды навынос, которой я годами питался в Нью-Йорке, их суп из сушеной окры — пища богов». 13. Египетская кухня Маленький Каир, граничащий с греческой Асторией в западной части Квинса, манит легкодоступной экзотикой этнического анклава: несколько остановок на метро, и ты попадаешь в иной, диковинный мир. Арабские 620 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М вывески, жар мангалов, восточная сказка под названием Стайнвей-стрит. Летними вечерами тротуары заставлены столиками для клиентуры кафе и кальянных, и весь район высыпает на улицу, где завсегдатаи занимают привычные места, чтобы тянуть этот яблочный дым и мятный чай до утра. О чем говорят египтяне, мне невдомек, а не-египтяне за соседним столиком говорят об отдыхе в Хургаде и Шарм-эль-Шейхе. Обсуждают со знанием дела: дескать, теперь это уже совсем не то, что было, качество сервиса порядком испортилось, а вот десять или пятнадцать лет назад… Маленький Каир, сувенирная реплика настоящего, служит им поводом для хвастливых воспоминаний: где были, что видели, сколько заплатили. Я тоже вспоминаю, и воспоминания мои так же предсказуемы, как сама туристическая программа. В Каире я был дважды. В первый раз — во время военного переворота, положившего конец недолговечному режиму Мухаммеда Мурси, а во второй раз — совсем недавно. Дважды фотографировался на фоне Сфинкса и пирамиды Хеопса, дважды слушал лекцию в Египетском музее (во второй раз она оказалась куда более содержательной: экскурсию вел профессиональный археолог, подрабатывавший гидом в период летних отпусков). Глазел на содержимое гробницы Тутанхамона, на папирус «Книги мертвых» и статую Рамзеса, на матрешку саркофагов для души Ка и тела Сах, ожидающих возвращения жизненной силы Ба, чтобы воскреснуть в Дуате1. Восхищался транссфеноидальным доступом2 и прочими достижениями древнеегипетской нейрохирургии. Тратился на благовонные масла, папирусы и другие дорогостоящие сувениры. Плавал по Нилу на экскурсионном пароходе, фотографируя закатные виды с верхней палубы, пока 1 Загробный мир в древнеегипетской мифологии. 2 Нейрохирургический способ проникновения к основанию черепа через носовой ход, обеспечивающий минимальную травму мозгового веще- ства. Используется при удалении аденомы гипофиза и других опухолей основания черепа. 625 14. ЭФИОПСКАЯ КУХНЯ бесконечные километры пустыни… Одна моя знакомая, египетская журналистка Мона Элтахави, говорила, что мечтает совершить автопробег из Каира в Кейптаун. Идея не нова: еще Сесил Родс собирался проложить железную дорогу от Кейптауна до Каира. Помимо очевидной экономической выгоды, этот проект удовлетворил бы желание всякого, кто бывал в Африке: покрывая неохватные расстояния, пересечь континент из одного конца в другой, чтобы проникнуть в его мозаичное разнообразие, ощутить его огромность. Даже путешествуя по воздуху, следя за передвижением иконки самолета по карте полетов на встроенном в кресло экране, я испытывал чувство восторга и благодарности за возможность хотя бы отчасти осуществить эту мечту. И сейчас, пока пишу свой «Путеводитель», я чувствую то же самое. 14. Эфиопская кухня Хлеб из сдобного дрожжевого теста в Эфиопии называется «дабо». Сородич еврейской халы, он, как и многое другое, напоминает о том, что хабеша — семиты, потомки царя Соломона и царицы Савской. Есть и другой, более экзотичный хлеб под названием «кочо»; его готовят из ствола энсеты, то бишь абиссинского банана. Мягкую сердцевину бананового дерева заворачивают в листья, а затем на два года закапывают в землю. Гниющая древесина превращается в тесто, и через два года из этого теста получаются лепешки глинисто-серого цвета. Они пахнут камфорным маслом, пиццей и немножко подвалом. Запах странный, но в целом ничего страшного. После двух лет в земле могло быть и хуже. Вкус у этих лепешек лучше, чем запах; съедобно, а если привыкнуть, даже вкусно, хотя поначалу кажется, что жуешь резину. В какой-то момент я до того пристрастился к кочо, что в течение нескольких дней добровольно ел его на завтрак. Кочо в сочетании с сырым говяжьим фаршем «кытфо» и топленым маслом — традиционная пища племени 626 П У Т Е В ОД И Т Е Л Ь ПО АФР И К А НС К И М К У Х Н Я М гураге, живущего в юго-западной части Эфиопии. Там же обитает куда более многочисленный народ оромо. Моя приятельница Саэда, уроженка Оромии, вспоминала: в детстве у них в саду росла энсета, но родители свято верили, что, будучи оромо, они лишены способности правильно готовить кочо. Поэтому время от времени они звали соседей из племени гураге, чтобы те помогли им с заготовкой ценного продукта. Соседи умело снимали пласты древесины со ствола энсеты, закапывали их в землю, а ровно через полтора года появлялись на пороге со словами «Ваш хлеб пора выкапывать». Но ни кочо, ни дабо не могут претендовать на звание «национального хлеба», ибо основная хлебная культура Эфиопии и Эритреи — не пшеница, не ячмень и уж точно не энсета, а эндемичный высокогорный злак под названием тефф. Из перекисшего теффового теста пекут ынджеру, серый пористый блин, sine qua non национальной кухни. Ынджеру используют и в качестве общей тарелки, на которую горками выкладываются пряные мясные соусы, салаты и каши, и — вместо ложки, отщипывая от «тарелки» по кусочку и захватывая этими кусочками мясную или овощную начинку. В процессе выпекания ынджеру не переворачивают, поэтому снизу блин получается гладким, а сверху — ноздреватым. Есть мнение, что эфиопская пища отличается от прочей африканской еды так же, как сама Эфиопия — древняя, изолированная цивилизация — от остальной Африки. И все же вкусовое сочетание тут типично африканское: «хлебная» основа из перекисшего теста плюс жирное и пряное жаркое. Конечно, тефф — чисто эфиопский злак, но и кенийская каша из забродившего сорго («уджи»), и ганские блюда из ферментированной кукурузной муки («кенке», «банку») обладают похожими вкусовыми качествами. Зато вкус мясного, овощного или рыбного блюда, к которому прилагаются все эти кислые каши и блины, в каждой стране абсолютно свой. В Эфиопии для приготовления жаркого («уота») используется сложный набор Динау Менгесту Из романа «Краса небес в зияющий просвет» Джозеф приходит в лавку уже пьяным. Он вваливается в дверь с распростертыми объятиями. Когда наблюдаешь за ним, складывается впечатление, что даже самые широкие жесты, на которые он только способен, недостаточно широки для него. Он все время пытается перещеголять самого себя, достичь новых высот «джозефства», чтобы гарантировать, что все, кто его когда-либо знал, еще долго будут носить отпечаток Джозефа Каханги после того, как он уйдет. Сейчас он работает официантом в дорогом ресторане в центре города и, прежде чем отнести грязные стаканы на кухню, непременно допивает остатки с каждого обслуженного стола. Судя по тому, как его ведет, сегодняшняя предвечерняя толпа клиентов была гуще обычного. Джозеф — низкорослый и коренастый, как пень. У него большое блинообразное лицо. Одно время Кеннет-кениец любил сообщать Джозефу, что тот похож на ганца. «У тебя типичная ганская внешность, Джо. Круглые глаза. Круглое лицо. Круглый нос. Ты насквозь ганец. Просто признай это, и дело с концом». Тогда Джозеф вставал и театрально ударял кулаком по столу, или по стене, или по собственной ладони. «Я из Заира, — выкрикивал он, — а ты мудозвон». Но в последнее время он выступает более сдержанно: «Я из Демократической Республики Конго. Возможно, на следующей неделе она будет называться иначе. Это я признаю. Может быть, завтра это будет Тридевятое Царство Лорана Кабилы. Но сегодня, насколько мне известно, я из Демократической Республики Конго». 634 Д И Н АУ М Е Н Г Е С Т У Сняв пальто, Джозеф смачно целует меня в обе щеки. — Вот за что я вас, эфиопов, люблю, — говорит он, — вы только и делаете, что целуетесь. У вас все время уходит на приветствия и прощания, потому что вы по десять раз целуете друг друга в щечку. Чмок, чмок, чмок. Кеннет наливает Джозефу виски, и мы сдвигаем стаканы. Ну, как тебе сегодня Америка, Стефанос? — спрашивает меня Джозеф. — Он ее ненавидит, — отвечает Кеннет. — Это потому, что он ее не понимает. — Джозеф наклоняется ко мне, и мое поле зрения полностью занимают его заплывшие, налитые кровью глаза. Они кажутся бусинами, неудачно налепленными на его блинообразное лицо в качестве украшения. — Я ведь уже говорил тебе, Стефанос, Америка — это несмышленое дитя. На нее нельзя сердиться, если она не дает тебе того, о чем ты ее просишь. — Он откидывается на стуле, кладет ногу на ногу, несколько секунд держит позу, чтобы затем снова наклониться ко мне и упереться локтями в колени. — Но ты должен хвалить ее всякий раз, когда у нее почти получается тебе угодить. Иначе она развернется и даст тебе по морде. Кеннет и Джозеф хохочут, разом опорожняют стаканы и наливают по новой. Дальше — небольшая пауза, пока они пытаются отдышаться. Я пользуюсь этим и прежде, чем один из них сообщит мне еще что-нибудь об Америке («В этой стране имеет значение только одно…» или «Об американцах тебе нужно знать только три вещи…»), объявляю: «Бокасса». Это имя застает их врасплох. С минуту они пялятся на меня, беспрестанно взбалтывая виски в стаканах, что свидетельствует о напряженных мыслительных процессах. Наконец Кеннет-кениец встает и не спеша направляется к карте Африки, которая висит у меня на стене. Этой карте лет двадцать, если не больше. С того момента, как она была напечатана, многие границы и названия изменились, но все карты, так же Мети Бирабиро Из романа «Красного моря лиловая дочь» «Джамбо, Бвана! Хабари гани? Нзури сана. Хакуна матата…»1 — поют водитель и пассажир-бизнесмен, лежа на земле в запятнанном нижнем белье. При этом водитель поглаживает огромное брюхо. Вокруг темно. В жопу хакуну матату! Мы в дороге четвертый день, хотя мне говорили, что поездка должна занять от силы десять часов. По моей ноге течет кровь, но ни туалетов, ни туалетной бумаги здесь не бывает. Питьевая вода закончилась позавчера. В машине, рассчитанной на шестерых, со мной едет дюжина мужчин, замаринованных в собственном поту. Крупные капли стекают с их подбородков на мои руки и щеки. — В чем дело, леди с бархатными глазами? — спрашивает водитель. — Не могу поверить, что у моей руки есть что-то общее с твоим подбородком, — говорю я. Он смеется своим нехорошим смехом и говорит: — Африканского в тебе больше, чем в любом из нас. Посмотри на них, они испугались, разозлились и заблудились. Устали, очень устали. Посмотри на меня, я тупой и мне на все наплевать. Но ты, а-ха-ха, ты не такая! Ты бесстрашна, моя дорогая. Я говорю: — Я уехала отсюда двадцать лет назад и, к твоему сведению, больше возвращаться не собираюсь. 1 Здравствуйте, господин! Какие новости? Все прекрасно. Никаких проблем… (суахили) 639 И З Р О М А Н А « К РА С Н О Г О М О Р Я Л И Л О В А Я Д О Ч Ь » В кустах, в нескольких метрах от нас, что-то шевелится и издает причмокивающий звук. Я вскакиваю. Бизнесмен говорит: — Эта местность славится своей фауной. Очень много львов и других зверей. — Я так понимаю, мы здесь остановились, чтобы им было чем поужинать? — Ха-ха-ха, хи-хи-хи. Знаешь, Мети, белые платят тысячи долларов за возможность увидеть этих животных! — Я что, похожа на белую или на человека, которого интересует сафари? Дальше вести диалог не имеет смысла, и я говорю себе, что пора перестать капризничать, как избалованная иностранка; надо вернуться к своим первобытным корням, стать дикаркой, как мои попутчики. Сейчас возьму свою походную сумку и отправлюсь куда глаза глядят. — Ты куда? — хором спрашивают кенийцы и эфиопы. Они даже переглядываются, на минуту забыв о своей национальной вражде. Я говорю: — Я не собираюсь проводить еще одну ночь в саванне. Пойду поищу другое транспортное средство. — Ну-ну, — говорят они и, успокоившись, возвращаются к национальной вражде. Всем понятно, что другого транспорта здесь нет и идти мне некуда. По правде говоря, ночевать в саванне не так уж плохо, но каждую ночь, как только все они засыпают, оставляя меня наедине с бессонницей, начинаются малоприятные приключения: то хищное причмокивание в кустах, то появление странных людей с вопросами, откуда я и куда. «А откуда вы сами?» — спрашиваю я. Вместо ответа, странные люди начинают учить меня жизни, обвиняя в феминизме и прочих смертных грехах, хотя мне до лампочки феминизм, равно как и племенное происхождение Обамы, о котором они начинают спорить, когда им надоедает меня поучать. Между тем единственный Мааза Менгисте Из романа «Лев глядит с высоты» Заколоченное окно над его раскладушкой не пропускало в камеру ни капли света. Плесневелый запах сырости оседал в легких. О том, что прошел еще один день, император мог узнать лишь по вечернему вою пса, трущего свои тощие ребра о глинобитную стену в час кормежки. Никто не разговаривал с императором, никто не отваживался даже поглядеть в его сторону; никто не подходил к его камере. Раньше, в первые дни заключения, у него был регулярный посетитель: офицер в поношенной форме, заявлявшийся, чтобы допросить о местонахождении каких-то несуществующих денег. — Они лежат в швейцарском банке, — настаивал офицер. — Мы знаем, что они там спрятаны. Где? Где они хранятся? Нам нужен номер счета. Император смотрел на дознавателя бессмысленным взглядом. У него не было никаких денег. Наконец ему пришло в голову ответить вопросом на вопрос. — А сколько там денег? — полюбопытствовал он. Офицер усмехнулся. — Больше миллиарда долларов, — произнес он победоносным тоном. — На эти деньги можно было прокормить всех, кого вы бросили голодать. Теперь настал черед императора усмехнуться, оглядывая мятую солдатскую форму посетителя. — А вы хоть представляете себе, что такое миллиард долларов? Офицер фыркнул, поправил болтавшийся под брюхом ремень и вышел из камеры. 642 МААЗА МЕНГИСТЕ Со временем визиты становились все реже. В конце концов офицер вовсе перестал приходить; наступила полная тишина. Среди этой тишины император часами сидел в одной и той же позе, и его дыхание шумно боролось с клокотанием в груди, день ото дня становившимся все непреодолимей. Он закутывался в тонкое покрывало, тщетно стараясь согреться, и отпускал мысли на волю — в то счастливое время, когда он с триумфом вернулся на родину по окончании итальянской оккупации. Он позволял себе с головой уйти в воспоминания, вызволяя из забытья обрывки разговоров и другие некогда незначительные детали. Он вспоминал и шествие к трону, и женщин, рыдавших в тот день при виде любимого правителя, и взгляды бойцов, пылающие гордостью оттого, что им выпало приветствовать его в день его возвращения. Время от времени император поднимался с места и начинал безотчетно семенить по камере, вспоминая свою величественную поступь тех лет. Он махал толпе подданных, восторженно наблюдавших за тем, как он шел из Юбилейного дворца во дворец Менелика. Машинально выискивал взглядом юнцов со сросшимися бровями, с чертами смутьянов: охране надлежало убрать их подальше от глаз властелина. Ежедневно, ежечасно он повторял моцион многолетней давности, отправлялся в королевскую библиотеку, возвращался в свой кабинет, где ему было уготовано место на обшитых бархатом подушках. Он проходил через мраморные залы, ведущие к трону, уходя все дальше от удушья глинобитных стен, от недостойных запахов собственного тела. Память проникала в настоящее, чтобы разлиться в нем благословенным сном. Он уже не помнил, когда его перевели из гарнизонных застенков Четвертой революционной дивизии обратно во дворец Менелика. Но он запомнил, как его везли по улицам Аддис-Абебы и как он, сколько ни таращился из окна автомобиля, не мог разглядеть никаких признаков собственного отсутствия. Ни опустошенных взглядов 1. Занзибар Умный гору обойдет. Но если ты решил обойти гору, это еще не значит, что ты умен; скорее всего, ты просто не уверен в своих силах или, наоборот, уверен, что твоих сил не хватит, а значит, все, что тебе остается, — это прикинуться умным. Сужу по себе. Из года в год моя жена Алла поднимает тему Килиманджаро. Ей, путешественнице по Европам, ни к столбу ни к перилу вся эта Африка, к которой я почему-то так прикипел. Но покорение Килиманджаро — ее давняя мечта. Более того, молодой человек, с которым она встречалась до того, как у нее появился я, в свое время совершил это восхождение от нечего делать. Правда, он, по общему признанию, супермен. А я — тюфяк и очкарик. Но этот контраст только подстегивает мою супругу: «Давай заберемся на Килиманджаро, пока мы еще не совсем стариканы. Ну, давай, а? Максим рассказывал, что это совсем не трудно…» Я поддакиваю: «Надо, надо взобраться. Не в этом году, так в следующем». И перевожу разговор на другую тему. Умный в гору не пойдет. Старательно выстраивая свои африканские маршруты в обход знаменитого стратовулкана, я предполагал, что однажды увижу снежную шапку Килиманджаро из самолетного иллюминатора. Где-то вдалеке, в разрыве облаков промелькнет нечто смутно величественное, и я смогу с чистой совестью вычеркнуть еще одно чудо света из обязательного списка и на вопрос «А Килиманджаро ты видел?» буду отвечать с такой равнодушной уверенностью, как если бы я брал снежный пик Ухуру как минимум трижды: «Видел, видел, конечно». Так 647 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ примерно и вышло. Но, к счастью, жизнь богаче фантазии, и даже там, где все разыгрывается как по нотам, субъективный опыт оказывается намного содержательней, чем представление о нем. Кажется, в современной философии это называется «квалиа». В тот день, когда мы летели из Кении в Танзанию, нашим «квалиа» сильно повезло с погодой: солнечно, идеальная видимость. Все было так отчетливо, как если бы мы смотрели не из иллюминатора, а из окна экскурсионного автобуса. Великая гора с ее снежной вершиной медленно проплывала рядом, а внизу, у подножия виднелись крыши домов, блестевшие на солнце, точно золото в железной руде. Были видны просторы танзанийской саванны, ее изобилие цветов, красно-оранжевые узоры на темно-зеленом бархате, верблюжья шерсть леса на горном горбу; сетка дорог, словно бы разом наложенная, накинутая сверху на ребристый рельеф; а на горизонте — торжественные купола облаков. Вот она, Танзания, вид сверху. На Занзибаре нас встретил работник санэпидемслужбы. Он стоял у входа в одноэтажную постройку, оказавшуюся главным зданием Занзибарского международного аэропорта, и проверял карточки, свидетельствующие о прививке против желтой лихорадки. Когда-то и у меня была такая карточка, но — потерялась при очередном переезде, и я не слишком беспокоился на этот счет: вот уже почти десять лет как я езжу в Африку, и мне ни разу не приходилось ее предъявлять. Кто же мог знать, что на Занзибаре с этим строго? Что без этой самой «желтой карточки» на остров не пускают? Я! Я мог и должен был знать! Бесстрашный альпинист Максим, тот знал. После покорения Килиманджаро он заезжал на Занзибар и, как все нормальные люди, позаботился о необходимых для въезда документах. Кстати, Занзибар ему не понравился. Сказал: пляж как пляж, ничего особенного, в Мексике не хуже. Но, по крайней мере, желтая карточка у него была в полном порядке. У меня же все, как всегда, наперекосяк. Разумеется, ничего подобного Алла 662 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ 2. Йоханнесбург Первое, что увидели, когда самолет пошел на посадку: горы, сверху похожие на складки толстой слоновьей кожи. Сейчас сядем, и я снова — после довольно долгого перерыва — окажусь в Африке. Впору вспомнить Дорис Лессинг: «Те, кто здесь жил, навсегда стали изгнанниками в той величественной и необъяснимой тишине, что лежит за оградой фамильного участка. Африка дала им знание, что человек — незначительное существо среди других существ в огромном пейзаже. Африка как застарелая лихорадка, навсегда оставшаяся в латентной форме у тебя в крови, или как старая рана, начинающая ныть всякий раз, когда меняется погода». Эта Африка имеет мало общего с той, которую я знаю; здесь я еще не был. Капские горы, кару, краали. Золото в Трансваале, маис во Фри-Стейте, сахар в Натале и виноградники в Кейпе. Другой южноафриканский классик, Эзекиель Мпахлеле, говорил, что Гана — лирика, а Южная Африка — огонь. Что такое огонь в контексте его высказывания, понятно: говоря о жизни вообще, он, как свойственно литератору, в первую очередь имел в виду литературу. Литература протеста, частью которой стал и он сам. Если же говорить о природе, все ровно наоборот: лирика — это здесь. Особенно сейчас, в середине июля, то есть зимой. Ясная, безоблачная прохлада. Днем довольно тепло, но свет зябкий, зимний. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем дым костров поднимется над вельдом, сгущаясь в люминесцентный туман, и приглушит цвета буша. А пока небо то опускается, накрывая пространство серым пледом, то снова поднимается и превращается в синий, безоблачный купол. Агнес встретила нас в аэропорту, предложила отвезти в гостиницу, напомнив при этом, что два или три часа сна не помогут нам избавиться от джетлага. Другой вариант — сразу ехать осматривать достопримечательности, начиная с Претории. Достопримечательностей 663 2. ЙОХАННЕСБУРГ много, а времени мало. Преторию смотреть или сейчас, или никогда. Но можно, конечно, и в гостиницу, она не возражает. «Скажи, маленькая, что ты хочешь: чтоб тебе оторвали голову — или ехать на дачу?» Мы выбрали Преторию. Перед выездом из гаража охранник попросил выключить и снова включить мотор: проверял таким образом, не пытаемся ли мы угнать автомобиль. Добро пожаловать в Йоханнесбург, здесь не до лирики. А за окном машины — чисто, красиво, цивилизованно. Дороги, кажется, находятся в лучшем состоянии, чем в Америке. По краям дороги — золотисто-рыжий ворсистый вельд, фермерские дома с черепичными крышами, раскидистые деревья, но не те, которые обычно ассоциируются с Африкой, не пальмы и не лианы. Акации, что ли. Заросли мимозы и молочая. Из чтения южноафриканской литературы я знаю, что здесь есть дерево «витаак», дерево «мована», фиалковое дерево и «blue gum tree». Но что это за деревья, понятия не имею. Спросил у Агнес — безрезультатно. Она не по этой части, ей интересней люди и процессы, происходящие в обществе. В обществе, увы, ничего хорошего не происходит, страна катится вниз. Так говорит Агнес. Президент Зума — клептократ, снюхавшийся с семейством Гупта. Кто такие Гупта? Магнаты, закулисные кукловоды. Сказать, что белым в ЮАР живется плохо, — это ничего не сказать. Правительство Зумы целенаправленно настраивает против них чернокожее население, что, конечно, неудивительно: клептократии нужен внешний или внутренний враг, а более удобного врага, чем белый африканец, не найти. И, словно в подтверждение словам Агнес, на обочине шоссе промелькивает нищая с картонкой «Подайте на пропитание». Белая. — У вас в Америке есть белые нищие? — Есть, конечно. — И у нас теперь есть. Раньше не было. — Зато все коренное население поголовно было нищим, — не выдерживаю я. 682 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ знаем, мама Агнес, ты — свой человек. Всегда заходи». Фамильярность с очевидным подтекстом: мы тебя знаем, терпим до поры до времени. Вокруг — трущобы, оцинкованные лачуги. А в нескольких километрах отсюда — хоромы, викторианская архитектура. Неудивительно, что… Но бывает и по-другому, и пусть лучше запомнится то другое: ощущение южноафриканской зимы, мягкая прохлада днем, зябче к вечеру, лимонный, рассеянный свет. Таким видится мир, когда впервые выходишь на улицу после болезни. И все ему под стать, этому свету: и порыжелая трава, и рыжий кирпич, и люди в лыжных шапках и толстовках, одетые так не потому, что действительно холодно, а потому, что зимой так носят, и ни с того ни с сего всплывшая цитата из романа Надин Гордимер «Люди Джулая»: «Нежный вечер обволакивал Джулая и Морин, словно принимая их по ошибке за влюбленных». 3. Виндхук — Калахари Вынырнув из картины Сальвадора Дали (красные дюны Соссусфлея под неправдоподобно густой синевой, утрированные изгибы верблюжьих акаций, белые глиняные черепки Мертвого озера, детритная пыль ископаемых беспозвоночных), ты снова попадаешь в привычный миропорядок и не сразу замечаешь, что за короткое время твоего отсутствия этот мир успел полностью обезлюдеть. Как если бы те эмблематичные часы, что стекают с безлистой ветки в «Постоянстве памяти», вдруг показали какое-то совсем другое время — не то доисторическое, не то постапокалиптическое. Есть мир, но людей в нем еще или уже нет. «Этот свет беспробудному камню быстро снится». Не перекочевал ли ты, сам того не ведая, из одного сновидения в другое? Но тут на горизонте появляется зеленый прямоугольник: указатель на Виндхук. А вслед за ним — невесть откуда взявшийся придорожный трактир, единственная постройка на многие десятки километров. 683 3. ВИНДХУК — КАЛАХАРИ Это — Намибия, в точности такая, как ее описывал Жузе Агуалуза в своем романе-травелоге «Жены моего отца». Читатель Агуалузы ожидает встретить в подобном трактире самых невероятных персонажей — экспатов-полукровок, людей со странной родословной и не менее странной жизненной траекторией, с профессиями, которых не существует, с бессвязными монологами, в которых обязательно рассыпана алмазная крошка откровений. Но увы, никаких героев Агуалузы тут нет, а есть только приземистая официантка, девушка из племени дамара. Протягивая тебе меню, она интересуется, откуда ты приехал, и, услышав ответ, без тени улыбки предлагает тебе увезти ее в Нью-Йорк. В меню, написанном от руки на ламинированном листе, всего два блюда: натертая специями говядина на гриле («капана») и вызоленная кукуруза в томатном соусе («стампмилис»). «Так как насчет Нью-Йорка, мистер? Ты должен взять меня с собой, а то иначе как я туда попаду? Я же там никого не знаю!» В этот момент тебе наконец приходит в голову, что герой Агуалузы — странный тип с запутанной биографией и бессвязным монологом — здесь все-таки есть: ты сам. Городок-призрак на краю мироздания, какой-нибудь Витфлей или Гобабис. Клочковатая растительность Намибской пустыни с предзакатным кьяроскуро горных цепей на заднем плане. По части пейзажей Намибию не переплюнешь. Да и вообще, здесь тебе не Конго и не Мали: даже в самых захолустных населенных пунктах улицы асфальтированы, вместо хижин — одноэтажные коттеджи; вместо рынка, где торговцы сидят на земле, выложив перед собой неказистый товар, — вполне приличные супермаркеты. И — ни души. Что за страна такая? Страна как страна, только молодая, тридцати лет от роду. Отец-основатель Сэм Нуйома, чей памятник вознесся выше всех зданий в центре Виндхука, еще живет и здравствует. Некоторые из соседей до сих пор считают Намибию придатком Южной Африки, ставят под сомнение независимый статус, отказываются обменивать 691 4. ОКАВАНГО или сидеть дома. Справедливо ли осуждать тех, кто выбирает первое? И все же нечто предосудительное, безусловно, есть. Это нечто — сами фотографии. На фоне бушменской хижины. В обнимку с бушменом. Бушмены в традиционном одеянии из антилопьих шкур. Фотографии, позиционирующие фотографа как отважного путешественника, побывавшего на краю света и теперь вернувшегося с отчетом о дикой Африке — в пандан расистским стереотипам. Мне ли не знать: у меня за последние годы таких фотографий накопились десятки, если не сотни. Пора почистить архив, стереть всю эту порнуху с iCloud. * * * К счастью, временами из-за ширмы туристического опыта проглядывает обычная жизнь, и она выглядит куда привлекательней, чем глянцевые картинки из National Geographic. Воскресным днем в городке Ганзи, расположенном недалеко от границы между Намибией и Ботсваной, в супермаркете, мало отличающемся от американских, на глаза мне попадаются две женщины средних лет. Закупаясь на неделю, они привычно переговариваются, советуются, какое выбрать моющее средство. По всему видно, что это старые приятельницы. Одна из них белая, другая — бушменка. 4. Окаванго Граница между государствами совпадает с природной границей (а может быть, подчиняется ей): там, где кончается горный хребет, кончается и Намибия; начинается равнина — Ботсвана. Низкий небесный купол, с утра ярко-синий, к полудню приобретает зеленовато-желтый оттенок, и колючие кустарники тоже словно бы впитывают эту небесную зелень, заменяющую им хлорофилл. Кое-где скрюченные растения распрямляются, вытягиваются в полный рост, успешно выдавая себя за 692 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ деревья. Чем бы они ни были, деревьями или кустарником, красивой эту флору не назовешь. Длинные белые шипы на воздетых к небу ветвях похожи на когти Крюгера (Фредди или Пауля?), а пучки жесткой и пыльной листвы, растущей у основания веток, напоминают седую подмышечную поросль. И все же, фотографируя из окна автомобиля этот засушливый пейзаж, поражаешься тому, насколько он фотогеничен: как будто специально создан для снимков на ходу, только на них и рассчитан. Изредка мелькающие деревни выглядят почти так же, как и в других африканских странах, но есть нюанс: окна деревенских домов здесь все без исключения застеклены. При ближайшем рассмотрении обнаруживаются и другие нехарактерные для Африки приметы, лишний раз напоминающие, что Ботсвана — образец африканского благополучия. Основную часть территории страны занимает пустыня Калахари, а основная народность — тсвана. Другие племена — йеен, сан, каланга, букушу, субийя, кгалагади — составляют в общей сложности меньше двадцати процентов населения. Если учесть, что плотность населения в Ботсване вообще очень низкая, приходим к очевидному выводу: шансы встретить здесь кого-нибудь кроме тсвана крайне малы. Может быть, именно поэтому здесь, в отличие от соседних стран, никогда не было этнических конфликтов, никакого геноцида, апартеида, расизма и трайбализма. У выдающейся ботсванской писательницы Бесси Хед читаем: «История Ботсваны не имеет аналогов на всем Африканском континенте. Этот участок земли никогда и никем не был завоеван, и потому здесь до сих пор сохранилась частица древней Африки, ее негромкое и непритязательное величие». Я — давний поклонник творчества Бесси Хед (романы «Когда собираются тучи» и «Вопрос власти» — из лучших в африканской литературе), но истина дороже. Верно ли утверждать, что Ботсвана никогда и никем не была завоевана? Как известно, первыми хозяевами этой земли были бушмены 705 5. ЗИМБАБВЕ 5. Зимбабве — Смотри, смотри, бегемот! — Где? — Да вон голова торчит, на большой камень похожа! — Вот в этом разница между африканцами и европейцами, — разглагольствует Онтиретсе, так и не повернув головы в сторону бегемота. — В чем «в этом»? — недоумеваю я. — В метафорах. Тебе как писателю на заметку: когда белый человек пишет об Африке, он всегда сравнивает торчащую из воды голову бегемота с валуном. А когда пишет африканец, то наоборот: он видит камень и сравнивает его с головой бегемота. — Интересное наблюдение. Напоминает мне эссе Биньяванги. Кто это такой? Твой приятель? — Биньяванга был замечательным писателем. Из Кении. Он умер несколько месяцев назад. Онтиретсе наклоняет голову набок и сжимает правую кисть в кулак, выражая таким образом свои соболезнования. Традиционный жест тсвана или личный жест моего приятеля? Не имеет значения. Мы плывем по реке Чобе, текущей сюда из Анголы (в Анголе она называется Квандо, в Намибии — Линьянти), вдоль крутого берега, поросшего раскидистыми деревьями сапеле; мимо буйвалов, оседланных цаплями, и бабуинов, вычесывающих друг у дружки паразитов. Плывем туда, где из-под сплетения высоких ветвей виднеется пунцовый, туго налившийся плод закатного солнца. — А с чем бы сравнил африканец это солнце? — вопрошает Винни. — С брюхом белого туриста, — быстро отвечает Онтиретсе. Разве у белого туриста такое красное брюхо? — Конечно. В Африке все белые люди краснеют, как помидоры. 706 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ — И я тоже? — ужасается Винни. — Ты — нет. Если бы у тебя было такое брюхо, я бы с тобой давным-давно расстался. — Правда? — Нет, не правда. Но я бы заставил тебя похудеть. Ты же не хочешь стать похожим на жадного африканера, чье огромное брюхо набито едой, которой он никогда ни с кем не делился, даже с собственными детьми, которых у него вообще-то и нет, потому что, если бы он ими обзавелся, ему пришлось бы делиться с ними едой, а он для этого слишком жаден… — Не хочу, — растерянно соглашается Винни. Это наш последний вечер с Винни и Онтиретсе. Завтра они вернутся в Габороне, а мы с Аллой поедем дальше — в Зимбабве и Замбию, «Зим и Зам», как выражается Онтиретсе. «Только смотрите, чтобы вас там не замбировали», — каламбурит он. Кажется, в нем и впрямь пропадает талант литератора. * * * Утром мы на границе. Нас уже предупредили: ждать придется как минимум два часа. Очередь, не менее разношерстная, чем клиентура межгалактической таверны «Мос Эйсли» из «Звездных войн», жарится на солнцепеке. Тут и ботсванские дальнобойщики, и евротуристы, приехавшие на сафари, и украинские девушки в миниюбках, приехавшие на заработки. Все они обливаются потом, обмахиваются своими раскрытыми паспортами, как веерами, обмениваются горестными рассказами (в прошлый раз ждали не два часа, а все четыре). Итальянец преклонных лет договаривается о встрече с украинской девушкой, записывает номер. Отчасти столпотворение связано с тем, что граница здесь проходит не между двумя, а сразу между четырьмя странами: Намибия, Ботсвана, Замбия и Зимбабве. Если добавить еще Анголу, получится содружество южноафриканских государств, покрываемых единой визой под названием «Каза». Счастливые 717 6. ЛИВИНГСТОН интересно, а кое-что просто здорово. Курируют эту галерею два брата, Ллойд и Дэвид Мангвенде. Они — сами скульпторы, некоторые из выставленных здесь работ сделаны ими. Вот эту скульптуру ваял Ллойд, а вот эту и вон ту — Дэвид. Они долго водят нас по саду, угощают домашним пивом «чибуку». Дэвид раскуривает косяк и рассказывает о чудесном городе Булавайо, где нам непременно надо побывать. Наступает вечер, нам пора уходить и надо что-то купить у них, поддержать. Мы снова бродим по саду, пытаясь что-нибудь выбрать. Все сделано мастерски, с фантазией, композиционно сложно и неожиданно. Цены по западным меркам смехотворные, но проблема в размерах: в Америку эти массивные скульптуры не увезешь. Наконец мы выбираем четыре скромные статуэтки и договариваемся о цене: семьдесят пять долларов. Но тут обнаруживается, что у меня при себе только пятьдесят (я думал, больше). Принимают ли они кредитные карты? Увы. Тогда я готов взять у них две статуэтки вместо четырех и заплатить за них имеющиеся у меня пятьдесят баксов. Лица наших хозяев омрачаются, Дэвид скручивает еще один косяк. «Знаешь что? — говорит он после некоторой паузы. — Давай так: ты дашь нам свои пятьдесят баксов и возьмешь все четыре статуэтки. А потом пойдешь в продуктовый магазин… вон тот, видишь? Там принимают кредитки. Пойдешь туда и еще на двадцать пять баксов купишь нам что-нибудь поесть. Договорились?» 6. Ливингстон Замбийская писательница Намвали Серпелл начинает свой роман «Олд-Дрифт» с «ошибки Ливингстона»: дескать, шотландский путешественник открыл будущую Замбию, как Колумб — Америку, по недоразумению, приняв «Грохочущую воду» («Моси ва тунья») за искомый исток Нила. И хотя на самом деле все было совсем не так (экспедиция, приведшая Ливингстона к водопаду 718 ПО ТУ СТОРОНУ КАЛАХАРИ Виктория, состоялась в 1855 году, а экспедиция в поисках истоков Нила — в 1866-м), версия Намвали звучит красиво. Жертвуя исторической достоверностью ради художественного вымысла, она продолжает: после того как взору Ливингстона предстал великий водопад, он потерял свою походную аптечку, в которой хранил, как талисман, пузырек с хинином. Вскоре он умер от малярии. В знак уважения к путешественнику африканцы выпотрошили его труп и зарыли сердце не то под баобабом, не то под деревом мопане, а кишки отправили обратно в Великобританию1. Назвав водопад в честь английской королевы, Ливингстон якобы предсказал падение Британской колониальной империи: ведь «Victoria falls» — это еще и фраза, означающая «Виктория падает»! Такова версия Серпелл, чей роман-эпопея охватывает всю историю Замбии, от Ливингстона до недалекого будущего (действие книги заканчивается в 2023 году), когда в результате скрещивания комаров и дронов в Лусаке возникнет новый вид живых существ, способный поработить человечество. В книге много элементов фантастики, особенно под конец, но самое интересное — реальные исторические события, порой более невероятные, чем авторский вымысел. Например, печально известная космическая программа Замбии, детище революционера Эдварда Нколосо, узревшего в свой домашний телескоп неоспоримые доказательства жизни на Марсе и вознамерившегося отправить в космос семнадцатилетнюю Мату Мвамбву в сопровождении двух котов. В качестве космического корабля Нколосо предложил использовать алюминиевую бочку. Когда репортажи из лаборатории Нколосо стали появляться в западных СМИ, президент Замбии Кеннет Каунда осознал, что его бывший соратник по борьбе, возомнивший себя естествоиспытателем, 1 В действительности Ливингстон умер в 1873 году, через 22 года после открытия водопада Виктория, на территории нынешней Замбии; его сердце действительно было похоронено там, а тело набальзамировано и отправлено в Великобританию.