Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
У Ч И Т Е Л Ю РУ С С К О Й Л И Т Е Р А Т УР Ы Д.Н. М у р и н УЧИТЕЛЮ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Д. Н. Мурин «КОГДА Я ДУМАЮ О БЛОКЕ…» СТРАТА Санкт-Петербург 2019 УДК 372.8 ББК 74.268.3 М91 Мурин Д. Н. КОГДА Я ДУМАЮ О БЛОКЕ… / Мурин Д. Н. — СПб.: М91 «Страта», 2019. — 160 с. ISВN 978-5-907127-50-0 Книга «Когда я думаю о Блоке…» рассматривает лирику поэта, поэму «Двенадцать» на фоне суждений филологов, историков литературы о символизме и воспоминания современников о его личности. Сквозь лирическую призму книга предлагает проникнуть в сложный и противоречивый мир души поэта, а также увидеть существенные факты отношений Блока с теми женщинами, чувство к которым перелилось в поэтические строки. Поскольку книга адресована главным образом учителям средней школы, ученикам-старшеклассникам и студентам-филологам, в ней есть глава, касающаяся методов изучения лирики и содержащая творческие задания. Поэтическую строку, ставшую названием книги, автор встретил не только в стихотворении Е. Евтушенко, но и у литератора Р. В. Иванова-Разумника, у поэта Вс. Рождественского. Прошло 100 лет со времени написания поэмы «Двенадцать». Приближается 100‑летняя годовщина со дня смерти поэта, а стихи его не потонули в реке времен, они продолжают жить в русской национальной культуре. Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельцев. All rights reserved. No parts of this publication can be reproduced, sold or transmitted by any means without permission of the publisher. УДК 372.8 ББК 74.268.3 © Мурин Д. Н., текст, 2019 ISВN 978-5-907127-50-0 © «Страта», 2019 И в памяти черной пошарив, найдешь До самого локтя перчатки, И ночь Петербурга. И в сумраке лож Тот запах и душный и сладкий. И ветер с залива. А там, между строк, Минуя и ахи и охи, Тебе улыбнется презрительно Блок – Трагический тенор эпохи. Анна Ахматова АВТОР — ЧИТАТЕЛЯМ В августе 2021 года исполнится 100 лет со дня смерти Александра Александровича Блока. За минувшее столетие десятки книг и сотни статей основательно исследовали творческое наследие поэта. Книга «Когда я думаю о Блоке…» не претендует на новое слово о поэте, но это и не «повторение пройденного». Автор исходил из двух предположений. Далеко не все книги о Блоке могут оказаться в районной или городской библиотеке небольшого городка, не говоря уже о библиотеке школьной. Не всегда даже в книгах именитых блоковедов упомянуты факты биографии, на которые опирается лирика поэта. Далеко не всегда учёные всматриваются в блоковское слово для выявления смысла. Для чтения и понимания стихов Блока это важно. «Он часто непонятен другим и себе, этот лунатик лиризма» (Ю. Айхенвальд). «Слово представало читателю не только как многозначное, но как многозначительное, суггестивное. Эта поэтическая система приучала своего читателя воспринимать каждое слово как выражение неких глубинных значений, часто до конца не прояснённых» (З. Минц). В книге делается попытка контекстуальной интерпретации, «расшифровки» слов, от которых зависит восприятие и понимание стихов. Далеко не все циклы трёх томов рассмотрены в книге, далеко не все рассмотренные попадут непосредственно на урок. Но учитель должен достаточно полно представлять себе картину лирической ленты Мёбиуса, где внешнее становится внутренним и наоборот. Блок «черпает содержание своих стихов из глубины своей души» (В. Брюсов). Из всего этого многословья и многостишья учитель выберет то, что интересно и нужно знать его ученикам. Хорошо известно, что Блок прошёл жизненным и творческим путём «среди революций». Не менее известен, но чётко не сформулирован одновременный путь поэта среди женщин. В книге четыре главные любовные истории, отразившиеся в творчестве, собраны вместе и рассмотрены в единстве жизненных фактов и перевоплощения их в поэзию. В книге рассматриваются также стержневые циклы лирики II тома — «Пузыри земли», «Город» и III тома «Страшный мир», «Родина». Разбор поэмы «Двенадцать» в форме комментированного чтения завершает аналитическую часть книги. В книге есть два отступления от традиционной трактовки жизни и творчества поэта. Автор категорически разводит образ Прекрасной Дамы с личностью Любови Дмитриевны. Обоснование этого шага — стихи поэта. В цикле «Стихи о Прекрасной Даме» Блок нигде не сближает образ реальной девушки с золотистой косой с бестелесным и незримым образом Вечной женственности, Души мира. Автор вместе с некоторыми другими исследователями не абсолютизирует понятие «лирический герой», даже сомневается в его правомерности. — 4 — Думается, что эти сомнения латентно присутствуют в объяснениях этого понятия Л. Долгополовым. Он пишет, что лирический герой — это «концентрированное выражение личности самого поэта в её символическом и обобщённом выражении». И далее: «Лирический герой, каким он сложился в поэзии Блока — это образ поэта…». Эту мысль, как представляется, подтверждает и сам Блок: «Я уже сделал собственную жизнь искусством (тенденция, проходящая очень ярко через всё европейское декадентство). По замечанию Томашевского, символисты склонны к «биографическому лиризму» в своём творчестве. Однако о «лирическом герое» Бальмонта или Андрея Белого, кажется, никто не писал. Е. Эткинд полагает, что введение понятия «лирический герой» «способствовало формализации знаний о литературе… а не пониманию смысла искусства». Обращаясь к понятию «лирический герой» многие исследователи опираются на высказывание Блока о том, что его «трилогия» — «роман в стихах», и это логично. Но у поэта есть и другое объяснение «трилогии»: «Это дневник, в котором Бог позволил мне высказаться стихами» (курсив мой. — Д. М.). Думается, что «дневник» означает подённую запись, а не указывает на форму романа. Не случайна же датировка всех стихотворений поэта. Очень тонко и верно заметил А. Кушнер, что «лирический герой — лирическая маска (курсив мой — Д. М.) редко так точно, почти не оставляя зазора, накладывается на лицо поэта». Автор рискнул приподнять эту маску и прочесть многие стихи как страницы лирического дневника, поэтому он уклоняется от понятия «лирический герой» в главах книги, связанных с именами любимых женщин поэта К. М. Садовской, Н. Н. Волоховой, Л. А. Дельмас и допускает его в рассмотрении циклов, где «сюжет чувств» опирается (в разной степени) на объективную (и субъективно воспринятую) реальность. В главах книги, где речь идёт о любви Блока к реальным женщинам, к мистической Прекрасной Даме и косвенно связанной с ней Л. Д. Менделеевой, есть необходимость включения биографических материалов и фактов, касающихся личности персонажей. В других главах биографические подтексты исключены. «Когда я думаю о Блоке…» не является методическим пособием, но и не исключает некоторые методические ориентиры, указанные как в отборе поэтического материала, биографических фактов, так и в отдельной главе «Восприятие и анализ лирического стихотворения». Память о Блоке живёт не только в научных и школьных штудиях, но и в стихотворениях, адресованных поэту. Некоторые из них завершают книгу. Она написана для учителей, моих коллег, для студентов филологических факультетов, которые придут в школу, и для всех, кому имя Блока «Звук понятный и знакомый  /   Н е пустой для сердца звук!». Дмитрий Мурин — 5 — КТО ВЫ, АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ? Блок глазами современников Как памятник началу века Здесь этот человек стоит. А. Ахматова «Кто вы, Александр Александрович?.. Перед гибелью, перед смертью, Россия сосредоточила на вас все свои самые страшные лучи, — и вы за неё, во имя её, как бы образом её сгораете. Что мы можем? Что могу я, любя вас? Потушить — не можем, а если и могли бы, права не имеем: таково ваше высокое избрание — гореть. Ничем, ничем помочь вам нельзя». Е. Ю. Кузьмина-Караваева «Саша был в то время действительно очень хорош. Красота его черт в соединении с матовым цветом лица, блистающей свежестью ещё более оттенялась пышными золотыми кудрями. Светлые глаза, уже подёрнутые мечтательной грустью, по временам сияли чисто детским весельем. Держался он очень прямо и был несколько неподвижен, особенно в обществе старших. На многих портретах он кажется брюнетом, на самом же деле он был настоящий блондин с очень белой кожей и зеленоватыми глазами. Его брови и длинные ресницы были того же цвета, как волосы, которые с годами значительно потемнели и приняли пепельный оттенок. Прибавлю, что облик его был исполнен врождённого изящества и благородства и вполне соответствовал его духовному содержанию и характеру». М. А. Бекетова. 1900 г. «Этот мальчик, кудрявый, нежный и поэтический, этот баловень и капризник, такой восхитительный в хорошие минуты и такой невыносимый и тяжёлый в дурные — составляет наше (с матерью — Д. М.) мучение и радость. Тётка поэта пишет это не о ребёнке, а о юноше, даже молодом человеке. Ему 23 года, а в дневниках М. А. Бекетова называет его „дитя”, „детка”; у него „головёнка”, — 6 — „личико”; он „шалил”. Все мемуаристы пишут о „холодной” внешности Блока. Точнее всех — Любовь Дмитриевна: „Холодом овеяны светлые глаза с бледными ресницами, не оттенённые слабо намеченными бровями”. Юный Блок держал себя „под актёра” (Далматова), смотрел на окружающих свысока, аффектированно курил. „В разговоре вставлял при каждом случае фразу: O, yes, mein Kind”. Он был фатоватым, но ловким кавалером: „Фат с рыбьим темпераментом и глазами”, — скажет в минуту раздражения Любовь Дмитриевна. В нём был „такой же источник радости и света, как и отчаяния и пессимизма” (Л. Д. Блок). Когда в марте 1900 года Любовь Дмитриевна встретится с ним в театре, то „это был уже совсем другой Блок. Проще, мягче, серьёзней… В отношении со мной — почти не скрываемая почтительная нежность и покорность”». М. А. Бекетова, Л. Д. Блок. 1937–1939 гг. «О день роковой для Блока и для меня. Как прост он был и ясен! После обеда, который в деревне у нас кончался около двух часов, поднялась я в свою комнату во втором этаже и только что собралась сесть за письмо — слышу рысь верховой лошади. Уже зная бессознательно, что это Саша Бекетов из Шахматова, подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, да невидимо звенят по каменному полу террасы быстрые, твёрдые, решительные шаги. Сердце бьётся тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас, и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь. Даже руки наши не встретились, и смотрели мы прямо перед собою. И было нам 16 и 17 лет». Л. Д. Блок. 1937–1939 гг. «Никогда, ни в каком девичьем лице я не видела такого выражения невинности, какое было у неё. Это полудетское, чуть скуластое, красивое по чертам лицо было прекрасно. А его лицо — это лицо человека, увидевшего небесное видение. И я поняла: дальше могла быть целая жизнь трагических и непоправимых ошибок, падений, страданий, но незабвенно было для поэта единственное — то, что когда‑то открылось ему в этой девочке». Н. Павлович «В тот весенний день я увидел человека роста значительно выше среднего; я сказал бы: высокого роста, если бы не широкие плечи и не крепкая грудь атлета. Гордо, свободно и легко поднятая — 7 — голова, стройный стан, лёгкая и твёрдая поступь. Лицо, озарённое из глубины, бледно-твёрдые и нежные — зеленоватых, с оттенком северного неба, глаз. Волосы слегка вьющиеся, не длинные и не короткие, светло-орехового оттенка. Под ними — лоб широкий и смуглый, как бы опалённый заревом мысли, с поперечной линией, идущей посредине. Нос прямой, крупный, несколько удлинённый. Очертания рта твёрдые и нежные — и в уголках его едва заметные в то время складки. Взгляд спокойный и внимательный, остро и глубоко западающий в душу. В матовой окраске лица, как бы изваянного из воска, странное в гармоничности своей сочетание юношеской свежести с какою‑то изначальной древностью. Такие глаза, такие лики, страстно-бесстрастные, — на древних иконах; такие профили, прямые и чёткие, — на уцелевших медалях античной Эпохи. В сочетании прекрасного лица со статною фигурой, облечённой в будничный наряд современности — тёмный пиджачный костюм с чёрным бантом под стоячим воротником — что‑то говорящее о нерусском севере, может быть — о холодной и таинственной Скандинавии». В. А. Зоргенфрей. 1906 г. «„Не городской” Блок стал более городским, „Заревой” — более ночным. Воздушный — более земным, рождённым в бытии земли. Сходя в ночь, на землю, ночью рождается он на земле. Теперь уже нет в нём той прежней „заоблачной” грусти вечерней „перекрёстка” и „распутья”, нет „грустящего” ни в нём — ни о нём… ибо вступая в новый круг, он чувствовал себя бодро». Е. П. Иванов «Сдержанность манер стала граничить с некоторой чопорностью, но была свободна от всякой напряжённости и ничуть не обременяла ни его, ни других. Основная особенность его поведения состояла в том, что он был совершенно одинаково учтив со всеми, не делая скидок и надбавок ни на возраст партнёра, ни на умственный его уровень, ни на социальный ранг. На нём чёрный корректный сюртук, крахмальный стоячий воротничок, тёмный галстук. Студенческая щеголеватость сменилась петербургским умением носить штатское платье. Ничего богемного, ничего похожего на литературный мундир. Никакого парнасского грима. И тем не менее наружность его в то время была такова, что каждый узнал бы в нём поэта». Г. Блок — 8 — «В своём длинном сюртуке, с изысканно-небрежно повязанным мягким галстуком, в нимбе пепельно-золотых волос, он был романтически прекрасен тогда, в шестом-седьмом году. Он медленно выходил к столику со свечами, обводил всех каменными глазами и сам окаменевал, пока тишина не достигала беззвучия. И давал голос, мечтательно хорошо держа строфу и чуть замедляя темп на рифмах. Он завораживал своим чтением, и когда кончал стихо творение, не меняя голоса, внезапно, всегда казалось, что слишком рано кончилось наслаждение, и нужно было ещё слышать. Под настойчивыми требованиями он иногда повторял стихи. Все были влюблены в него, но вместе с обожанием точили яд разложения на него». может быть единственное в литера«Этот голос, это чтение, туре, потом наполнилось страстью — в эпоху „Снежной маски”, потом мучительностью в дни „Ночных часов”, потом смертельной усталостью — когда пришло „Возмездие”. Но ритм всю жизнь оставался всё тот же, и та же всегда была напряжённость горения. Кто слышал Блока, тому нельзя слышать его стихи в другом чтении». Городецкий. 1907 г. «Читая он стоял, немного нагнувшись вперёд, опираясь на стол кончиками пальцев. Жестов он почти не делал… Он очень точно и отчётливо произносил окончания слов. При этом разделяя слова небольшими паузами. Чтение его было строго ритмично, но он никогда не „пел” своих стихов и не любил, когда „пели” другие». Н. Павлович «Очень прямой, немного надменный, голос медленный, усталый, металлический. Тёмно-медные волосы, лицо не современное, а будто со средневекового надгробного памятника. Из камня высеченное, красивое и неподвижное. Читает стихи, очевидно новые, — „По вечерам над ресторанами”, „Незнакомка”. И ещё читает…» Е. Ю. Кузьмина-Караваева. 1906 г. «Ремесло поэта не наложило на него печати. Никогда — даже в последние трудные годы — ни пылинки на свежевыутюженном костюме, ни складки на пальто, вешаемом дома не иначе как на расправку. Ботинки во всякое время начищены; бельё безукоризненной чистоты; лицо побрито, и невозможно его представить иным…» В. А. Зоргенфрей. 1906 г. — 9 — СИМВОЛИСТЫ, СИМВОЛ, СИМВОЛИЗМ Русский символизм явил себя едва ли не одновременно и теоретически, и практически. В 1903 году публикуется лекция Д. С. Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». В 1894–1895 годах выходят три выпуска тоненьких книжечек под названием «Русские символисты». Сего д ня мы знаем, что большинство стихотворений в них принадлежит В. Брюсову. Любопытно, что уже в 1900 году он напишет по поводу сборников «Русские символисты» такие строки: Мне помнятся и книги эти, Как в полусне недавний день; Мы были дерзки, были дети, Нам всё казалось в ярком свете… Теперь в душе и тишь и тень. Далёко первая ступень. Пять беглых лет — как пять столетий. В истории русской литературы нет однозначности в группировке поэтических имён символистов. «Три поколения поэтов-символистов мы можем различить в истории поэтического искусства за последнюю четверть века… Мы обозначим эти поколения именами поэтов-зачинателей: первое — именами Константина Бальмонта и Валерия Брюсова, второе — именами Вячеслава Иванова, Андрея Белого и Александра Блока, третье — именем М. Кузмина» (В. М. Жирмунский). И. Н. Кондаков тоже видит «три волны» русского символизма. Но группировка имён иная. Первая волна — это Н. Минский, Д. Мережковский и З. Гиппиус. Вторая — В. Брюсов, К. Бальмонт, Ф. Сологуб. Третья — И. Анненский, Вяч. И. Иванов, А. Блок, А. Белый, Ю. Балтрушайтис и др. симОбщепринятая точка зрения — две группы. «Старшие волисты. Основоположники направления… Д. С. Мережковский, В. Я. Брюсов, главный «декадент от символизма» Ф. К. Сологуб, а также жена Мережковского З. Н. Гиппиус… и, пожалуй, с амый — 15 — популярный (в ту пору — Д. М.) символист первого призыва К. Д. Бальмонт. Младшие символисты: А. А. Блок, Андрей Белый, Вяч. И. Иванов» (И. Н. Сухих). Именно младосимволистов В. М. Жирмунский полагает символистами «в наиболее тесном и подлинном смысле». Для них «мир таинственен и чудесен, во всём конечном чувствуется дыхание бесконечного, бесконечное в мире и в душе человека. Символисты второго поколения — мистики». «Все события, всё происходившее вокруг, эти юноши (Андрей Белый, С. Соловьёв, А. Блок. — Д. М.) воспринимали как таинственные символы, как прообразы чего‑то высшего, и во всех явлениях повседневной жизни стремились разгадать их мистический смысл» (В. Брюсов). Гуманитарные науки редко дают однозначные определения своим фактам и явлениям. Так обстоит дело и с понятием символа, хотя общая мысль проглядывает в разных интерпретациях. Символ — это содержательный смысл в свёрнутом виде. «Символы представляют собой один из наиболее устойчивых элементов культурного континуума», в символе «содержание лишь мерцает сквозь выражение, а выражение лишь намекает на содержание» (Ю. М. Лотман). «Под реалистической подробностью скрывается художественный символ». «…Слова только определяют, ограничивают мысль, а символы выражают безграничную сторону мысли» (Д. С. Мережковский). «Категория символа указывает на выход образа за собственные пределы, на присутствие некоего смысла, нераздельно связанного с образом, но ему не тождественного» (С. С. Аверинцев). Символ у символистов — знак «иной, потусторонней действительности, не познаваемой разумом. Символ в поэзии символистов — это выражение сверхчувственной интуиции, которая является уделом лишь избранных. Лишь при помощи её поэт может проникнуть в сущность иной, мистифицированной действительности…» (А. А. Волков). «Символ — это связующий знак познанного с непознанным, а может быть, и с непознаваемым» (Д. Н. Мурин). Уже в момент зарождения символизма Мережковский определил его суть: «…три главных элемента нового искусства: мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности». трёх ипостасях символизма писал и Жирмунский. Прокомментирую его мысль другими высказываниями. — 16 — И ОЧИ СИНИЕ БЕЗДОННЫЕ К. М. С. в жизни и творчестве Блока Стихи его ни о чём не рассказывают, но все передают, потому что… его стихи не «о чём‑то», а сами это «что‑то». Г. Адамович В автобиографических материалах, напечатанных в 7‑м томе собрания сочинений издания 1960 года, Александр Блок сообщает о себе: «Сын профессора Варшавского университета А. Л. Блока» (1905); «Потомственный дворянин» (1915). В «Автобиографии» напишет: «Семья моей матери причастна к литературе и науке» (1915). Здесь же о творчестве: «Сочинять я стал чуть ли не с пяти лет <…>. Серьёзное писание началось, когда мне было около 18 лет…». «Всё это были — лирические стихи…». А серьёзная любовь случилась в шестнадцать с половиной лет… За всё время существования искусства, в том числе и поэтического, в нём выкристаллизовались так называемые «вечные темы»: жизнь и смерть, человек и природа, личность и история, хаос и космос, столкновение стихийных и разумных начал… В искусстве это диалектическое единство противоположностей воплощается по‑разному. У А. С. Пушкина эти два начала стремятся к взаимодополнению, к слиянной цельности. У А. Блока, как и у Ф. М. Достоевского, они находятся в вечном борении, противостоянии. «Вечные» понятия, воплощённые в поэтических словах-символах, рассыпаны по всем художественным текстам в юношеском цикле Блока «Ante lucem» (1898–1900), которым открывается «трилогия вочеловечения». Здесь доминирует «живописание природы отвлечёнными общими словами из пушкинского словаря» (Б. Пастернак). Название «Ante lucem» содержит в себе два смысла. Первый определяется понятием миросозерцания. «Земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною <…>. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы» (Бытие, I, 2–4). Чувство состояния мира в первые дни творения мистически присутствует у Блока в «живописании природы»: — 20 — Земля пустынна, ночь бледна, Недвижно лунное сиянье, В звёздах — немая тишина — Обитель страха и молчанья… Здесь «Ante lucem» можно перевести как «До света». Второй смысл названия связан с мотивом самосознания Блока: уже пишу стихи, но ещё не поэт. Хоть всё по‑прежнему певец Далёких жизни песен странных Несёт лирический венец В стихах безвестных и туманных, — поэт, Но к цели близится Стремится, истиной влекомый, И вдруг провидит новый свет За далью, прежде незнакомой… Этот мотив можно перевести как «Перед рассветом». «Ante lucem» — это движение мысли — чувства поэта через тьму к свету. При этом тьма мироздания равновелика тьме в душе поэта. Но он любит жизнь как природу в её первозданности и внутренним взором видит «какой‑то свет», слиться с которым он мечтает. Контрапункт цикла можно определить известным латинским изречением: «Per aspera ad astra». Зачем, зачем во мрак небытия Меня влекут судьбы удары? Ужели всё, и даже жизнь моя — Одни мгновенья долгой кары? Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет, И нечем сердцу веселиться, Но всё вперёд влечёт какой‑то свет, И будто им могу светиться! Пусть призрак он, желанный свет вдали! Пускай надежды все напрасны! Но там, — далёко суетной земли, — Его лучи горят прекрасно! Эпицентром цикла выступает стихотворение «Dolor ante lucem». На это указывает и повтор названия цикла, и его латинский язык. — 21 — ПРОЗА О ЛЮБОВИ ДМИТРИЕВНЕ И «СТИХИ О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ» (1904) Жизнь человека протекает во времени. Великие люди, более всего в науке, его могут обогнать. Обыкновенные, если живут долго, могут от него отстать. Гармония человека и времени одна из метафизических удач проживаемой жизни. Александр Блок, человек и поэт, совпал со своим временем. И когда оно его обогнало, он умер. Время Блока — Серебряный век русской культуры. Войдёт Блок в это время, когда земную жизнь пройдёт почти до половины, в 1898 году. А до этого будут «годы дальние, глухие»: патриархальный, «стародворянский» (по слову Блока) дух и уклад семьи Бекетовых, взрастившей и во многом определившей натуру поэта. Это был семейный круг, пронизанный духом женственности, и тень этого духа легла на личность и раннее творчество поэта. Время рубежа веков породило в сознании поэта ощущение раздвоенности сознания между «вчера» и «завтра», между «здесь» и «там». «Здесь» всё «коренное», «почвенное». «Там» — «туманы», «алые сумерки», за которыми таятся «невиданные перемены». Здесь, если стереть случайные черты, — прекрасный и яростный мир. Там — Душа Мира, София — премудрость, Вечная женственность. Она придёт, и исполнится Третий Завет, предожидаемый Вл. Соловьёвым. Обновлённый мир — создание цельности духовного (божественного) и природного (материально-чувственного), где первое возобладает над вторым. Справедливо утверждает Л. Долгополов, что «уже в ранней лирике Блока отчётливо ощущается стремление постичь судьбу личности через время». Для Любови Дмитриевны и людей менделеевского дома «это было время глухого недопонимания надвигающегося нового искусства…» Влияние идей и стихов Вл. Соловьёва на мирочувствование Блока, особенно во время создания I тома лирики, было чрезвычайным. Уповая на пришествие царства Третьего Завета, на «братство верующих», Блок стремится увидеть в современности мистические знаки Грядущего. Так, конкретное природное явление — извержение вулкана, породившее в атмосфере «особое свечение зорь», — — 31 — получило у символистов статус мистического знака. «Факт чувства зорь» (Андрей Белый) они стремились разгадать и понять. «Весна 1901 года, казалось, наполнена была эсхатологическими веяниями», — пишет Андрей Белый. С ним перекликается Блок: «Новая эра уже началась, старый мир рушится». А раз так, значит, приходит Она, Величавая Вечная жена, София-Премудрость… «Она, или Душа человечества отображалась нами образно, женщиной, религиозно осмысливающей любовь» (Андрей Белый). Наиболее полно это состояние души Блок высказал в стихотворении 1901 года «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…». И тяжкий сон житейского сознанья Ты отряхнёшь, тоскуя и любя. Вл. Соловьёв Предчувствую Тебя. Года проходят мимо — Всё в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо, И молча жду, — тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты. И дерзкое возбудишь подозренье, Сменив в конце привычные черты. О, как паду — и горестно и низко, Не одолев смертельныя мечты! Как ясен горизонт! И лучезарность близко, Но страшно мне: изменишь облик Ты. Вл. Соловьёв полагал, что знаковая, символическая природа присуща самой жизни. Символы в поэзии — знаки духовных сущностей. Credo выражено в его знаменитых стихах: Милый друг, иль ты не видишь, Что всё видимое нами — Только отблеск, только тени От незримого очами? Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий — Только отклик искажённый Торжествующих созвучий? Милый друг, иль ты не чуешь, Что одно на целом свете — — 32 — СТИХИЯ ПРИРОДЫ Цикл «ПУЗЫРИ ЗЕМЛИ» (1904–1907) 18 июля 1904 года в Шахматове Блок «отпраздновал светлую смерть» образа Прекрасной Дамы и оказался «окрай неизвестных дорог». Ранее были написаны такие строки: Я к людям не выйду навстречу, Испугаюсь хулы и похвал. Пред Тобою Одною отвечу, За то, что всю жизнь молчал. Так можно обозначить рубеж между I и II томом лирики поэ та. Второй том открывается вступлением, где ещё раз (но не последний!) он прощается со своей Прекрасной Дамой. Знаменателен первый стих: «Ты в поля отошла без возврата…». Лирический герой последовал за ней «в поля» и открыл земной реальный мир. Но пока это не его мир. Он его с любопытством, как откровение, наблюдает, но не отдаёт ему своей души. И весь измучен, в исступленьи, Я к миру возвращаюсь вновь. На безысходное мученье, На безысходную любовь. О своей «биографической» реальности весны–лета 1905 года Блок написал в письмах отцу и своему другу Е. П. Иванову. «Выходя в поле за Петербургом на шоссе, я чувствую себя совершенно по‑настоящему». «Полная весна, всё течёт и поёт. Заря из тех, от которых моя душа ведёт свою родословную. Проталины; и небо прозрачное до того, что ясно, Кто за ним. Пахнет навозом, и прошлогодняя трава зелёная». «Когда приехали, жутко было от древесного оргиазма — соки так и гудели в лесах и на полях. Через несколько дней леса уже перестали сквозить тишиной и стали полушумными. Теперь они веселятся чрезвычайно <…>. Солнце бушует ветром — это ясно на закате, сквозь синюю и душную занавеску. Говорили, — 45 — будто Москва горит, — так затуманились горизонты. Но это были пары и «пузыри земли…» Цикл «Пузыри земли», состоящий из тринадцати стихотворений, практически весь написан в 1905 году. «Вероятно, революция дохнула в меня и что‑то раздробила внутри души, так „разлетелись кругом неровные осколки, может быть, и случайные”», — напишет Блок В. Брюсову ровно через год (день в день — 17 октября 1906 года). Русский философ Ф. Степун писал о революции — правда, 1917 года, — как о «демонической игре». Такая демоническая игра проблескивает в стихах этого цикла. Однако очень точно замечает А. Горелов: в этом цикле «сама мистика как бы заземлилась». «Пузырям земли» предпослан эпиграф из любимой Блоком трагедии В. Шекспира «Макбет». Земля, как и вода, содержит газы, И это были пузыри земли. Блок воспользовался переводом. В переводе Ю. Корнеева эти стихи звучат так: То пузыри, которые рождает Земля, как и вода. Понятно, что «пузыри» — это ведьмы у Шекспира, а земля вместе с водой вполне может быть названа болотом. Как Макбет слушает предсказания призраков в кругу ведьм, так Блок вслушивается и всматривается в открывшийся ему предметный, реальный земной мир. Это — мир первозданной природы: «земля пустынна». Этот стих, конечно же, вызывает ассоциацию: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Бытие, I, 2). Как первооткрыватель-землепроходец герой «осматривает» открывшийся ему бренный мир: На Земле ещё жёсткой Пробивается первая травка. И в кружеве берёзки — Далеко — глубоко — Лиловые скаты оврага. Нечто похожее на пейзажную зарисовку находим в стихотворении «Эхо». — 46 — СТИХИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ Цикл «ГОРОД» (1904–1908) Блок — петербуржец. Он исходил весь город вдоль и поперёк, от Озерков до Стрельны, от дворцов до фабричных окраин. Города «пышного», как и Ф. М. Достоевский, он не любил. Поэт не только сам бродил по Городу, наблюдая жизнь улиц и переулков, но и водил по нему других. « — Пойдём… Я тебе покажу переулки… — Александр Александрович ведёт меня по каким‑то кривым переулкам, показывает то, что он видит; направо — забор; впереди — полоса огневого заката…». «Мы блуждали по грязненьким переулкам, наполненным к вечеру людом, бредущим от фабрик домой… Здесь мелькали измученные проститутки-работницы; здесь из грязных лачуг двухэтажных домов раздавались пьяные крики; здесь в ночных кабаках насмотрелся Александр Александрович на суровую правду тогдашней общественной жизни…» (Андрей Белый). «Часто после спектакля мы совершали большие прогулки, во время которых Александр Александрович знакомил меня со „своим городом”, как он его называл. Минуя пустынное Марсово поле, мы поднимались на Троицкий мост и, восхищённые, вглядывались в бесконечную цепь фонарей, расставленных, как горящие костры, вдоль реки и терявшихся в мглистой бесконечности. Шли дальше, бродили по окраинам города, по набережным, вдоль каналов, пересекали мосты» (Н. Н. Волохова). Блуждания и прогулки по городу насыщали поэта впечатлениями, которые переплавлялись в стихи. Цикл «Город» не вбирает в себя всех стихотворений Блока о Петербурге, а только те, в которых есть ощущение города как «сумасшедшей хмары» (Е. Иванов). Для Блока «Петербург — самый страшный, зовущий и молодящий кровь из европейских городов». Топографических примет Города в цикле нет, нет даже его исторического имени. В одном стихотворении вскользь упомянута Нева, в другом — Зимний дворец — и всё. Картину города создают многократно повторяющиеся «детали» его локусов: улицы, п ереулки, — 59 — перекрёстки, фабрики, заборы, фонари, кабаки, троттуары (так у Блока), комнаты… Ты смотришь в очи ясным зорям, А город ставит огоньки, И в переулках пахнет морем, Поют фабричные гудки. Как из кусочков смальты складывается мозаичная картина, так Город возникает из отдельных штрихов: «Вижу трубы, крыши    Д альних кабаков…»; «Здесь ресторан, как храмы светел,  /   И храм открыт как ресторан…»; «Уже на домах веют флаги…»; «Над городом синяя дымка…»; «Вот вечер кутает окно…». Это город «пыльный», «гулкий»; у него «мёртвый лик»; он назван столицей «угнетённого Петра». Городом угнетённого… Поэт «видит» Город в разное время суток, на рассвете, днём, при закате, ночью. Вечерница льнёт к деннице, Несказанней вечера. Но главное ощущение Города Блок передаёт в стихии и символике цвета. Он видит его в чёрных и серых тонах: «На всём был серый постылый налёт…»; переулок уводит в «дымно-серый туман»; но дымно-сизым видится и старик на улице. «Встала улица, серым полна…». Серый цвет сгущается, и вот — «чёрный притон, чёрный латник — статуя на крыше Зимнего дворца. Сам Город — чёрный и его населяют „дети ночи чёрной”». В тёмном зале свет зелёный Мог мерцать и отдохнуть. В ложе вечная Сибилла, Облачась в убор нескромный, Чёрный веер распустила, Чёрным шёлком оттенила Бледно-матовую грудь. Гибельный чёрный цвет усиливается всё пронизывающим и пронзительным красным цветом — цветом тревоги, страсти, мятежа. Он заливает едва ли не все эпизоды, мимолётные зарисовки уличной жизни, всё пространство Города. Достаточно прочесть — 60 — МЕТЕЛЬ ЧУВСТВ Бумажная Дама Александра Блока Творческий путь А. Блока был не только озарён кострами трёх революций, но и «самосожжением» на кострах любви во имя искусства. Через три таких костра «перешагнул» поэт. Первый звался «Прекрасной Дамой», второй — «Снежной Девой», третий — «Кармен». Но не эти костры сожгли поэта. Его сжёг костер революции. Со Снежной Девой — Бумажной Дамой — Блок познакомился в театре имени В. Ф. Комиссаржевской. Это была актриса театра Наталья Николаевна Волохова (1868–1966). Она «сочетала в себе тонкую торжественную красоту, интересный ум и благородство характера», — пишет актриса этого театра В. П. Веригина. Её продолжает и дополняет тётка поэта М. А. Бекетова: «Кто видел её тогда, в пору его увлечения, тот знал, как она была дивно обаятельна. Высокий стан, бледное лицо, тонкие черты, чёрные волосы и глаза, именно — „крылатые” … Кто‑то сказал тогда, что её глаза и улыбка, вспыхнув, рассеивают тьму». Пьеса Блока «Балаганчик», которую ставил в театре Комиссаржевской Вс. Мейерхольд, породила вечер масок, «Балаганчик бумажных дам», где все женщины были одеты в платья из гофрированной бумаги, а мужчины были в масках и обычных костюмах. Наталья Николаевна в светло-лиловом бумажном платье, с «трехвенечной тиарой» на голове, была «призрачно красива», а Блок «казался нереальным, как некий символ» в «полумаске праздничного вечера» (В. П. Веригина). Здесь следует отметить одну мистическую сущность лирики Блока. Его «трилогия вочеловечения» в реальной основе имеет историю взаимоотношений с четырьмя женщинами. Не мистика ли, что три из них жили в Коломне, в районе Офицерской улицы, далекой от аристократизма. Три из них — Л. Д. Менделеева, Н. Н. Волохова, Л. А. Дельмас — были актрисами. К. М. Садовская училась в консерватории. Это обстоятельство породило двойную (не двойственную) линию жизни поэта: это была «какая‑то жизнь вне жиз- ни» (Л. Д. Блок). Существо жизни с её реальными проблемами, встречами, работой постоянно сопровождалось « мистификацией — 77 — повседневности», что нашло своё воплощение во второй книге лирики поэта. В этом свете и следует рассматривать циклы стихов «Снежная маска» (1907) и «Фаина» (1906–1908). Реальное только сквозит в поэтическом преображении. «Действительность настолько переплелась с вымыслом, с мечтой поэта, что я невольно теряла грань реального и трепетно, с восхищением входила в неведомый мне мир поэзии» (В. П. Веригина). Трудно догадаться — и мемуары, письма помогают мало, — что же было тогда, в этой метельной зиме 1906/07 года? Здесь ничего нельзя утверждать, но можно только предполагать. Всё слилось — реальность и вымысел, театр и жизнь, вино и снежная метель… Не могу не напомнить такой факт. Любовь Дмитриевна приехала к Н. Н. Волоховой и «прямо спросила, может ли, хочет ли Наталья Николаевна принять Блока на всю жизнь, принять поэта с его высокой миссией, как то сделала она, его Прекрасная Дама…». Волохова ответила: «Нет». Почему? Предположу, что она не захотела быть второй Прекрасной Дамой, жить в мире поэтического сюжета, в снежности, вневременности, отчуждённости от всего реально-жизненного. «Она с болью (курсив мой. — Д. М.) настаивала на своём праве существовать живой и жить жизнью живой женщины, не облачённой миссией оторванности от мира» (В. П. Веригина). Наталья Николаевна не захотела стать «Бумажной Дамой» навсегда. «Прекрасной» она уже стать не могла: место было и оставалось занято. «Чувство Волоховой было в высшей степени интеллектуальным, собственно романтика встречи заменяла чувство. Тут настоящей женской любви не было никогда». «Зачем вы не такой, кого я могла бы полюбить!» — вырвалось у нее однажды. Стихи всегда биография души поэта. У Блока в этом цикле основными свойствами души выступают две метели: снежности, холода и огненности, жара костра. И вновь, сверкнув из чаши винной, Ты поселила в сердце страх Своей улыбкою невинной В тяжелозмейных волосах… Из стихотворения в стихотворение поэт всматривается в то чувство, которое пришло к нему «вновь». (Любимое слово Блока «опять» будет повторяться в последующих стихах.) Но что пришло? Как его назвать? Любовь, влюбленность, страсть? Протекут даже — 78 — СТИХИЯ «ЖИЗНИ ВСЕДНЕВНОЙ» Цикл «СТРАШНЫЙ МИР» (1909–1916) Земную жизнь дойдя до середины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Так «суровый Дант» начинает свою «Божественную комедию». творческой Блок к 1910‑м годам достиг середины жизни, и она привела его в «Страшный мир». Первое поэтическое осознание его — «Песнь Ада». Это синопсис цикла и первые впечатления лирического «я» о мире, в котором он оказался. День догорел на сфере той земли, Где я искал путей и дней короче… Там сумерки лиловые легли. Меня там нет. Тропой подземной ночи Схожу, скользя, уступом скользких скал. Знакомый Ад глядит в пустые очи. …………………….….….….….… Кольцом железной боли голова; И я, который пел когда‑то нежно, — Отверженец, утративший права! Основой этого поэтического признания была петербургская жизнь человека «средне-высшего круга» (Достоевский), в её будничной повседневности. «Вечерние прогулки… по мрачным местам, где хулиганы бьют фонари, пристаёт щенок, тусклые окна с занавесочками. Девочка идёт — издали слышно, точно лошадь тяжело дышит: очевидно, чахотка; она давится от сухого кашля, через несколько шагов наклоняется… Страшный мир». Эта запись в «Дневнике» была сделана Блоком в феврале 1912 года, когда многие стихотворения, составившие цикл, уже были написаны. Для структуры «Страшного мира» характерны две особенности. Здесь стихи расположены не в хро— 86 — нологической упорядоченности, но в хаотичной ассоциативности тематических сближений и контрастов. В цикле три группы стихотворений имеют названия. В каждом из них стихотворения, подчинённые одному мотиву. «Жизнь моего приятеля» — мертвящей обыденности, лишённой поэтичности; «Пляски смерти» — гибели всего живого, гибели духа жизни; «Чёрная кровь» — гибельной страсти, цыганской безудержности и безмерности любви. Вообще же в цикле, содержащем сорок восемь стихотворений, озаглавлены только десять. Заглавие отграничивает одно стихотворние от другого, но, по мысли Блока, «взятое отдельно, не имеет цены, но каждое… необходимо для образования главы». Страшный мир — это не только земное бытие лирического субъекта, но вселенское понятие. Поэтому в орбиту сорока восьми стихотворений цикла входит космическая тема, её демоническое содержание. Наконец, взор обращён на человека — обитателя его мира. Каков он и как взаимодействует с миром и мир с ним? Микро- и макромиры сходятся, образуя антиномическое единство. Их сопрягают стихии. «Стихия — это мировое начало, наделённое, в частности, признаками иррациональности, вечной, но непредсказуемой активности и подвижности, хаотичности…» (З. Минц). Но стихия — это и субъективное состояние души человека, бушующие в нём страсти, вызванные метелями мира внешнего или порождённые внутренней борьбой между добром и злом, духом и плотью, Богом и дьяволом. Но стихия может очистить жизнь от ржавчины, накипи, неподвижности и придать ей новый динамический импульс. Она замыкает в своих объятиях всё сущее. Замкнутость в её пределах — первый круг страшного мира. Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет. Умрёшь — начнёшь опять сначала, И повторится всё как встарь; Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. Трудно найти в русской поэзии другое стихотворение, в котором практически отсутствует зазор между содержанием и формой. Первая строфа зеркально отражается во второй, а вторая в первой. — 87 — «ПОМОЛОДЕНИЕ ДУШИ» Александр Блок и Дельмас — Кармен (1914) Четыре женщины встретились Блоку на жизненном пути. Каждая оставила след в его лирике, каждая была знаком-символом на пути развития его поэтического дара. «Улыбкою прощальной» блеснула ему любовь под именем Любови Александровны Андреевой-Дельмас, оперной певицы, знаменитой в 1910–1920 годах блистательным исполнением партии Кармен в одноимённой опере Ж. Бизе. Роман продолжался около двух лет, а добрые отношения сохранились до конца жизни Блока. Жизнь души поэта — в его стихах. Это бесспорно. Но, чтобы понять стихи, проникнуться ими и сопережить чувства и мысли, в них заложенные, надо иметь представление и о главных фактах жизни поэта. Как известно, Блок не стал актёром, как намеревался, но на всю жизнь остался завзятым театралом, был автором нескольких пьес, встречался и с В. Мейерхольдом, и с К. С. Станиславским. Опера Бизе «Кармен» привлекала его мотивом цыганских страстей, ему не чуждых в молодые годы. В роли заглавной героини Блок видел разных исполнительниц, но он «потерял голову», когда увидел в этой роли Любовь Александровну Андрееву-Дельмас. Он бросился «в бурю музыки» и нашёл там любовь. 14 февраля 1914 года в первом письме, адресованном ей, Блок пишет: «Я смотрю на Вас в „Кармен” третий раз, и волнение моё растёт с каждым разом. Прекрасно знаю, что я неизбежно влюблюсь в Вас, едва Вы появитесь на сцене <…>. Я не мальчик, я знаю эту адскую музыку влюблённости, от которой нет никакого исхода…». Не мальчик, а поведёт себя как гимназист. Он хочет увидеть её вне сцены, спрашивает барышню (капельдинера): «Вы мне покажете Андрееву-Дельмас?» — «Вот сейчас смотрит сюда, рыженькая, некрасивая». Первый биограф Блока, его тётка М. А. Бекетова видит её иначе. «Да, велика притягательная сила этой женщины. Прекрасны линии её высокого, гибкого стана, пышно золотое руно её рыжих волос, обаятельно неправильное, переменчивое лицо, неотразимо влекущее кокетство. И при этом талант, огненный артистический — 114 — темперамент и голос, так глубоко звучащий на низких нотах. В этом пленительном облике нет ничего мрачного или тяжёлого. Напротив — весь он солнечный, лёгкий, праздничный. От него веет душевным и телесным здоровьем и бесконечной жизненностью…». Ей вторит Е. М. Тагер, которая видела её вместе с Блоком на литературном вечере в Тенишевском училище: «Она была ослепительна, в лиловом открытом вечернем платье. Как сияли её мраморные плечи! Какой мягкой рыже-красной бронзой отливали и рдели её волосы! Как задумчиво смотрел он в её близкое-близкое лицо! Как доверчиво покоился её белый локоть на чёрном рукаве его сюртука». Полтора месяца поэт будет, томясь и удивляясь самому себе, ходить за ней по Торговой улице, ходить мимо её подъезда; выяснит, где она живёт, будет следить за её окном, улавливая момент, когда она погасит свет; передаст ей письмо через швейцара, позвонит по телефону и повесит трубку, услышав утомлённое «Алло». Ему очень хочется получить её фотографии, и он просит её сняться, даже диктует, в каких эпизодах оперы это следует сделать… «О, как блаженно и глупо — давно не было ничего подобного». «Я боюсь знакомиться с ней. Но так не кончится, ещё что‑то будет». А на улицах Петербурга, по которым он бродит до усталости, — мокрый снег с дождём, слабый морозец и оттепель — весна. Этот внешний фон происходящего не вызывает у поэта никаких мистических чувств-знаков, ничего запредельного — всё будничное, земное, но овеянное влюблённостью, и «Счастье, счастье». 27 марта 1914 года они в первый раз поговорят по телефону, а 28 марта, наконец, встретятся. К этому времени Блоком были написаны почти все стихотворения, вошедшие в цикл «Кармен». Что же представляла собой последняя любовь поэта? Любовь Александровна Тишинская, по мужу Андреева, по театральному псевдониму Дельмас (девичья фамилия её материфранцуженки), родилась в 1879 году в городе Чернигове. Отец — общественный деятель, мать получила музыкальное образование, учила музыке и пению своих детей. Семья не была хорошо обеспеченной, но гимназическое образование Любовь Александровна получила. В 1900 году она поступает в Петербургскую консерваторию, ещё студенткой дебютирует в партии Ольги оперы «Евгений Онегин», даёт частные уроки. Там же, в консерватории, знакомится и выходит замуж за Павла Захаровича Андреева (1874–1950), оперного певца. В советское время он получит звание народного артиста СССР. С 1905 года начинается её артистическая карьера в оперных театрах России и Европы. Ей благоволил Ф. И. Шаляпин, и она — 115 — СТИХИЯ «ВЫСШЕГО НАЧАЛА» Цикл «РОДИНА» (1909–1916) Рождённые в года глухие Пути не помнят своего. Мы — дети страшных лет России — Забыть не в силах ничего. Стихи, составившие циклы «Страшный мир» и «Родина», писались почти одновременно. Уже в этом факте заложена идея борьбы добра со злом, противостояние личного и общего, тёмного и светлого. Современник вспоминает, что на одном из последних выступлений Блок объявил: «Стихи о России» — и стал читать строки о своей юности. В другом воспоминании на просьбу из зала прочесть о России, он ответил: «Это всё о России». «Т е м е Р о с с и и сознательно и бесповоротно п о с в я щ а ю жизнь. Всё ярче сознаю, что это первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный. К нему‑то я подхожу давно, с начала моей сознательной жизни, и знаю, что путь мой в основном моём устремлении, как стрела, прямой… Несмотря на все мои уклонения, сомнения, покаяния — я  иду» (Блок). Двадцать семь стихотворений цикла — поэтическое свидетельство того, как непросто было преодолеть «чёрную кровь» страшного мира и увидеть новые горизонты «высшего начала». Прообраз «Родины» был художественно осмыслен ещё в 1906 году в стихотворении «Русь». Это страна сказочная и тайная, населённая ведунами и ворожеями, ведьмами и чертями. Здесь «Вихрь, свистящий в голых прутьях,  /   П оёт преданья старины»: «Дремлю — и за дремотой тайна,  /   И в тайне ты почиешь Русь…» Цикл «Родина» — попытка разгадать эту тайну, «столкнуть» историческое и современное поэту время. В статье «Без божества, без вдохновенья» Блок назвал русскую культуру «синтетической». Эта идея просматривается в «содержании» образа России. Она природная и социальная, историческая и современная, сказочная и реальная… русская действительность — всюду, куда ни оглянешься, — даль, синева и щемящая тоска неисполненных желаний» — 124 — (Блок). Композиция цикла не подчинена ни исторической, ни творческой хронологии, но субъективному переливу мотивов, где постоянно возникают вопросы: что же есть Россия, родина? «Она глядит на нас из синей бездны будущего и зовёт туда. Во что она вырастет — не знаем, как назовём её — не знаем» (Блок). Первое, может быть неосознанное стремление поэта — увидеть в России «золоторунную тишь». Её олицетворяет природа, её вечность, акварельная красота и умиротворённость. «Как бывало, забудешь, что дни идут…» — вот блаженство души. Картины природы, её импрессионистические зарисовки мелькают во многих стихотворениях цикла. Густая трава, в которой звенит колокольчик, и тихий дом, «задебренные лесом кручи» и болотные кочки, серые избы и придорожные вётлы… И над всем этим простором полей и лесов — «звенит тоской острожной / Глухая песня ямщика». С огромной силой прекрасной тоски природная Россия предстаёт в стихотворении «Осенний день». Здесь каждая строфа может быть переложена на музыку или перенесена на живописное полотно. Овин расстелет низкий дым, И долго под овином Мы взором пристальным следим За лётом журавлиным… Летят, летят косым углом, Вожак звенит и плачет… О чём звенит, о чём, о чём? Что плач весенний значит? Эпический пейзаж-панорама «вечного покоя» завершается напряжённым вопросом: О, нищая моя страна, Что ты для сердца значишь? О, бедная моя жена, О чём ты горько плачешь? Обобщённый образ родины нарисован в стихотворении «Россия». Поэт бросает на неё три взгляда. Сначала — в прошлое, о котором грезит его сердце и где неказистая реальность соседствует с песнями и любовью. — 125 — ОПРАВДАНИЕ ОЖИДАНИЙ: ПОЭМА «ДВЕНАДЦАТЬ» (1918) Поэма появилась 3 марта 1918 года в газете «Знамя труда». Свойство великого произведения искусства — вызывать яростные споры и ускользать от окончательного толкования. Споры начались буквально на следующий день. В. Г. Короленко посчитал, что «Христос говорит о большевистских симпатиях автора»; М. Горький сказал, что поэма «самая злая сатира на всё, что происходило в те дни». В известном дневнике «Окаянные дни» И. Бунин вопрошает: «Ведь вот до сих пор спорим, например, о Блоке: впрямь его ярыги, убившие его уличную девку, суть апостолы или не совсем?». Сразу же сложились две точки зрения на поэму: Блок пропел осанну революции (теперь говорят — «октябрьский переворот»); Блок проклял её, противопоставив в финале идущим «без имени святого» красно гвардейцам образ Иисуса Христа. Как же готовы интерпретировать поэму современные ученики после её «бескорыстного» (А. Кушнер), то есть не обременённого заданиями, прочтения? Блок начал писать «Двенадцать» 8 января 1918 года и писал весь день. В «Записных книжках» есть помета: «Внутри дрожит». Затем будет девятнадцать дней перерыва, и 27–28 января поэма будет завершена. По его собственному признанию, она написана «в порыве, вдохновенно, гармонически цельно». Осознание сделанного оправдывает самооценку: «Сегодня я — гений». Ничего подобного о себе Блок никогда не писал. Гений — высшая творческая способность или, как определила М. И. Цветаева, «высшая степень подверженности наитию» и «управа с этим наитием». Творческое наитие Блока уже с первого тома лирики носило характер «мистификации повседневности». Описанное в поэме не адекватно тому, что происходило на петроградских улицах в декабре 1917 — начале 1918 года. В ней только несколько реальных фактов: пронзительные ураганные ветра, не свойственные Петрограду-Петербургу в январе; разгон большевиками Учредительного собрания; движение по улицам красногвардейских патрулей, состоящих из двенадцати человек. Блок не воспроизводит реальность; он осмысливает совершающееся как явление исторического, вселенского масштаба. — 133 — Он размышляет о настоящем, о сегодняшнем, вставив его в раму прошедшего (1‑я главка) и будущего (финальная строфа 12‑й главки). В статье «Интеллигенция и революция», которая появилась 19 января 1918 года, поэт писал: «Не дело художника — смотреть за тем, как исполняется задуманное… Дело художника, обязанность художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой гремит „разорванный ветром воздух”». Что же задумано? «Переделать всё». В нескольких предложениях Блок трижды повторяет одно и то же слово «задумано». В «Двенадцати» поэт «расшифровывает» в образно-сюжетной форме своё понимание задуманного, высказывает те же мысли, которые прозвучали в ответе на анкету 14 января 1918 года («Может ли интеллигенция работать с большевиками?») и в статье «Интеллигенция и революция». Этими выступлениями Блок невольно подготовил восприятие и понимание поэмы писателями, поэтами, критиками — людьми круга творческой интеллигенции (З. Гиппиус, М. Пришвин, Ю. Айхенвальд, В. Шершеневич и др.). И. Ф. Анненский проницательно отметил художественную манеру поэта в первом и втором томе лирики: «Но я особенно люблю Блока, вовсе не когда он говорит в стихах о любви… Я люблю его, когда… с диковинным волшебством он ходит около любви (курсив мой. — Д. М.), весь — один намёк… одна чуть слышная, но уже чарующая мелодия». В «Двенадцати» не чуть слышная мелодия, но гремящая музыка революции, и поэт этой музыкой зачарован. Гениальность Блока не в пафосе прославления революции, как это будет у Маяковского, а в художественном воплощении своей идеи, своего понимания случившегося. Но как в стихотворении «Незнакомка» он ходил «около любви», так в поэме он ходит около реальной революции. Не то, что есть, а то, что слышится его душе. Где и что он услышал? Не в Смольном или на Дворцовой площади, а на безымянной петроградской улице. Несколько ранее В. Маяковский в поэме «Облако в штанах» написал: «Улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать». Улица Блока — звучит. Читая фрагменты, определим их сходство с известными музыкальными жанрами. Ох ты, горе-горькое! — народная заплачка. Эх ты горе-горькое, Сладкое житьё! — 134 — ПОЭТЫ — ПОЭТУ Андрей Белый Из-за дальних вершин Показался жених озарённый. И стоял он один, высоко над землёй вознесённый. Извещалось не раз о приходе владыки земного. И в предутренний час запылали пророчества снова. И лишь света поток над горами вознёсся сквозь тучи, он стоял, как пророк, в багрянице, свободный, могучий. Вот идёт. И венец Отражает зари свет пунцовый. Се — венчанный телец, Основатель и бог жизни новой. Борис Пастернак Зловещ горизонт и внезапен, И в кровоподтёках заря, Как след незаживших царапин И кровь на ногах косаря. Нет счёта небесным порезам, Предвестникам бурь и невзгод. И пахнет водой, и железом, И ржавчиной воздух болот. — 142 — В лесу, на дороге, в овраге, В деревне иль на селе, На тучах такие зигзаги Сулят непогоду земле. Когда ж над большою столицей Край неба так ржав и багрян, С державою что‑то случится, Постигнет страну ураган. Блок на небе видел разводы. Ему предвещал небосклон Большую грозу, непогоду, Великую бурю, циклон. Блок ждал этой бури и встряски. Её огневые штрихи Боязнью и жаждой развязки Легли в его жизнь и стихи. Марина Цветаева Ты проходишь на запад солнца, Ты увидишь вечерний свет. Ты проходишь на запад солнца, И метель заметает след. Мимо окон моих — бесстрашный — Ты пройдёшь в снеговой тиши, Божий праведник мой прекрасный, Свете тихий моей души! Я на душу твою — не зарюсь! Нерушима твоя стезя. В руку, бледную от лобзаний, Не вобью своего гвоздя. И по имени не окликну, И руками не потянусь. — 143 — Восковому, святому лику Только издали поклонюсь. И, под медленным снегом стоя, Опущусь на колени в снег И во имя твоё святое Поцелую вечерний снег — Там, где поступью величавой Ты прошёл в снеговой тиши, Свете тихий — святые славы — Вседержитель моей души. *** У меня в Москве — купола горят. У меня в Москве — колокола звонят, И гробницы, в ряд, у меня стоят, — В них царицы спят и цари. И не знаешь ты, что зарёй в Кремле Легче дышится — чем на всей земле! И не знаешь ты, что зарёй в Кремле Я молюсь тебе — до зари. И проходишь ты над своей Невой О ту пору, как над рекой Москвой Я стою с опущенной головой, И слипаются фонари. Всей бессонницей я тебя люблю, Всей бессонницей я тебе внемлю — О ту пору, как по всему Кремлю Просыпаются звонари. Но моя река — да с твоей рекой, Но моя рука — да с твоей рукой Не сойдутся, Радость моя, доколь Не догонит заря — зари. — 144 — Анна Ахматова Я пришла к поэту в гости. Ровно полдень. Воскресенье. Тихо в комнате просторной, А за окнами мороз. И малиновое солнце Над лохматым сизым дымом… Как хозяин молчаливый Ясно смотрит на меня. У него глаза такие, Что запомнить каждый должен; Мне же лучше, осторожной, В них и вовсе не глядеть. Но запомнится беседа, Дымный полдень, воскресенье В доме сером и высоком У морских ворот Невы. Николай Клюев Я болен сладостным недугом — Осенней, рдяною тоской. Нерасторжимым полукругом Сомкнулось небо надо мной. Она везде, неуловима, Трепещет, дышит и живёт: В рыбачьих песнях, в свитках дыма, В жужжанье ос и блеске вод. В шуршанье трав — её походка, В нагорном эхе — всплески рук, И казематная решётка — Лишь символ смерти и разлук. — 145 — Её ли косы смоляные, Как ветер смех, мгновенный взгляд… О, кто Ты: Женщина? Россия? В годину чёрную собрат! Поведай: тайное сомненье Какою казнью искупить, Чтоб на единое мгновенье Твой лик прекрасный уловить? Владимир Набоков За туманами плыли туманы, за луной расцветала луна… Воспевал он лазурные страны, где поёт неземная весна. И в туманах Прекрасная Дама проплывала, звала вдалеке — словно звон отдалённого храма, словно лунная зыбь на реке. Узнавал он её в трепетанье розоватых вечерних теней и в метелях, смятенье, молчанье чародейной отчизны своей. Он любил её гордо и нежно, к ней тянулся он, строен и строг — но ладони её белоснежной бледный рыцарь коснутся не мог. Слишком сумрачна, слишком коварна одичалая стала земля, и, склонившись на щит лучезарный, оглянул он пустые поля. И обманут мечтой несказанной, и холодною мглой окружён, он растаял, как месяц туманный, как далёкий молитвенный звон… — 146 — Александр Галич Ах, как пела девчонка богу! И про поле, и про дорогу, И про сумерки, и про зори, И про милых, ушедших в море… Ах, как пела девчонка богу! Ах, как пела девчонка Блоку! И не знала она, не знала, Что бессмертной в то утро стала. Этот тоненький голос в трактирном чаду Будет вечно звенеть в «Соловьином саду». Всеволод Рождественский Шёл всё выше он тропами Данта, Опалёнными тёмным огнём, Но великая честность таланта Свет зари положила на нём. В путь далёкий его провожали Через радуги огненный мост Гамаюн — птица гордой печали — И предвестник грозы — Алконост. И, как песни слова огневые, Перед ним в грозовой тишине Встал сверкающий образ России, Прискакавшей на алом коне. Как сердцам за него не рваться К воле, к счастью неистовых вьюг? И за вами он вышел, Двенадцать, Как поэт, современник и друг. Страстной правдой горевшее слово Он от пламени сердце зажёг, — 147 — И народ не забудет простого, Благородного имени — Блок. Сергей Городецкий Увенчан тёрном горькой славы, Властитель ритмов дней багряных Ушёл в печали величавой С земли и в недугах, и в ранах. И пусто лесу у опушки, И полю в цвете милом убыль. Ушёл туда, где светит Пушкин, Ушёл туда, где грезит Врубель. И ранит небо грудь лебяжью, Закатами кровавой дали. Болотный попик в глубь овражью Бежит заплакан и печален. Фабричных улиц перекрёстки, Ушедшим солнцем озаряясь, Затеплились слезою блёсткой, И чахлых веток никнет завязь. А на мосту, вся в чёрном, чёрном, Рыдает тихо Незнакомка О сне, минувшем неповторно, О счастье молнийном и ломком. Ушёл любимый. Как же голос Неизъяснимый не услышим, Когда на сердце станет голо, Когда захочется быть выше? — 148 — Игорь Северянин Мгновенья высокой красы! Совсем незнакомый, чужой В одиннадцатом году Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли? Но дух его свято храним Раздвоённым духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину ещё одного Собрата-гиганта. О Русь Согбенная! горбь, ещё горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовёт, Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлёт, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасёт варварский Наш русский Восток! — 149 — ВОСПРИЯТИЕ И АНАЛИЗ ЛИРИЧЕСКОГО СТИХОТВОРЕНИЯ 1 Лирическое стихотворение — это стремление поэта «душу рассказать». Первоначальное восприятие такого «рассказа» — непосредственно и интуитивно. Первая реакция — понравилось — оставило равнодушным. Так нужен ли последующий разбор стихотворения? Если это формальное отыскание «мелочишки суффиксов и флексий», — то нет. Лирика — это не просто зарифмованное и ритмически организованное слово, но слово х у д о - ж е с т в е н н о е. «Каждое художественное слово, принадлежит ли оно Гёте или Федьке, тем‑то и отличается от нехудожественного, что вызывает бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений» (Л. Н. Толстой). Разбор (чаще говорим анализ) лирического произведения и есть выявление субъективных мыслей читателя о прочитанном, его представление о мире чувств поэта в нём и объяснение того, как автор добился художественной цели. «Анализ — это путь от своих читательских впечатлений к автору произведения, попытка приблизиться к позиции писателя» (В. Г. Маранцман). Анализ произведения — это его углублённое прочтение, где в разной степени появляются ответы на вопросы что, как и зачем написано. Если в изучении эпического или драматического произведения первооснова анализа — образ-персонаж, то в лирическом — слово-образ. «Что есть слово-образ? Оно есть со-дружество смыслов, соединённых в одно, причём каждый из смыслов опять‑таки соединение множества мыслей (со-мыслие). В слове-образе связаны бесконечные струи мыслительной жизни в волну, переживаемую индивидуально, как образ фантазии» (Андрей Белый). Из сказанного ясно, что со словом у Блока дело обстоит сложно. Его семантика изменчива и проясняется (если проясняется) только в контексте. Поэтому нет и не может быть книги «Словарь языка Блока». Сам Блок говорил, что он всегда начина1 Подробнее об анализе и интерпретации см.: Д. Н. Мурин. «Слово и смысл». СПб, «Пушкинский фонд», 2016. С.19–33. — 150 — ет писать «на каком‑то другом языке» и «только потом переводит на русский». «Некоторые стихи, — сознавался поэт собеседнику, — я так и недопереводил». Е. Эткинд справедливо утверждает, что «у Блока есть несколько десятков излюбленных им слов, в которые он вкладывает собственный смысл, лишь отчасти соответствующий тому, который можно найти в словаре». Приведу несколько примеров, не ручаясь за исчерпанность толкования слов. Бездна — бесконечность, пустота небытия, смерть. Ветер, снег, метель — внешние и внутренние стихии, неподвластные человеку, душевная дисгармония. Весна — нечто светлое, обновляющееся, земное счастье, мечта. Дикий — выходящий за рамки обычного, неуправляемый, непредсказуемый. — «сущность бытия» (Е. Эткинд). Пожар, костёр — наивысшая степень страстной любви, в которой сгорает душа; уничтожение. Костёр ещё и мученичество. Сумрак — состояние природы; неопределённость в жизни и в чувствах человека. И т. д. Во имя чего поэт испытывает слово на коннотативную прочность? «Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни, доступных моему зрению в данное время, и уверен, что все они вместе создают единый музыкальный напор» (Блок). Для понимания стихов Блока важна осведомлённость в символике его цветописи. Белое, светлое — чистота, гармония, совершенство, прекрасное. Синее — вечное, высокое, звёздное, райское. Красное, пурпурное — мятежное, страстное, тревожное, горячее. Жёлтое — тревожное, настораживающее. Чёрное, лиловое — страшное, гибельное, смертельное. Разбор стихотворения в школе зиждится на принципах и методах литературоведения: единство содержания и формы, историзм, жанрово-родовая принадлежность произведения, сопоставительный анализ и др. Но даже самый исчерпывающий анализ (если таковой возможен) не отменяет тайны стихотворения. В XXI веке на урок литературы в школу пришло понятие интерпретации. Интерпретация — это вербальная форма выражения понимания и одновременно оценка внутреннего мира автора, а также его текста, свидетельствующая о духовном и интеллектуальном уровне интерпретатора. Письменная интерпретация получила название эссе… В интерпретации есть созерцательность. В анализе — п ознавательность. В науке о литературе не существует единого к ритерия для разбора — 151 — «Луна проснулась. Город шумный…» 1. Найдите слово, которое можно сделать названием стихотворения. Что определяет антитеза «здесь» — «там»? В каких фразах она откликается? 3. Какую роль играют повторы слов? 4. Каким чувством пронизано стихотворение? «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…» 1. Соотнесите содержание стихотворения с его эпиграфом: какой «тяжкий сон» видится поэту? В чем состоит переживаемая им драматическая коллизия? 2. Объясните и оцените роль повторов. Почему композиция стихотворения подчинена двустишиям? 3. Почему «подозренье» лирический герой называет «дерзким»? Знакомо ли вам чувство внутренней борьбы между надеждой и сомнением? «Вхожу я в тёмные храмы…» 1. Каково первое впечатление после чтения стихотворения? Чем оно обусловлено? 2. Прочтите подряд или запишите в строчку все слова, которыми названа лирическая героиня. Нет ли в этом ряде слов противоречия? Какими эпитетами она определяется? Что меняется в восприятии её образа? 4. Какую роль играют в сюжете фразы: «Дрожу от скрипа дверей» и «Высоко бегут по карнизам  /   У лыбки, сказки и сны»? 5. В чем состоит драматизм происходящего? 6. Сравните чувства, владеющие поэтом, здесь и в стихотворении «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…». «Осень поздняя. Небо открытое…» 1. Какую партитуру чувств выразил поэт в этом стихотворении? 2. Какими «мазками» на «полотне» стихотворения создаётся образ осени? 3. Почему у русалки голова «больная»? Почему «Месяц ходит с лёгким хрустом»? 4. Найдите другие стихотворения Блока об осени и подготовьте сообщение на тему «Осень в лирике Блока и Пушкина». — 153 — «Фабрика» 1. На какой факт жизни Блока опирается это стихотворение? 2. Какова его композиция? Какие четыре образа надо рассмотреть, чтобы её выявить? 3. Выпишите все детали, создающие образ фабрики, и осмыслите их. Что значат слова «медный голос»? Почему слово «жёлтый» написано через «о»? 4. Что можете сказать о других образах? Как все они соотносятся друг с другом? 5. Уместно ли при анализе стихотворения употребить слова «катастрофа» и «мистика»? 6. Каково отношение поэта к тем, кто назван «люди», и к тем, кто назван «они»? «Незнакомка» 1. Оъясните смысл двухчастной композиции стихотворения. 2. Сравните слова-образы, предметную лексику и звукопись обеих частей. Сделайте выводы. 3. Оцените роль анафорического «и» в композиции стихотворения. Что же думает Блок, его лирический герой и вы об «истине в вине»? 5. Как «организована» музыка стиха в первой и второй его части? «В ресторане» 1. Какими поэтическими нитями связано это стихотворение с предыдущим? В чем схожесть и различие происшедшего в стихотворениях «В ресторане» и «Незнакомка»? 3. Какую роль играет цветовая символика в этих стихотворениях? Какая музыка звучит в каждом из них? 4. Как влияют на восприятие стихотворения слова «Пожаром зари  /   С ожжено и раздвинуто бледное небо…»? 5. Оъясните смысл последнего стиха. «О доблестях, о подвиге, о славе…» 1. Какие факты личной жизни Блока лежат в основе этого стихо творения? 2. Что же поэт ставит в жизни превыше всего? 3. Какую смысловую роль играет в стихотворении эпитет? — 154 — 4. Каким чувством пронизано стихотворение? Как оно откликается в вашей душе? «О, весна без конца и без краю…» 1. Почему все циклы стихов, посвящённые любви, кончаются стихотворными отчуждениями от пережитого? 2. Почему встреча со всем земным и реальным называется «враждующей»? Как соотносятся эпиграф из Лермонтова с содержанием стихо творения Блока? Каким чувством наполнено стихотворение, чем вы его объясните? «Пушкинскому дому» 1. Можно ли поставить это стихотворение в ряд стихов-памятников? 2. Какие строки его перекликаются со стихами Пушкина? Тайную свободу 3. Объясните строки: «Пушкин! / Пели мы во след тебе!» 4. Найдите в стихотворении характерный блоковский эпитет. В чем его смысл? 5. Подготовьте и произнесите сообщение на тему «Пушкин и Блок». ______ Для конкурсных, олимпиадных и учебно-исследовательских работ могут быть предложены следующие темы: 1. Найдите во II и III томах лирики Блока стихотворения, рядо положенные «Незнакомке». Сделайте их сопоставительный анализ или напишите эссе. 2. «Родина» Лермонтова и «Россия» Блока. Сопоставительный анализ. 3. Символ-слово «синий» и его семантика в лирике Блока. 4. Развитие темы и её образы в цикле «На поле Куликовом». 5. Образ демона у Пушкина, Лермонтова и Блока (учебное исследование). «Город тревожный». Петербург в лирике Блока (учебное исследование). Анализ или интерпретация одного стихотворения по выбору учащегося. 8. Музыка лирики и музыка в лирике Блока. 9. Смысл финальной строфы поэмы «Двенадцать» и споры вокруг неё (для классов с углублённым изучением литературы). 10. Обоснуйте принадлежность Блоку стихотворения, данного в задании. Музыка стиха в поэме «Двенадцать». 12. Мой Блок. — 156 —