Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Митчелл Дин Правительность власть и правление в современных обществах Mitchell Dean Governmentality Power and Rule in Modern Society Second Edition Митчелл Дин 60×90/16 нормальный Правительность Центральная ось полосы макета (поля текстовых и титульных власть и правление страниц совпадают) в современных обществах Перевод с английского Александра Писарева Под научной редакцией Станислава Гавриленко Предисловие Александра Бикбова | Издательский | Издательский дом дом ДЕЛО Д Е Л | О | Москва | 2016 Граница нижнего поля полосы макета УДК 316.323.64 ББК 67 Д44 Дин, Митчелл Д44 Правительность: власть и правление в современных обществах / Митчелл Дин; пер. с англ. А. А. Писарева; под науч. ред. С.  М. Гавриленко. — М. : Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2016. — 592 с. ISBN 978-5-7749-1190-5 Эта книга была впервые опубликована в 1999 году и вскоре стала базовым обзором исследований правительности. Однако это не только введение в тематическое поле, но и разработка особой «аналитики управления» — самостоятельное развитие подхода Мишеля Фуко в историческом и социально-политическом анализе. Благодаря вниманию к отношениям между правительностью и другими ключевыми понятиями Фуко, такими как биополитика и суверенность, первое издание предвосхитило и отчасти определило словарь современных дискуссий и исследований в данном поле. Во втором издании (2010) Митчелл Дин работает уже с полным текстовым корпусом лекционных курсов Фуко и предлагает ценные размышления по поводу традиций, методов и теории политической власти, рассматривая авторитарную и либеральную стороны правительности. Для второго издания каждая глава была полностью пересмотрена и обновлена, вобрав в себя новейшие теоретические, социальные и политические разработки этого поля. Было добавлено новое введение с обзором состояния ис следований правительности сегодня, а также совершенно новая глава о международной правительности. УДК 316.323.64 ББК 67 ISBN 978-5-7749-1190-5 Governmentality: Power and Rule in Modern Society. Second Edition by Mitchell Dean English language edition published by SAGE Publications of London, Thousand Oaks, New Delhi and Singapore, © Mitchell Dean, 2010 © Александр Бикбов, предисловие, 2016 © ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2016 Оглавление · Александр Бикбов. За порогом новой эры правления 7 · Предисловие к русскому изданию 33 · Благодарности 35 Библиографическое примечание · к «лекциям о правительности» 37 · Введение: правительность сегодня 39 · Особенности 41 Критическая онтология нас самих · и нашего настоящего 63 · Глава 1. Базовые понятия и темы 69 · 71 Управление и правительность · 97 Аналитика управления · 110 Анализ режимов управления · Глава 2. Генеалогия и правительность 133 · 134 Генеалогия и управление · 150 Либерализм, критика и «социальное» · 166 Неолиберализм и Фуко Глава 3. Зависимость и уполномочивание: · два исследования 179 · 180 Зависимость · 195 Уполномочивание · 202 Заключение Глава 4. Пастырская власть, полиция · и государственный интерес 207 · 210 Пастырская власть · 229 Государственный интерес и полиция · 255 Заключение 5 · Глава 5. Биополитика и суверенность 257 · 258 Биополитика Суверенность и внедрение правительности · 266 в государство · Глава 6. Либерализм 285 · 286 Экономика · 292 Безопасность · 298 Право и норма · 309 Общество и социальное управление · Глава 7. Авторитарная правительность 325 · 326 Нелиберальность либерального управления · 339 Биополитика, раса и не-либеральное правление Глава 8. Неолиберализм и развитое либеральное · управление 361 · 363 Общество, свобода и реформа · 394 Развитое либеральное управление · 409 Поствелфаристский режим социального · Глава 9. Риск и рефлексивное управление 417 · 418 Два подхода к риску · 422 Риск и рефлексивная модернизация · 431 Страхование и управление · 441 Рефлексивное управление · Глава 10. Международная правительность 461 · 464 Международные интересы и пространства · 486 Современное международное управление · Заключение 498 · Итоги: «Не плохое… но опасное» 503 Постскриптум ко второму изданию. · Кризис неолиберальной правительности? 525 · Глоссарий 533 · Список литературы 543 . Приложение Рассматривая правительность как аналитику и биографию. Интервью Александра · Бикбова с Митчеллом Дином 575 За порогом новой эры правления Н охарактеризовать роль МишеЕВОЗМОЖНО Фуко в интеллектуальной истории, отправляясь от предметного единства или метода его работ. Сам он настаивал на праве «не иметь лица», ускользая и не отвечая на ранее заданные вопросы1. Несмотря на это, вопрос, как нами правят и как управлять собой, — ​ и сключительный и ключевой во всей длительности его интеллектуальной биографии. Он направляет ранний интерес Фуко к психологии и психиатрии еще в конце 1940-х, годы учебы в Вышей нормальной школе, звучит crescendo в книгах 1970-х и занимает центральное место в его поздних штудиях 1980-х по истории техник себя. До публикации курсов Фуко в Коллеж де Франс этот вопрос оставался для большинства читателей в тени множества других тем и вопросов, которые определяли последовательность интеллектуальных экспериментов, не умаляя магнетической притягательности каждого нового: археология знания, генеалогия дисцип л инарного общества, управление собой… Ход не к оторых таких экспериментов был ясен из при ж изненных публикаций, восторженно встреченных читателями. Иные оставались достоянием круга посвященных, кто посещал его 1. Фуко М. Археология знания. СПб: Гуманитарная академия, 2004. С. 60. 7 Александр Бикбов лекции и семинары в Коллеж де Франс в конце 1970-х и начале 1980-х, или тех, кто сразу улавливал в редких тогда текстах о власти и управлении особую ноту, звучавшую призывно и многообе щающе. Одним из тех, кто различил эту ноту, стал Митчелл Дин. Его книга — ​ н е просто этюд о важном понятии из арсенала Фуко, но также труд о политическом времени. О незавершенном времени, которое сближает французские 1970-е, анг лоязычные 1990-е и российские 2010-е. Вместе с темой генеалогии порядка, стержневой для всей книги Дина, его исследование наметило точки на шкале истории, где европейские, американское и австралийское общества перестают быть миром политического опыта, замкнутым и изолированным от нас сегодняшних, а раскрываются как состояния, инвариантные нашему. Подобная общность опыта в первую очередь обязана общности техник управления. Сегодня правительность как политическая технология — ​ у же не локальный эксперимент отдельных государственных экспертов и реформаторов, а гегемониальный режим управления населением, реализованный в неолиберальных реформах, которые правительства самых разных стран ведут с конца 1980-х. В таких обстоятельствах книга становится инструментом исторической и понятийной настройки восприятия для тех, кто желает различать волокна сырой политической материи в их сплетении, прежде чем они подвергаются густой лубочной перекраске в цвета образцовой демократии и вечной монархии, морального капитализма и фашистского государства. По сути, здесь предложена крити ческая пересборка современных обществ с ис пользованием одного инструмента из знаменитой 8 За порогом новой эры правления коробки (tool-box), изготовленной Мишелем Фуко2. Исследование о правительности выходит на русском языке в юбилейный год — 90-летия ​ рождения Фуко и 50-летия выхода в свет его книги, прославившей автора и приковавшей внимание исследователей и широкой образованной публики к его работам. Именно с появления «Слов и вещей» (1966) можно отсчитывать интеллектуальную биографию Фуко, какой она известна нам сегодня. Одиннадцатью годами позже книга была переведена на русский язык и выпущена для ограниченного пользования, став единственным переводом Фуко в СССР. Почти в то же время впервые прозвучало понятие правительности (gouvernementalité), переведенное на русский существенно позже — ​ после исчезновения советского интеллектуального мира, в начале 2000-х. Мы нимало не ошибаемся, считая Фуко своим современником. Но эти хронологические разрывы и перекрытия позволяют яснее ощутить масштаб поисков за прошедшие пол- века. Книга Митчелла Дина по-прежнему принадлежит к числу новаторских, несмотря на ее относительно давнее появление: первое издание увидело свет в 1999 году. Она принадлежит ко второй волне рецепции правительности в англоязычном мире. Первая волна была пионерской и диффузной, последовав за переводом лекции из курса Фуко «Безопасность, территория, население», прочитанной им в Коллеж де Франс в 1978 году. Уже через год ее текст появился на английском языке, став предметом 2. Foucault M. Prisons et asiles dans le mécanisme du pouvoir // Foucault M. Dits et Ecrits. Vol. II. Paris: Gallimard, 1994. P. 523. 9 Предисловие к русскому изданию Я взволнован тем, что моя книга пубГЛУБОКО на русском языке. Советская Россия оставила у меня впечатление, что сведение ее политического баланса, если можно так выразиться, оказалось куда более сложной задачей, чем считалось в западном антитоталитарном дискурсе. Можно говорить о «правительности коммунистической партии», отличающейся от либеральной правительности, и, вероятно, о позитивной истории такой формы правительности еще предстоит быть написанной. Сегодня в западной прессе Россия час т о представляется антилиберальным другим, при этом игнорируются сложные отношения между различными формами власти и управления — ​ л иберальными и нелиберальными, иногда патерналистскими и авторитарными —​ которые существуют и в западных обществах, а также между практиками, применяемыми в отношении многих групп населения (бедных, беженцев, коренных народов, получателей пособий). Кроме того, в прессе недооцениваются последствия явственно «антиэтатистских» дискурсов и «фобии государства» на Западе, а также революционное влияние так называемого «неолиберального мыслительного коллек тива»1. В своей книге, написанной на раннем этапе 1. Отсылка к сборнику The Road from Mont Pelerin: The Making of the Neoliberal Thought Collective / Mirowski P., Plehwe D. (Eds.). Harvard University Press, 2009. — Примеч. пер. 33 Митчелл дин развития исследований правительности, я пытался предотвратить смещение этих исследований в сторону «ценностно-нейтрального» описания либерализма. Я настаивал на анализе «режимов практик» и их осмыслении без редукции к связанным с ними программам или рациональностям. Подозреваю, что неоднородность этих практик, многообразие проявляющихся в них форм власти, различные степени и средства, при помощи которых они стремятся конструировать и приводить в действие посредством того, что называют «свободой», — все ​ это применимо к России не меньше, чем к западным странам. Митчелл Дин 31 марта 2016 года Благодарности Я признателен своему издателю ИСКРЕННЕ Крису Роджеку за согласие опубликовать второе издание книги и всей великолепной команде издательства Sage за помощь в этом. Многим — ​ б ольше, чем смог бы назвать — ​ я обязан Дженнифер Портер. За исключением первого издания материал этой книги по большей части нигде не публиковался. Однако некоторые части раздела «Пастырская власть» главы 4 были опубликованы в 1994 году в составе статьи «Генеалогия дара в античности»1. Часть о полиции из той же главы основана на ряде параграфов из главы 3 моего исследования «Устройство бедности: к генеалогии либерального управления»2. Вторая половина главы 8 — ​ э то статья «Социология после общества» из сборника 1997 года под редакцией Дэвида Оуэна3. Первая версия главы 9 была опубликована в 1998 году на английском 1. Dean M. The genealogy of the gift in Antiquity // Australian Journal of Anthropology. 1994. No. 5 (3). P. 320–329. 2. Dean M. The Constitution of Poverty: Toward a Genealogy of Liberal Governance. London: Routledge, 1991. 3. Dean M. Sociology after society // Sociology after Postmodernism / Owen D. (ed.). London: Sage, 1997. 35 Митчелл дин языке в Германии4. Пассажи из «Рож д ения биополитики»5 Фуко воспроизводятся с разрешения издательства. Dean M. Risk, Calculable and Incalculable // Soziale Welt: Zeits c hrift für sozialwissenschaftliche Forschung und Praxis. 1998. No. 49. S. 25–42. 5. Foucault M. The Birth of Biopolitics. London: Palgrave, 2008. (Русский перевод: Фуко М. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Колледже де Франс в 1978–1979 учеб ном году / пер. с фр. А.В. Дьякова. СПб.: Наука, 2010.) Библиографическое примечание к «лекциям о правительности» Т называемая лекция о правительности АК впервые была прочитана в рамках курса «Безопасность, территория, население» в Коллеж де Франс 1 февраля 1978 года. В первой англоязычной публикации она называлась «О правительности»1. Впоследствии ее переиздавали дважды2. В благодарностях в The Foucault Effect3 упоминается, 1. Foucault M. On governmentality // Ideology and Consciousness. 1979. No. 6. P. 5–21. Есть три перевода этой лекции на русский язык: Фуко М.  Правительственность (идея государст Логос. венного интереса и её генезис) / пер. И. Окуневой // 2003. № 4/5; Фуко М. Искусство государственного управления / пер. И. Окуневой // Интелектуалы и власть. Часть 2. М.: Праксис, 2005; Фуко М. Лекция от 1 февраля 1978 года // Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитан ных в коллеж де Франс в 1977–1978 учебном году / пер. с фр. Быстров В. Ю., Сус л ов Н. В., Шестаков А. В. СПб.: Наука, 2011. С. 133–171. Здесь будет использоваться перевод 2011 года в составе полного курса лекций. — ​ П римеч. пер. 2. Foucault M. Governmentality // The Foucault Effect: Studies in Governmentality / G. Burchell, C. Gordon, P. Miller (eds.). London: Harvester Wheatsheaf, 1991. P. 87–104; Foucault M.  The Essential Works 1954–1984. Vol. 1: Ethics, Subjectivity and Truth / Paul Rabinow (ed.). New York: The New Press, 1997. P. 201–222. The Foucault Effect: Studies in Go 3. Foucault M. Governmentality // vernmentality / G. Burchell, C. Gordon, P. Miller (eds.). Lon don: Harvester Wheatsheaf, 1991. P. vii; (Русский перевод: Фуко М. Безопасность, территория, население. СПб.: Наука, 2011. С. 165–166.) 37 Митчелл дин что «впервые текст был опубликован в итальянском переводе Паскуале Паскуино в журнале Aut … aut № 167–168 (September — ​ D ecember) 1978. Перевод на английский был сделан Розой Брайдотти в 1979 году именно по итальянскому изданию4. Он был исправлен Колином Гордоном в издании 1991 года5, а в 1997 году опубликовали его репринт6. У лекции есть и история французской публикации7, которая предшествовала публикации в составе полного курса8. Его перевод Грэмом Берчеллом является наиболее полным английским переводом, именно им я пользовался в этом переиздании9. Под титулом «лекций о правительности» обычно объединяют два лекционных курса, прочитанных Фуко в весенние семестры 1977–1978 и 1978–1979 годов. Во Франции они были впервые опубликованы в 2004 году10, а чуть позднее — ​ в английском переводе11. 4. Foucault M. Governmentality. P. 87. 5. Ibid. P. vii. 6. Foucault M. The Essential Works 1954–1984. Vol. 1: Ethics, Sub jectivity and Truth / Paul Rabinow (ed.). New York: The New Press, 1997. P. xiii. 7. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007. P. 87 (примечание). 8. Foucault M. Sécurité, Territoire, Population. Paris: Gallimard/Seuil, 2004. P. 91–118. 9. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007. (Русский перевод: Фуко М. Безопасность, территория, на селение. Курс лекций, прочитанных в коллеж де Франс в 1977– 1978 учебном году / пер. с фр. Быст р ов В. Ю., Суслов Н. В., Шестаков А. В. СПб.: Наука, 2011.) Naissance de la Biopolitique. 10. Foucault M. Paris: Gallimard/Seuil, 2004; Foucault M. Sécurité, Territoire, Population. Paris: Gal l i mard/Seuil, 2004. 11. Foucault M. Security, Territory, Population. London: Palgrave, 2007; Foucault M. The Birth of Biopolitics. London: Palgrave, 2008. Введение: правительность сегодня В когда я опубликовал эту книгу, 1999 ГОДУ, я хотел написать текст, который бы достаточно ясно и четко представил понятие «правительность» (governmentality), выросшее из идей Мишеля Фуко. Кроме того, я хотел сделать обзор этого тематического поля в его текущем состоянии. В той мере, в какой мне удалось выполнить эти задачи, книга оказалась достаточно удачной, чтобы привлечь компетентных читателей, которые наряду с другими книгами нашли ее полезной для собственных эмпирических и теоретических исследований. Структура второго издания в целом пов торяет структуру первого, за исключением добав лен н ых Введения, новой главы о международной правительности и Постскриптума. Помимо этого я оставил без изменений значительную часть текста первого издания. Конечно, были исправления, добавленные и вычеркнутые пассажи, призванные сделать текст яснее и устранить фактические ошибки. Без изменений, впрочем, осталась концептуальная и теоретическая рамка, базовые аргументы и содержание. Если события и опередили некоторые мои диагнозы, то этого следовало ожидать. Мне повезло со временем выхода книги. На тот момент было опубликовано достаточно литературы, чтобы исследование правительности стало захва тывающим предприятием, но все же недостаточно 39 Митчелл дин для того, чтобы сложилась некая догма, которая бы сильно ограничивала автора, сделавшего это понятие заглавием книги. Будь эта книга написана сегодня, мне пришлось бы обильно цитировать лекции Фуко в Коллеж де Франс в 1977–1978 и 1978–1979 годах, которые были опубликованы во Франции в 2004 году, а позднее блестяще переведены Грэмом Берчеллом (Foucault 2007, 2008; Фуко 2011, 2010). Я цитировал их в некоторых частях данного издании — ​ о либерализме и неолиберализме (в главах 2, 6 и 8), о пастырской власти, полиции и государственном интересе (в главе 4), — ​ н о в качестве дополнения, а не замены исходного текста. Думаю, можно утверждать, нисколько не преувеличивая мой скромный вклад в коллективные успехи современных гуманитарных и социальных наук, что в этой книге достаточно оригинальных соображений для того, чтобы представить ее ученой публике во второй раз. Дело в том, что, несмотря на свои притязания, эта книга не была простым введением в тему. Она — ​ итог более чем десятилетних размышлений о методах и понятиях Фуко в контексте широкой палитры социально-политической, философской и исторической мысли. Кроме того, это итог моих более скромных попыток развить его подход в историческом и современном социально-политическом анализе1. Конечно, есть множество исследователей, занимающихся сходными темами в связи с понятием правительности. Сам я, однако, следо1. О Фуко и других фигурах см.: Dean (1994a, 1994b, 1996a, 1998b); социальный и политический анализ можно найти в: Dean (1991, 1992, 1995). См. также статьи в сборнике Governing Australia: Studies in Contemporary Rationalities of Government (Dean, Hindess 1998). 40 Введение: правительность сегодня вал по пути, который впоследствии доказал свою оригинальность, и уж точно не считал себя участником, лидером или последователем «школы исследований правительности». Эта книга была только флажком или указателем в далекой, я надеюсь, от завершения серии историко-политико-социологических (за неимением лучшего названия) исследований. внимательный читатель недавно отметил, что результаты этого независимого пути не получили ни достаточного, ни широкого признания. Как бы то ни было, я расскажу здесь об особом вкладе этой книги в поле, названное, удачно или нет, «исследованиями правительности» —​ название, подкрепленное, по меньшей мере, авторитетным послесловием к самой важной для этого поля работе Фуко (Sennelart 2007: 390). Отдельные элементы этой книги привели меня к размышлениям, в которых я часто ставил под вопрос стандартные подходы не только в мейнстримной социальной и политической науке, но и в фукианских альтернативных течениях, включая, до некоторой степени, и эти «исследования правительности». «Особенности», присущие этой книге еще десять лет назад, позволят мне связать ее с настоящим. Это не столько «историческая онтология», сколько, перефразируя Фуко, «критическая онтология нас самих и нашего настоящего» (Foucault 1986b: 50; Foucault 1986c: 96; Фуко 2002: 357). Особенности Возможно, больше всего читателя поразит в этой книге стремление поместить опубликованные на момент ее написания тексты Фуко о правительности 41 Митчелл дин в гораздо более широкий контекст и траекторию его мысли, не позволив при этом понятию превратиться в догму или стать всего лишь методологией социальной науки. Это обусловлено не самовольной верностью отцу-основателю, а моей убежденностью в том, что концептуальная прозрачность, методологическая ясность и, более всего, критический этос работ Фуко дали нам уникальный набор инструментов для построения этой новой исследовательской области. Впрочем, многое в этой книге опирается на теории, понятия и исследования других ученых, в том числе тех, что далеки от фукианских позиций. Кроме того, многое здесь — ре- ​ зультат моих собственных изысканий и эмпирических исследований. Первая особенность этой книги, таким образом, состоит в том, что она выказывает своего рода блуждающую верность Фуко, однако же —​ вкупе с пристальным вниманием к точности понятий. Помимо прочего это была попытка предложить концептуально связный взгляд на то, что я назвал аналитикой управления. В педагогических целях я постарался ясно определить ключевые понятия, такие как «управление» и «правительность», и различить имеющиеся у них смыслы. Затем я изложил основы этой аналитики управления как исследования «режимов управления» или «режимов практик». Большую помощь в этом оказала дискуссия Фуко с историками на круглом столе, последовавшем за публикацией «Надзирать и наказывать» (Foucault 1991b). Она состоялась практически в то же время, когда читались лекции о правительности. Фуко подчеркивает, что его исследование касается условий приемлемости «режимов практик», которые «в известной степени обладают собственными особыми закономерностями, логикой, стратегией, 42 Введение: правительность сегодня ским областям, а производить понятия. Преимущество такого подхода в том, что он побуждает нас иметь дело с понятиями и теориями настоящего, от нас требуется заимствовать, изготавливать, переделывать такие понятия, а также отдавать их другим, чтобы те, в свою очередь, переделывали и приспосабливали их к собственному настоящему. Понятия — ​ э то способ общения с окружающей нас средой и средами других. Они — способ ​ «проживания жизни». Критическая онтология нас самих и нашего настоящего Фуко однажды сформулировал тезис Жоржа Кангийема следующим образом: Изготовление понятий — это ​ способ проживать, а не убивать жизнь; жить в полной подвижности и не обездвиживать жизнь. Оно обнаруживает себя в миллиардах живых существ, которые формируют свою среду и себя через нее. Это новшество, которое можно счесть незначительным или же важнейшим, очень особенный тип информации (Foucault 1980a: 60, курсив оригинала). Думаю, в некотором смысле здесь схвачен этос подхода Фуко к самим понятиям. Они никогда не фиксируются; в каждой формулировке — ​ и зменение, преобразование, пусть даже незначительное, пока понятия не станут чем-то совсем иным. Это не совсем прогресс: Фуко говорил в этих лекциях, что всегда оставляет себе право изменить план, поскольку, «вы ведь знаете, я, как рак, двигаюсь боком» (Foucault 2008: 78; Фуко 2010: 104). Мне это напоминает графические работы М.  К. Эшера, в которых, 63 Митчелл дин например, ряд птиц постепенно, через последовательные метаморфозы, становится рядом рыб. Этого я и пытался добиться в своих книгах: производство понятий как способ жизни. Ради этого я уделял пристальное внимание модификациям и метаморфозам понятий, основанным на очень осторожных процессах различения разных рациональностей и режимов. Мне кажется, самое ценное в этой книге — ​ и менно производство этих понятий, больших и малых, с большим или меньшим влиянием, плывущих или летящих каждое в своем направлении или, может быть, просто движущихся куда-то в сторону. правительности указывает на эмпирическую область рациональностей, технологий, программ и идентичностей режимов управления. Однако оно не может быть сведено к эмпирическому, по- скольку это также и производство новых понятий в процессе исследования или в ходе использования исследований других ученых. Создание понятий умножает возможности анализа; понятия возвращаются, сцепленные с чужими понятиями, в разных эмпирических областях9. Понятия такого типа никогда никому не принадлежат. Подобно тому как они заимствуются с соблюдением этики надлежащего цитирования и указания источника и тем самым изменяются и изобретаются, точно так же и ав9. «Рефлексивное управление», например, появляется в исследованиях и дебатах вокруг Европейского Союза (Rumford 2002, 2003; Haahr 2004; Walters 2006); «поствелфаристский режим социального» — ​ в исследованиях сельской правительности (Higgins 2001; Higgins. Lockie: 2002) и жилищной политики (Flint 2003); более абстрактный концепт «складки» и «складывания» — ​ в исследованиях контрактуализации в секторе общественных услуг Канады (Ilcan et al. 2003; O’Connor, Ilcan 2005). 64 ГЛ А ВА 1 Базовые понятия и темы М привыкли к набору общепринятых Ы способов мышления об управлении. В ос новном они опираются на идеи, сложившиеся вокруг вездесущего, но трудного и даже в чем-то темного понятия «государство». В боль шинстве случаев вопрос об управлении отождествляется с государством, то есть суверенной инстанцией, претендующей на монополию на независимую территориальную власть и средства на силия. Этой инстанции присущи аппараты или институты организованной и официальной политической власти, хотя она к ним не сводится, кроме того, она отделена от правителей и управляемых. Данные способы мышления ориентированы на поиск источника или происхождения принадлежащей государству власти, определение того, какие агенты контролируют эту власть или обладают ею, легитимна она или нет. Если же мы хотим проанализировать связанный с управлением язык, то он понимается как идеология, как язык, который вырастает из господствующего комплекса властных отношений и отражает их. С такой теоретической рамкой исследование правительности роднит то, что в нем отправление политической и государственной власти рассматривается как нечто несамоочевидное, и то, что оно тоже нуждается в значительном аналитическом инструментарии. Однако 69 Митчелл дин оно порывает с рядом типичных предпосылок теорий государства, таких как проблемы легитимности, понятие идеологии и вопросы обладания властью и ее источника. Эта глава посвящена введению в исследовательский подход, связанный с понятием правительности. В первом разделе я определяю ключевые термины и разъясняю их смысл. Во втором разделе я очерчиваю подход, называемый мною «аналитика управления». В третьем содержатся некоторые фундаментальные правила — ​ д ля тех, кто уже готов опробовать в деле элементы этой аналитики. Во втором и третьем разделах я размышляю о том, что отличает эту аналитику управления от более традиционных подходов к вопросам политической и государственной власти, которые можно объединить под титулом «теория государства». Эта глава намеренно написана в дидактическом стиле — ​ в целях разъяснения понятий, методологических правил и аксиом. Однако это не должно искажать статус всех последующих глав как представления лишь одной из точек зрения на проблемы управления, политической и государственной власти (power and authority). Аргументы и формы знания, выведенные из исследований правительности, скрещивались разными мыслителями с целой палитрой интеллектуальных и политических позиций, теоретических аргументов и ценностных ориентаций. Эти мыслители по-разному относятся к исследованиям самого Фуко и никоим образом не являются представителями фукианских позиций. Излагаемая в этой книге точка зрения сформировалась не только под влиянием работ Фуко, но и под влиянием многих социальных мыслителей XX века, а также ряда авторов в современных гуманитарных 70 Глава 1. Базовые понятия и темы и исторических исследованиях1. Я бы хотел продемонстрировать аналитическую силу концепции правительности, избежав при этом ее затушевывания отдельными позициями или установками «за» или «против» управления. Однако я вовсе не хочу оставить читателя наедине с модным, но стерильным релятивизмом, в котором один подход так же хорош, как другой. Представленный здесь подход следует судить по критериям последовательности, ясности и полноты, но, прежде всего, убедительности. Признать перспективистский характер знания значит усилить, а не ослабить наш критический настрой. Управление и правительность Управление как «руководство поведением» Начнем с краткого определения термина «управление» через выражение «руководство поведением»2 (Foucault 1982: 220–1; Foucault 2007: 192–3; Фуко 2011: 252–259; Gordon 1991: 2). Что оно значит? 1. Среди первых Норберт Элиас (Elias 1978, 1982; Элиас 2001), Карл Поланьи (Polanyi 1957), Эмиль Дюркгейм (Durkheim 1992), Марсель Мосс (Mauss 1978) и Макс Вебер (Weber 1927, 1968, 1972, 1985; Вебер 1990). Ко второй группе относятся Пьер Адо (Hadot 1995; Адо 1999), Поль Вен (Veyne 1987, 1990), Питер Браун (Brown 1987, 1992), Герхард Острайх (Oestrreich 1982) и Квентин Скиннер (Skinner 1989). 2. Conduct of conduct (фр. conduite des conduites: Foucault M. Dits et écrits IV. Paris: Gallimard, 1994. P. 237) — ​ в едение поведения или руководство поведением. Игра слов в оригинале и анг лийском переводе в какой-то мере сохраняется в «ведении поведения», однако поскольку она не имеет решающего значения в употреблении и понимании термина, за исключением отдельных случаев как более ясный будет использоваться вариант «руководство поведением». —​ Примеч. пер. 71 Митчелл дин Это определение играет на нескольких смыслах слова «поведение». «Вести» значит управлять, направлять или наставлять на путь и, возможно, предполагает некий расчет касательно того, как это сделать. Этический или моральный смысл слова проявляется, когда мы обращаемся к возвратному глаголу «вести себя». Здесь в центре внимания саморуководство, соответствующее определенным ситуа циям, например, на работе и дома, в деловых отношениях, отношениях к клиентам и друзьям. Есть и другой смысл, если рассматривать термин как существительное. Тогда «поведение» отсылает к нашим поступкам, действиям и даже манерам, то есть артикулированной совокупности элементов нашего поведения. Смысл саморуководства или саморегуляции часто актуализируется, например, в случаях обсуждения нашего «профессионального поведения» или поведения школьников. Эти обсуждения почти всегда оценочны и нормативны, то есть предполагают набор стандартов или норм поведения, с помощью которых можно судить о поступках и которые действуют как своеобразный идеал, к которому должны стремиться индивиды и группы. Кроме того, эти обсуждения предполагают, что данные пос тупки можно регулировать и контролировать рацио нально или, по меньшей мере, обдуманно, и что есть агенты, чья ответственность гарантирует факт такого регулирования, например учителя или профессиональные ассоциации с их кодексами поведения. Сведем эти смыслы «поведения» воедино: управление предполагает любую попытку в той или иной степени преднамеренно формировать аспекты нашего поведения в соответствии с конкретными наборами норм и в определенных целях. В этом смысле управление — ​ э то множественное усилие. Есть множество управляющих агентов и властей, подле72 Глава 1. Базовые понятия и темы Аналитика управления Предлагаемый здесь подход можно назвать анали тикой управления. Аналитика —​ это исследование, анализирующее специфические условия, при которых появляются, существуют и изменяются отдельные явления. Она отличается от большинства теоретических подходов тем, что стремится принимать во внимание, а не подавлять своеобразие способов управления и руководства собой. Таким образом, аналитика не рассматривает конкретные практики управления ни как реализации идеальных типов или концептов, ни как эффекты законоподобной необходимости, а также не рассматривает их в качестве проявлений фундаментального противоречия. Аналитика управления исследует условия, при которых возникают, сохраняются и трансформируются режимы практик. В простейшем смысле режимы практик ​ э то относительно связные совокупности способов заниматься теми или иными вещами. Это более или менее организованные способы — в ​ любое данное время и в любом данном месте — продумывать, ​ реформировать и практиковать такие вещи, как забота, административное управление, консультирование, лечение, наказание, образование и т.  д. (Foucault 1991b). Говоря о режимах практик, мы говорим об институциональных практиках, если под последними имеется в виду рутинизированный и ритуализированный способ заниматься этими вещами в определенных местах и в определенное время. Кроме того, в эти режимы входят способы мыслить эти институциональные практики, делать их предметом познания и проблематизации. Аналитика управления стремится показать, что способы действия, которые мы считаем самими собой разумеющимися, и то, как мы их мыслим и ставим 97 Митчелл дин под вопрос, — ​ в се это не является самоочевидным или необходимым. Аналитика отдельного режима практик как минимум направлена на то, чтобы распознать возникновение режима, изучить множественные истоки составляющих его элементов и прослеживать разнообразные процессы и отношения, с помощью которых эти элементы собираются в относительно стабильные формы организации и институциональной практики. Она исследует, как такой режим порождает особые формы знания и зависит от них, и как вследствие этого он становится целью разнообразных программ реформ и изменений. Аналитика занята изучением его техничес к ого или технологического измерения и анализом харак терных техник, инструментов и механизмов, посредством которых такие практики работают, пыта ю тся осуществлять свои цели и обретают последствия. В любом обществе есть большое, но ограниченное количество сцепленных друг с другом режимов практик. Так, в современных либерально-демократических обществах есть режимы практик наказания, лечения, помощи бедным, лечения психических заболеваний и поддержания психического здоровья и т.  д. Эти режимы предполагают определенные институты и связывают их между собой, так что можно говорить о «системе уголовного правосудия», «системе здравоохранения», «системе социального обеспечения» и т. д. Однако режимы никогда не совпадают с отдельными институтами или даже системами. Например, центральная институциональная опора режима практик наказания —​ тюрьма. Однако то, как мы наказываем, влияет и на то, что происходит в школах, семьях, казармах и т.  д. Существование таких режимов практик делает возможными заимствования между институтами и нововведения в них. Вдобавок между самими режимами тоже есть 98 Митчелл дин призму множественности: на данной территории уже есть множество режимов практик, каждый из которых собран из множества в принципе неограниченных и разнородных элементов, связанных разнообразными отношениями и способных на многообразные соединения друг с другом. Режимы практик можно идентифицировать в каждом случае, когда есть относительно стабильное поле корреляций форм видимости, ментальностей, технологий и агентов (agencies), так что они конституируют своеобразные сами собой разумеющиеся отправные точки для проблематизации любой формы. Поскольку эти режимы касаются руковод ства поведением, они составляют предмет аналитики управления. Анализ режимов управления Существующие исследования правительности дают нам ряд указаний на то, как проводить аналитику управления. В этой части главы я постараюсь выя вить, прояснить и сформулировать характерные ходы аналитики управления. Выявление проблематизаций Ключевой отправной пункт аналитики управления — ​ выявление и изучение особых ситуаций, в которых ставится под вопрос деятельность управления, а так- же моментов и ситуаций, в которых управление становится проблемой. Эту операцию постановки под вопрос некоторого аспекта «руководства поведением» я буду называть «проблематизацией». Проблематизации относительно редки. У каждой из них есть конкретные дата и место, они происходят 110 Глава 1. Базовые понятия и темы в определенных средах, или институтах, или организациях. Таким образом, вместо того чтобы начинать с глобальной теории государства или властных отношений, аналитика управления предлагает нам начать с изучения разных специфических контекстов, в которых ставится под сомнение управление, а всевозможные акторы и агенты должны ставить задают вопрос о том, как управлять. Проблематизация управления — ​ э то сомнение в том, как мы формируем или руководим своим поведением и поведением других. Начать с этих проблематизаций значит начать с вопросов, ко торые задают акторы и властные инстанции: как ведут себя «управляющие» (политики, родители, профессионалы, корпоративные структуры и т. д.) и «управляемые» (граждане, дети, клиенты, по требители, рабочие и т.  д.). В самом деле, из перспективы этих проблематизаций очень сложно отделить управляемых от управляющих, например, в контексте попыток сделать профессионалов подотчетными клиентам, правление компании —​ акционерам или ученых в государственных университетах — налогоплательщикам. ​ В каждой из этих пар те, кто, как можно подумать, используют власть (над клиентами, инвестиционными решениями, рабочими, студентами), подчинены другим формам власти. Проблематизации делаются на основе определенных режимов практик, управления, при помощи конкретных техник, языка, сеток анализа и оценки, форм знания и экспертизы. Вполне возможно, что те же словарь и арсенал техник можно использовать и для управления теми, кого обычно считают принадлежащими другой стороне этого разделения. Так, сегодня вездесущий язык «предприятий» и «предприни мательства» можно применить и к общественным 111 ГЛ А ВА 2 Генеалогия и правительность В главе аналитика управления ПРЕДЫДУЩЕЙ была описана как способ анализа таких режимов практики, которые нацелены на руководство ​ в определенной степени обдуманное — ​ п оведением других и себя. Эта аналитика задает не более чем критический метод для исследования форм интеллигибельности таких практик. Она выполняет критическую работу, проясняя заложенные в режимы практик формы мышления. Она может указывать на «неудобные факты», например, расхож дение между заявленными целями конкретных программ и других эксплицитных рациональностей и логикой или стратегией таких практик, которые могут быть известны благодаря своим раз нообразным последствиям. В целом аналитику уп равления можно использовать исходя из разных этико-политических точек зрения. В этой главе представлено обсуждение одной из них, вдохновившей применение «генеалогии» к проблемам управления и либерализма во Франции в 1970-е годы в работах Фуко и его коллег. Я преследую здесь две задачи. Первая — показать, ​ как аналитика управления выросла из критической этико-политической перспективы и конкретного стиля интеллектуальной работы и потому может быть с ними соотнесена. Другими словами, я отвечу на вопрос о том, как получилось, что генеалогия 133 Митчелл дин стала использоваться для исследования вопросов либерализма и управления, и о каком стиле генеалогии идет речь. Вторую задачу можно назвать саморефлексивной: чтобы утвердить эту аналитику управления в качестве инструмента критицизма, необходимо реконструировать и ясно описать интеллектуальную, этическую и политическую ситуации, в которых она находилась. В этой главе я буду обсуждать разные стили генеалогии и их этико-политические позиции, чтобы понять, как аналитика управления и либерализм возникли во Франции 1970-х годов, и выявить критический импульс генеалогии. Генеалогия и управление При каких условиях и как генеалогия пришла к постановке вопросов управления и занялась проблемами либерализма? Как аналитические ресурсы генеалогии оказались применены к нашему «политическому разуму», если использовать центральный термин одного сборника (Barry et al. 1996)? Что это за способ исследования — ​ г енеалогия? Одна ли у него версия или несколько? Эти вопросы интересны не только с академической точки зрения. Они указывают на целый комплекс проблем политической и интеллектуальной ориентации генеалогии, понятой как «история настоящего», и ее этоса и способа понимания собственных целей и самореф лексии. Если «критическая теория» Юргена Хабермаса опирается на мета-исторический подход к освободительному измерению всего социального поведения, понятого как коммуникативное действие, то генеалогия Фуко рассматривает историчность поведения сквозь призму собственного 134 Глава 2. Генеалогия и правительность частного набора этических и политических интересов, «укорененных» в настоящем. Я предположу, что Фуко и его коллеги пришли к проблеме управления на стыке особого стиля генеалогии и особого комплекса историко-политических условий, которые, вслед за Колином Гордоном, можно охарактеризовать как условия «ограниченной политической неблагоприятности» (Gordon 1986: 79). Мы можем сделать вывод, что эта генеалогия управления процветала именно в тех ситуациях, в которых независимая левая интеллектуальная культура в той или иной степени противостояла вновь усилившемуся и воинственному либерализму, распространенному в большинстве стран англоязычного мира в 1980– 1990-х годах. Условия этой генеалогии помогут нам прояснить этос или этическую ориентацию среды, в которой родилась аналитика управления. Для начала рассмотрим разные стили исторического письма и историко-политического анализа, они позволят нам локализовать этот интерес к генеалогическим исследованиям. Гордон (Gordon 1986: 77–80) отмечал, что в XX веке есть несколько примеров генеалогического жанра в исторических текстах. Хотя чаще всего они связаны скорее с либеральной традицией, есть ряд немногочисленных неортодоксальных образцов левого толка. Первый выделяемый им тип генеалогии — ​ « семиология катастрофы». К нему относятся работы немецких и австрийских эмигрантов 1930-х годов. Он пре одолевает границу между левым и либеральным и включает в себя Франкфуртскую школу, Карла Поланьи, Эрнста Кассирера, Александра Рюстова и Фридриха фон Хайека. Эта генеалогия обращается к настоящему сквозь призму прошлого, чтобы расшифровать знаки грядущей или свершившейся катастрофы. Гордон противопоставляет ее генеалогии 135 Митчелл дин управления, а не как период, философию или форму государства, значит стараться понять его множественность, способность к обновлению и настоящее долгожительство. Вкратце: генеалогия — ​ э то терпеливый труд историко-политического анализа и оспаривание существующих нарративов. Она проникнута особым этосом постоянного и прагматичного активизма без апокалиптических и мессианских целей. Она показывает напряжение между «пессимизмом интеллекта» и «оптимизмом воли» (O’Malley et al. 1997: 508). В 1970-х годах во Франции она была подхвачена независимыми левыми, укоренена в локальных противостояниях отдельным властным отношениям, очищена от марксизма как формы политической теории и практики и столкнулась с усилившимся и обновленным воинственным либерализмом. Фуко заявлял, что его позиция «всюду опасность…»1 приведет не к апатии, а к гиперактивизму, пессимистичному активизму. Либерализм, критика и «социальное» Начну с предостережения. Соблазнительно использовать эти исследования правительности просто как еще один более или менее успешный подход к развитию институциональной формы управления государством и к развитию форм мышления, которые на нее влияют или ее отражают. При таком подходе обнаруживается последовательность форм государства, 1. «Моя точка зрения состоит не в том, что все плохо, а в том, что во всем опасность, а это не то же самое, что плохо. Если все опасно, то нам всегда есть что делать» (Foucault 1997a: 256). — ​ П римеч. пер. 150 Глава 2. Генеалогия и правительность представляющих собой «нормальные» этапы развития либеральных политических систем: предыстория формирования территориального государства при абсолютизме и его попытка учредить полицейское государство, возникновение либерального конституционного государства, развитие государства всеобщего благоденствия и появление неолиберальной формы государства. На каждом этапе преобладают свои философии управления: теория d’État), государственного интереса (raison классический либерализм, велфаризм (welfarism), неолиберализм и т.  д. Первое, в чем можно упрекнуть такую схематизацию — ​ о на игнорирует сложные преемственности и разрывы, обнаруживаемые в данных обществах генеалогией управления. Однако гораздо важнее то, что ей не удается осмыслить, что же понимается под этими терминами, или в чем особенность такого подхода к либерализму. С точки зрения генеалогического подхода либерализм — ​ э то и не связный набор идей, и не некоторая институциональная структура. Либерализм рассматривается не как философия, основанная на «верховенстве права» и защите личных прав и свободы от излишних вмешательств государства, а как специфический способ постановки проблем. Грэм Берчелл подчеркивает его критический и проблематизирующий характер (Burchell 1996: 21). По Фуко, это многообразный и постоянный инструмент критики, который может быть обращен против предшествующих форм управления, от которых он пытается дистанцироваться, против настоящих форм, которые он пытается изменить, рационализировать и подвергнуть строгому пересмотру, а также против потенциальных форм, которым он противостоит и злоупотребления которых стремится ограничить (Foucault 1989b: 113). Это значит, что ключевые 151 Митчелл дин его — «гражданским ​ обществом». В этом смысле социальное — ​ э то всегда способ видения, мышления и действия, который не является ни внутренним, ни внешним по отношению к либерализму. Напротив, оно возникает на основе бесчисленных критик либеральной экономии управления. Впрочем, сегодня либерализм сам обновляется и усиливается благодаря своей критике доктрины «всеобщего благосостояния», построенной с опорой на эту область социального. Таким образом, отношение между либерализмом и социальным показательно для того, как меняются формы и цели либерализма — например, ​ как меняется концепция управляемого субъекта и границ политического. Теперь, держа это в уме, мы обратимся к проведенному Фуко анализу форм «неолиберализма» и его представлений об опасностях «избытка» управления. Неолиберализм и Фуко В своем исследовании послевоенного либерализма Фуко делает акцент на специфических контекстах разработки либеральной критики иррациональности превышения власти, а также на возврате к технологии, которую Бенджамин Франклин назвал «умеренным правлением»4 (Foucault 1989b: 117; 2008: 4. Выражение «frugal government» чаще известно по инаугурационной речи Томаса Джефферсона, третьего Президента США, произнесенной 4 марта 1801 года (спустя 11 лет после смерти Бенджамина Франклина): «…мудрое и умеренное правительство, которое удержит граждан от причинения вреда друг другу, а во всем остальном предоставит свободу управлять собой в работе и самосовершенствовании и не отнимет заработанный кусок хлеба». http://ahp.gatech. edu/jefferson_inaug_1801.html. — ​ П римеч. пер. 166 Глава 2. Генеалогия и правительность 322; Фуко 2010: 410). Кроме того, он обращает внимание на множественность либерализмов и характер интеллектуального формирования каждого из них. Для этого он рассматривает немецкий либерализм в период с 1948 по 1962 год в том виде, в каком он представлен в публикациях журнала Ordo, и американский неолиберализм, известный под именем чикагской экономической школы. Так называемые ордолибералы, Ordoliberalen, исключительно интересны, и заслуги Фуко, внесшего большой вклад в их изучение, неоценимы, как очевидны и мотивы того, почему он потратил на них так много времени5. В конце 1920-х годов эти интеллектуалы ассоциировались с фрайбургской школой 5. Главным источником размышлений Фуко об истоках Федеративной Республики Германии, в частности, о понятии Rechstaat, или верховенства права, могла быть его публичная вовлеченность в дела, связанные с немецким внутренним терроризмом (Фракцией Красной Армии), в конце 1977 года. Исходя из этого можно понять, на что он намекает во фразе о «правовым государством [Rule of Law], о котором вы, конечно же, читали в газетах в прошлом году и о котором так часто говорят» (Foucault 2008: 168; Фуко 2010: 216). Дело Круассана побудило его заняться защитой прав тех, кто предоставлял убежище, и права террористов на надлежащее юридическое представительство (Foucault 2001: 426–428; Фуко 2006: 51–53). Впрочем, он отказался подписывать инициированную Феликсом Гваттари петицию, поскольку в ней Западная Германия называлась «фашистской» (Sennelart 2007: 393, n. 25, 26). Это был пример крайней формы «страха перед государством», который он критиковал в своих лекциях. В своем анализе он показывает, что ФРГ — ​ в противовес тому, что он называет «партийной правительностью» национального и государственного социализма — ​ в ыросла из либеральной правительности, сосредоточенной на рынке и разделявшей как раз ту же самую «инфляционную критику государства» (Foucault 2008: 187–191; Фуко 2010: 240–245). 167 ГЛ А ВА 3 Зависимость и уполномочивание: два исследования М из проблем, которые мы рассмотНОГИЕ в предыдущих главах на общем концептуальном и методологическом уровне, можно проиллюстрировать и прояснить, кратко обсудив два исследования ключевых понятий современного управления благосостоянием и бедностью. Эти работы близки центральным аналитическим и содержательным задачам этой книги. Первая —​ исследование истории понятия зависимости от социального обеспечения (welfare dependency), проведенное Нэнси Фрейзер и Линдой Гордон (Fraser, Gordon 1994). Второе — ​ с деланное Барбарой Крюкшенк исследование стратегий уполномочивания в «Программах общественной деятельности» (Community Action Programs) в 1960-х годах в США (Cruickshank 1994). Оба исследования в той или иной степени находятся под влиянием постфукианской проблематики власти и управления, а также осмысления понятий и стратегий, при помощи которых осуществляется управление в современных либеральных демократиях. Оба посвящены темам в области государственной политики из недавней истории США и отражают современную феминистскую проблематику. Что особенно важно, они дают нам ориентиры того, как можно работать с поднятым в главе 1 вопросом об агентности управляемых. При этом они представляют весьма различные 179 Митчелл дин подходы к отношению между управлением и агентностью. На самом общем уровне исследование Барбары Крюкшенк разворачивается в рамках ана литической методологии и этоса генеалогии Фуко. Работа Нэнси Фрейзер и Линды Гордон хотя и использует язык генеалогии, остается на территории критической теории с ее мета-исторической позицией и романтикой освобождения. Зависимость Не только в США, но и в других либерально-демократических странах начиная с 1970-х годов шли острые дискуссии о государственной политике, сосредоточенные на таких понятиях, как «культура бедности», «перманентная бедность», а также посвященные формированию новой «бедноты» из попавших в зависимость от социального обеспечения. Эта зависимость считается и правыми, и левыми ключевой проблемой так называемой ментальности государства всеобщего благоденствия в области предос тавления льгот и услуг пассивным получателям (например, OECD 1988). Как утверждается, ситуация экономической зависимости от социального обеспечения средств к существованию поощряет культуру, в которой индивиды ожидают такой поддержки и это ожидание становится частью образа жизни семей, сообществ и общин. В США эта зависимость наиболее сильно ассоциируется с «матерью, получающей пособие на ребенка» (welfare mother), живущей в городе незамужней афроамериканской женщиной, содержащей детей — ​ ч асто с помощью организации «Помощь семьям с детьми, находящимися на иждивении» (Aid to Families with Dependent Children —​ AFDC). Впрочем, зависимость может использовать180 Глава 3. Зависимость и уполномочивание ся и для описания ситуации тех, кто признан «давно потерявшим работу». Центральный аспект этого понятия зависимости от социального обеспечения заключается в том, что экономическое состояние зависимости от выплат, обеспечивающих существование, связано с морально-психологическим состоянием зависимости, которое воспроизводится в жизнях и образах жизни индивидов, семей и сообществ. Нэнси Фрейзер и Линда Гордон попытались разоблачить это понятие «зависимости», указывая на то, что они назвали его «генеалогией». Они заимствуют понятие генеалогии у Фуко, чтобы предложить такой исторический анализ, который ставит под вопрос наше привычное понимание терминов, исследуя, как значения таких терминов конструируются в разнообразных практиках. Для начала замечу, что с аналитикой управления этот анализ роднит внимание к особой проблематизации велфаристской ментальности управления. Кроме того, эти авторы заимствуют термин «генеалогия», чтобы обозначить методологическую стратегию «остранения». Впрочем, в той мере, в какой они вписывают эту методологию в мета-исторический нарратив современности (modernity), который стремится раскрыть освободительную активность управляемых, этос их анализа ближе к критической теории, чем к генеалогии. Фрейзер и Гордон выделяют четыре основных регистра, определяющих значение термина «зависимость» (Fraser, Gordon 1994: 312): 1. Экономический регистр, в котором один зависит от другого в том, что касается средств к существованию, например, домохозяйка или слуга. 2. Социально-правовой регистр, в котором правовой статус одного подчинен правосубъектности другого, 181 Глава 3. Зависимость и уполномочивание Уполномочивание В последнее время в политической мысли и практи ке идея уполномочивания людей, лишенных граж данских прав, маргиналов и бедняков оценивалась чрезвычайно положительно. Представление, что жертв социальных неравенств и дискриминации, экономических лишений и политического подчинения можно «уполномочивать» (empower), чтобы они избавлялись от статуса жертв и активно участвовали в изменении своего состояния, начиная с 1960-х годов было удивительно влиятельно среди мыслителей, активистов и реформаторов в либерально-демократических странах. Оно опирается на партисипаторные аспекты демократических традиций и сохраняет, одновременно радикализируя, акцент на автономии и самоопределении, присущий многим вариантам либерализма. Согласно такому представлению, ценность политических механизмов измеряется тем, насколько они позволяют всем гражданам участвовать в процессах принятия решений. В этом смысле уполномочивание — ​ н ормативный коррелят внимания к агентности в рамках объяснения. Если люди — ​ х отя бы потенциально ​ а генты, то их нужно уполномочить, чтобы они таковыми стали. Программы уполномочивания —​ особенно наглядные примеры тех современных либеральных рациональностей управления, которые стремятся задействовать способности управляемых по управлению собой, чтобы добиться управленческих целей. Американская политическая исследовательница Барбара Крюкшенк (Cruikshank 1994) изучала развитие понятия уполномочивания в 1960-х годах в США в рамках Программ общественной деятельности (CAP). Эти программы были частью начатой 195 Митчелл дин при президенте Линдоне Джонсоне в 1964 году «Войны с бедностью», а также более широкого движения против бедности в тот период. Уполномочивание — ​ и в этой версии, и в связанной с ней феминистской версии — ​ в озникает как технология граж данства, по выражению Крюкшенк, стратегия или техника трансформации субъективности, перехода из состояния бесправия (powerlessness) в состояние активной гражданской позиции. Здесь заметен акцент и на техническом аспекте управления (технэ), и на связи управления с производством определенных типов субъективности и идентичности. Эта технология гражданства требует от адресата осознания собственного бесправия, выявления его причин и действий по изменению этих условий (Cruik shank 1994: 30–31). Идея, что нужно уполномочивать «жертв», чтобы они могли активно участвовать в обеспечении услуг и преодолевать пассивное и поэтому зависимое отношение к управлению, была не только частью официального жаргона CAP. В 1960-х годах ее подхватили политические акти висты из лагеря новых левых, участники движения за гражданские права и формировавшаяся тогда «вторая волна» феминистского движения. Понятие уполномочивания живет и процветает и по сей день как часть официального политического языка справа и в мейнстриме американской политики. Об этом свидетельствует идея «Зон уполномочивания» — ​ к онцепт, который в основном связан с использованием рыночных решений вроде приватизации для решения проблем городской бедности и жилья (Cruikshank 1994: 33). Об этом говорит и ключевое положение, которое уполномочивание занимает во влиятельной программе по «переизобретению управления», выдвинутой Осборном и Геб лером (Osborne, Gaebler 1993). В этой программе 196 Митчелл дин с практиками и программами уполномочивания, и тем самым оно действует как своего рода «образцовый критицизм» наподобие того, что обсуждался в главе 1. Ее изучение нашей «воли уполномочивать» служит примером ориентации на вопрос об управлении собой, просто делающей его исследовательской темой. Поскольку Крюкшенк проясняет утверждение о том, что определенные практики способствуют формированию управления собой, и тем самым обнаруживает порождаемые этими практиками опасности, иллюзии и состояния господства, постольку она помогает нам более тщательно и критично размышлять над нашей собственной волей уполномочивать. Заключение Зачем рассказывать о Программе общественной дея тельности (CAP), если это всего лишь эпизод в короткой истории техник уполномочивания? Его можно прочитать как отрезвляющее ограничение нашего желания уполномочивать и, возможно, в целом нашего оптимизма по поводу программ управления, которые стремятся оптимизировать агентность управляемых. Это не значит, что нам следует отказаться от таких программ или не участвовать в них. Одна из тем этой книги состоит в том, что активная деятельность управляемых — необходимый ​ компонент того, как мы управляем, и того, как управляют нами. Впрочем, это означает, что агентность маргинализированных, бедных, меньшинств, получателей пособий, жертв и т. д. не указывает на эмансипаторный образ свободных, опирающихся на консенсус социальных отношений, то есть отношений, находящихся вне принуждения и регулирования со сторо202 Глава 3. Зависимость и уполномочивание ны власти. Определять, пытаться использовать, работать с их агентностью или посредством нее не значит уходить от отношений власти. Это значит стремиться установить определенные типы властных отношений и особым образом использовать экспертизу. Такие термины, как уполномочивание, агентность, активность и сопротивление, как и зависимость, пассивность и подчинение, — ​ э то ключевые аспекты современного словаря власти, они конституируются в связи с определенными режимами управления и отношениями власти. Крюкшенк в своем анализе подчеркивает то, что неявно присутствует уже в исследовании зависимости от социального обеспечения Фрейзер и Гордон: как в совре менных либеральных демократиях эффективное уп равление оказывается в зависимости от действий самоопределяющихся индивидов и групп. Чтобы функционировать, управление часто включает в себя формирование субъективностей, через которые оно и может действовать. Исследование Крюкшенк служит «моральным силам» — ​ в терминах Вебера. Оно делает нас более ответственными, когда мы стремимся принять участие в программах уполномочивания или в любой другой программе, которая пытается добиться активности от управляемых. Для этого в работе Крюкшенк проясняется механизм работы таких программ и предъявляются «неудобные факты» о расхождении между саморепрезентацией программ и их целями и стратегическими последствиями. Ее работа служит «моральным силам» тем, что делает нас более осмотрительными по отношению к смыслу программ уполномочивания. Более того, демонстрируя глобальные и тотализирующие притязания слогана «максимально возможное участие», она удерживает нас от слишком поспешного принятия идеи, что максимизация 203 ГЛ А ВА 4 Пастырская власть, полиция и государственный интерес Управление есть правильное распоряжение вещами, за которые отвечают и которые ведут вплоть до достижения нужной цели. Гийом де Ла Перрьер, 15671 Но что касается нас в Англии, то за неимением должного регулирования вещей, чем более мы многочисленны, тем мы беднее; так что то, в чем состоят Сила и Богатство Королевства, делает нас слабее. сэр Мэтью Хейл, 1683 В и следующих трех главах нам предстоЭТОЙ встретиться с примерами управления: от пастырского управления членами религиозного сообщества в древних обществах до способов, которыми национальные правительства управляли населением в XX веке, преследуя те или иные политические и социальные цели, как либеральные, так и нелиберальные. Речь не о составлении простого перечня стилей и способов мышления об управлении. В этих главах предлагается путь продумывания ис торических траекторий управления в европейских 1. Цит. по: (Foucault 1991a: 93; Фуко 2011: 144). 207 Митчелл дин государствах и в странах, связанных с ними колониальными и постколониальными связями. В них очерчивается траектория «внедрения правительности в государство» (governmentalization of the state). На этой траектории управление сперва разрабатывается как управление людьми и их поведением по отношению к «вещам», а позднее становится «уп равлением при помощи процессов». В этой главе мы увидим, что возникшее в Европе в XVI–XVIII веках секулярное и автономное искусство управления сначала приняло форму «должного регулирования вещей» (Хейл), или «правильного распоряжения вещами» (Ла Перрьер). Согласно этой концепции, задача управления состояла в обеспечении мудрого и надлежащего распределения людей и вещей, их отношений и движения на территории королевства или государства. Также в этой главе будут освещены многие другие аспекты разных рациональностей управления в период XVI–XVIII веков в Европе. Однако многие из этих рациональностей, если не все, объединяет эта связанная с «распоряжением» тема. Сколь бы наивным это ни показалось, я хочу подчеркнуть, что задача данного экскурса в прошлое — ​ п ролить свет на нынешние проблемы и ценности и их понимание нами2. Один из фунда2. Этот тезис поддерживается не только теми, кто последовал за Фуко в использовании понятия «истории настоящего», но и видными представителями интеллектуальной истории политической мысли, такими как Квентин Скиннер и Джеймс Талли. Последний называет подход Скиннера «историей настоящего», чтобы подчеркнуть его сходство с генеалогией Фуко (Tully 1988: 16–17). Он иллюстрирует это тем, как Скиннер использовал понятие «основания» в названии своей работы «Основания современной поли208 Митчелл дин Пастырская власть Откуда возникли наши представления о «заботе» (care)? Точнее, каковы истоки идеи, что государство должно заботиться о благосостоянии своих граж дан? Какую траекторию можно прочертить для этой задачи управлять в интересах благосостояния граждан? Какие проблемы скрывает это представление? Чтобы наметить направление ответа на эти вопросы, я введу понятие Фуко «пастырская власть» и разовью его в связи с темами, касающимися попечения о бедных в поздней античности. Можно считать бесспорным, что основным истоком заботы о благосостоянии индивидов и населения, всех и каждого, было развитие пастырских техник управления в христианстве. Фуко и в самом деле принимает такой аргумент, предлагая исследовать христианское понятие пастырской заботы, которое заимствуется на востоке Средиземноморья, в частности в древнем иудаизме (Foucault 2007: 123–125; Фуко 2011: 181–183). Пастырское отношение — ​ э то отношение между Богом, пастырем (представителем Бога) и паствой (христианской общиной). В этой традиции отношение между Богом и верующими понимается как отношение между пастухом и стадом («Господь — ​ П астырь мой»). Действительно, любое изучение longue durée, большой, едва воспринимаемой исторической темпоральности (обожаемой историками школы «Анналов», к примеру, Фернаном Броделем (Braudel 1980: 25–54)) социального управления покажет тесную связь между Церковью, благотворительностью (charity) и социальным обеспечением бедных и больных, а также воспитанием молодежи. В европейских обществах и в Новом Свете эти типы заботы перешли в ведение секулярной власти лишь в последние несколько столетий. 210 Глава 4. Пастырская власть, полиция и госинтерес То, что «благосостояние» стало секулярной проблемой, несомненно, связано с расколом западноевропейского христианства в период Реформации и Контрреформации и сопровождавших их религиозных и междоусобных войн. Изучение «пастырской власти» и ее эволюции в этих обществах крайне важно для того, чтобы понять, как получилось, что эти общества отвели особое место коллективному и секулярному обеспечению благосостояния. Оно также поможет нам понять центральный парадокс современных либеральных государств всеобщего благосостояния: как благотворительность, филантропия и волонтерская деятельность (то, что теперь иногда называют «третьим сектором») могут использоваться и для подкрепления, и для подрыва идеала государства всеобщего благоденствия? Вслед за Фуко мы могли бы разместить первоисток наших представлений о заботе в древне еврейских концепциях пастырской власти, смоделированной на отношении пастух — ​ с тадо (Foucault 1988c: 61–63; 2007: 125–129; Фуко 2011: 183–188). Для этих концепций характерны четыре темы: фундаментальная природа отношения Бога-пастыря к стаду; стадо конституируется деятельностью пастыря по его собиранию и ведению так, что стадо становится «множеством в движении»; спасение всех до единого посредством направленной на каждого любви пастыря, его «благодетельности»; наконец, его долг — ​ целиком посвящать себя заботе и знать стадо в целом и в подробностях, быть готовым пожертвовать собой ради него. Фуко отмечает, что образ пастыря-правителя встречается и в других культурах, включая античную Грецию, но нигде он не играет такую центральную роль. Например, Платон обращается к отношению пастырь — ​ с тадо, но отвергает его как неподходящее 211 Глава 4. Пастырская власть, полиция и госинтерес государства всеобщего благоденствия открывает нам, каким образом это государство старается объединить в себе римскую гражданскую культуру и христианскую благотворительность и как пренебрегает ключевым аспектом обеих культур — ​ в оспитанием мотивации дарения. Разумеется, нет никакой необходимой связи между античными моделями управления и современными проблемами благоденствия. Исследование первых может пролить свет на последние, но не может представить наши проблемы как неизбежный результат противоречивых аспектов античной культуры. Если большинство современных концепций политики отсылают к античной модели polis, то большая часть концепций управления и руководства отсылают к модели пастырства. Следует отметить не только глубокое расхождение между этими моделями, но и фрагментарность и избирательность их усвоения в современном мире. Государственный интерес и полиция Пастырство и город — два ​ образа политического со общества или, по меньшей мере, подлежащего уп равлению сообщества. Это еще не образы управления государством, то есть словами Вебера, организацией, претендующей на монополию легитимного насилия на определенной территории и осуществляющей власть над жителями этой территории как гражданами и, по Фуко, как населением. Толь- ко поняв, как пастырская забота об этом новом стаде, населении, соединяется внутри государства с современным гражданством, мы сможем оценить данную Фуко характеристику современным государствам — ​ « демонические» (Foucault 1988c: 71). 229 Митчелл дин Здесь следует спросить: как возникли секулярная рациональность и искусство управления? Как мы пришли к формулировке проблемы искусства управления в терминах управления государством и социального обеспечения населения? Чтобы понять это, мы вновь последуем за Фуко и рассмотрим развитие двух аспектов рацио нальности управления, происходящих из XVII и XVIII веков, «государственного интереса»3 и «полиции». Я постарался развить его подход к государственному интересу с опорой на работу Герхарда Ойс т раха о неостоической философии управления, дополнить его объяснение полиции, использовав свое исследование управления бедностью (Dean 1991), а также рассмотреть государственный интерес и науку о полиции в контексте более широкой эпистемы управления в раннее Новое время в Ев ропе. Государственный интерес В своем изложении лекций Фуко об управлении Колин Гордон (Gordon 1991: 8–10) довольно корректно указывает на то, что пастырская модель была усвоена и сильно развита западным христианством, которое, однако, никогда не объединяет роли пас тыря-священника и светского правителя. Благодаря этому в средневековой Европе возможны хрис тианская доктрина и секулярное обсуждение светского правления. Ни в той ни в другом, однако, не 3. Reason of state — ​ а нглоязычная калька с латинского ratio status (другой вариант — ​ n ational interest). В русских переводах также иногда оставляется латинский оригинал или переводится как «государственный разум», см., например: (Фуко 2011: 313). — ​ П римеч. пер. 230 Глава 4. Пастырская власть, полиция и госинтерес на все население в границах государства. Чтобы понять эту ветвь изменений в генеалогии управления, нам понадобится более подробно обсудить, что имеется в виду под понятиями «биополитика» и «внедрение правительности в государство». Это задача следующей главы. Заключение Таким образом, мы можем выделить несколько типов унаследованных «государством всеобщего благоденствия» проблем, которые были распознаны нашей генеалогией управления: 1. Общая проблема отношения между выделенными Фуко моделями «город —​ гражданин» и «пастырь — ​ стадо», в особенности в горизонте проблем свободы и послушания, прав и подчинения. 2. Вопросы, поднимаемые отношением между «заботой о себе» и «заботой о других» в христианском пастырстве и в римской гражданской культуре. 3. Проблемы идеала государства всеобщего благоденствия, проистекающие из смешения между исключительным статусом гражданина и всеобщим спасением человечества в пастырстве. 4. То, как надлежит гарантировать и охранять это коллективное благоденствие средствами суверена (с помощью государства и его фискальных инструментов), а также относительное пренебрежение вопросами этического воспитания желания одаривать. 5. То, как внутреннее благоденствие населения оказывается связанным — ​ в учениях вроде государственного интереса — ​ с безопасностью, внешней силой и властью государства. 255 Митчелл дин 6. Наконец, проблемы, окружающие техники дисциплинирования, надзора и бюрократии, которые требовались, чтобы взращивать это благоденствие населения — проблемы, ​ превратившиеся в ныне негативный эпитет «полицейское государство». Именно благодаря последнему комплексу проблем становится понятна провокация Фуко, назвавшего смешение в современных государствах моделей «город — ​ г ражданин» и «пастырь — ​ с тадо» «демоническим». Демоническим является то, как «фундаментальные опыты» жизни и смерти, здоровья и страдания, желаний и нужд, индивидуальной и коллективной идентичности, каторжной работы и труда стали объектами внимания для изощренных режимов управления и сложных форм знания и экспертизы, а также то, что все это связано с отправлением суверенной власти государства. Есть соблазн сравнить эти тезисы Фуко с предложенным Хабермасом понятием «колонизация жизненного мира» (Habermas 1987), если под «жизненным миром» мы понимаем именно мир этих фундаментальных опытов. Но представление вопросов жиз- ни и смерти в качестве подлежащих управлению не является настолько однозначным по своим истокам и по целям и единым по своим последствиям, как то предполагает образ колонизации. Искусство управления этими вопросами жизни и смерти будет инициировано и реализовано посредством множества агентов внутри и снаружи подвижных границ государства ради множества целей и с целым рядом различных последствий. И биополитика, и суверенность будут условием и целью формирующегося либерального искусства управления. ГЛ А ВА 5 Биополитика и суверенность Управление Государя — ​ э то не искусство вести за собой людей, как то принято считать; это искусство обеспечивать их безопасность и пропитание благодаря соблюдению естественного порядка и физических законов, образующих природный закон и экономический порядок; это искусство, при помощи которого нациям и каждому человеку в частности можно гарантировать существование и пропитание; при выполнении этой цели руководство людьми твердо, а каждый человек руководит собой. Виктор Мирабо, 17631 В и следующей главах мы рассмотрим, ЭТОЙ как с конца XVIII века концепция управления, опирающаяся на образы распоряжения и домохозяйства, дополнялась, перекодировалась или даже вытеснялась тем, что можно представить как управление определенными процессами, внешними по отношению к институтам официальной политической власти. Это могут быть экономические, социальные, психологические или биологические процессы или же их сочетания. Мы будем двигаться несколькими путями. Сначала мы введем идею биополитики, то есть такой политики, которая предполагает управление процессами жизни населения. Затем мы подробно разберем понятие 1. Mirabeau V. Philosophie Rurale. Цит. по: (Tribe 1995: 122). 257 Митчелл дин «внедрение правительности в государство» как способ мышления, во‑первых, о пути, ведущем к управлению посредством этих процессов, и, во‑ вторых, о связи между возникновением и расцветом управления — ​ с одной стороны, и теорией и практикой суверенности —​ с другой. В следующей главе мы сделаем набросок элементов генеалогии либерализма и его отношения к биополитике и суверенности. Тезис этих двух глав заключается в том, что внедрение правительности в государство — это ​ первое условие возникновения либеральных и социально ориентированных форм власти на протяжении большей части XIX и в XX веке. Но, возможно, более удивительно то, что это внедрение также делает возможными некоторые аспекты не-либерального (non-liberal) правления и авторитарной правительности XX века — ​ о б этом в главе 7. Биополитика С конца XVIII века и, может быть, до недавнего времени критики и сторонники ограничения существующих форм управления и те, кто выступали за их расширение, координацию и централизацию, опирались на одну и ту же концепцию управления. Управление рассматривалось как единый, централизованный и локализованный набор институтов, действовавший во внешнем по отношению к нему поле. Оно также культивировало, усиливало и прорабатывало процессы, которые можно было найти в этой внешней области. Эти процессы представлялись как жизненные, природные, органические, исторические, экономические, психологические, биологические, культурные или социальные. Они пересекали и связывали разнообразные концепции 258 Глава 5. Биополитика и суверенность объекта управления и разные формы знания и могли быть — ​ с огласно двум известным примерам —​ «биоэкономическими» или «биосоциологическими». Что самое важное, это были процессы, сле довавшие из матрицы, в которой «Человек» распознавался как живое, работающее и социальное существо. Благодаря этим процессам жизнь занимала парадоксальную позицию: и как автономная область, и как объект и цель систем контроля. Либерализмом можно назвать те формы рациональности и техники управления, которые, признавая существование этих процессов, стремятся использовать их для ограничения государственного управления. Слова Мирабо — пример ​ позиции, согласно которой управление это не «искусство вести за собой людей», а соблюдение тех природных и экономических законов, которые обеспечивают безопасность, пропитание и, кроме того, освобож дают людей. Как подразумевает формулировка Мирабо, либерализм предполагает, что он конституируется по отношению к процессам, которые он сам не создавал. Из аргументации этой и следующей глав следует, что это представление отчасти верно. Оно верно в том смысле, что либерализм сам размещается на более широкой территории управленческого изобретения. Однако либеральное представление тоже частично неверно. В либерализме считается, что эта внешняя область состоит из квазиприродных процессов, включая естественную историю обществ. С точки зрения аналитики управления внешние процессы неотделимы от форм знания и режимов управленческих практик, с помощью которых эти процессы открываются, репрезентируются, регулируются и управляются. Здесь, вслед за Фуко, я буду использовать понятие «биополитика» для обозначения очень широкой 259 Митчелл дин согласно траектории преобразований, на которой концепция управления, опирающаяся на образы распоряжения и домохозяйства, дополняется и в какой-то мере вытесняется и переписывается управлением посредством конкретных специфических процессов, которые непрозрачны для управляющих, но становятся познаваемыми при помощи определенных форм знания. В этом отношении либеральную, социально-демократическую и даже авторитарную и этатистскую формы правления можно понять как разновидности последствий такой траектории преобразований. Кроме того, все «сов ременные» (modern) формы управления государством нужно понимать как попытки артикулировать биополитику, нацеленную на улучшение жизни населения при помощи применения норм и включающую в себя элементы трансформированной суверенности, которая направлена на субъектов в границах определенной территории и инструмент которой — ​закон. Суверенность и внедрение правительности в государство Один из подходов к вопросу о либеральном управлении — ​ р ассматривать его как образование, которое стало возможным отчасти благодаря фундаментальной траектории изменений способа понимания управления. В лекции, известной под названием «Правительность», Фуко использует для описания этой траектории преобразований таинственную фразу «внедрение правительности в государство» (Foucault 2007: 109; Фуко 2011: 162; см. также: 2003; 2005a: 183–211). С точки зрения Фуко, это многосторонняя, а не единая траектория. Главным образом 266 Глава 5. Биополитика и суверенность она указывает на процесс, посредством которого искусство управления отделяется от теории и практики суверенитета и посредством которого эти теория и практика должны быть согласованы с растущим и распространяющимся искусством управления. В своей лекции Фуко особенно много времени уделяет уточнению отношения между суверенитетом, дисциплиной и управлением. Утверждается, что их следует рассматривать не как три последовательных типа общества, а как «треугольник: суверенитет, дисциплина и управленческое руководство (governmental management), главная цель которого — ​ население, а ключевой механизм — аппараты ​ безопасности» (Foucault 2007: 107–108; Фуко 2011: 161 [перевод изменен. — ​ П римеч. пер.]). Таким образом, проблемное поле власти, складывающееся с начала XIX века и существующее на протяжении последующих двух веков, задается тремя генеалогическими линиями. Первая — ​ с уверенитет, который, сначала приняв юридическую форму, был демократизирован и закреплен в правах правового и политического субъекта. Вторая — ​ д исциплина, которая, появившись в практических техниках тренировки тела, стала универсальным механизмом регулирования в производстве послушных и полезных субъектов. Третья генеалогическая линия — ​ у правление, которое возникнув в проблематике «распоряжения», воп л ощенной в полиции и государственном инте ресе, становится управлением процессами жизни и труда, разворачивающимися на уровне населения, а субъект в нем открывается в социальной, биологической и экономической формах. Можно рассматривать либеральный и социальный подходы к управлению, а также другие не-либеральные (non-liberal) и нелиберальные (illiberal) формы правления (см. главы 6, 7) как обусловленные 267 ГЛ А ВА 6 Либерализм Н с главного тезиса: биополитика — ​ э то АЧНУ обязательное условие либерализма, а траекторию либерализма — ​ к ак критику и рациональность управления — ​ м ожно проследить по линии трансформаций, названной нами внедрением правительности в государство. На одном уровне либерализм — ​ э то версия биополитики, на другом между ним и биополитическими императивами существует постоянная напряженность. Это идея управления населением и императивы, выводимые из такой идеи, одновременно объединяющей либерализм и биополитику и превращающей либерализм в критику неограниченного применения биополитических императивов. Эти сложные отношения означают, что противопоставление классического либерализма социальным формам управления ошибочно. Предпосылкой либерального управления и инструментом его критики является открытие общества, возможного только благодаря биополитике населения. Отличие классического либерализма от, скажем, социальной демократии заключается не в том, что в одном признается, что управление должно быть укоренено в обществе и его процессах, а в другом — нет. ​ Дело в концепции общества и ее следствиях. Схожие вещи можно сказать и о дисциплине. Либерализм предъявляет себя в качестве критики 285 Митчелл дин избыточной дисциплинарной власти во имя прав и свободы индивида. Однако, как мы увидим, распространение дисциплины — это ​ условие либерального управления, оно необходимо для процессов демократизации суверенитета. Возникновение либеральной рациональности управления зависит от открытия управления процессами, которые обнаруживаются в населении, экономике и обществе. С ним вводится либеральная проблематика безопасности как безопасности этих «неполитических» процессов, от которых будет зависеть управление, и происходит переопределение роли права. Закон понимается уже не просто как инструмент суверенитета, а как компонент либеральной технологии управления. Я не согласен с интерпретациями либерализма, в которых он необходимым образом связан с «верховенством права»: думаю, либеральная технология управления, включая право, гораздо теснее связана нормами. В этом отношении либеральная рациональность управления зависит от возникновения «биополитической» сферы. Далее я займусь исследованием четырех главных аспектов, через призму которых мы сможем высветить черты либерального управления: экономика, безопасность, право и общество. Экономика Начнем с экономики. Можно выделить цепочку из трех «событий» в возникновении понятия экономики как особого уровня реальности, конституированного специфически экономическими процессами, а не сферы позитивного действия суверена. Эта цепочка помечает разрыв связи между наукой о поли286 Глава 6. Либерализм ции, с одной стороны, и знанием о населении и о том, как им управлять, обнаруживаемом в государственном интересе, — с ​ другой. Первые два события обсуждаются Фуко в контексте критики стилей власти, сконцентрированной на понятии полиции и выявлении невозможности «экономического суверенитета». Однако я бы хотел показать, что именно третье событие — теоретическое ​ учреждение экономики в классической политической экономии —​ сыг рало решающую роль в установлении либерализма как формы управления скорее при помощи экономики, чем экономикой. Оно также сыграло решающую роль в формировании понятия экономики, управление которой часто далеко от либерального даже в либеральных демократиях (Dean 2002a). Первое событие — ​ о ткрытие экономики как «квазиприроды», которую суверен тем не менее может представлять и знать. Наиболее наглядно это в трудах физиократов и «Экономической таблице» Франсуа Кенэ (Tribe 1987: 119–124; Foucault 2008: 284–286; Фуко 2010: 354–356). В работах физиократов вроде процитированного в эпиграфе предыдущей главы текста Мирабо можно найти концепцию естественного порядка, который сам себя конституи рует и предшествует всему, что учреждается управлением. Их концепция «экономического управления» предполагает существование порядка, который является источником богатства, не может быть изменен или сфабрикован и требует соответствующей государственной политики. Принципы физиократов раскрывают работу этого естественного порядка, тогда как Таблица Кенэ —​ это абстрактная ре презентация всей совокупности обменов между экономическими акторами. И принципы, и устройство Таблицы призваны просвещать суверена. Обладая репрезентацией экономики, правитель может 287 Митчелл дин им, что благоразумие и предусмотрительность — ​ н е лишние и не безвыгодные добродетели» (Ricardo 1951: vol. 1, 107; Рикардо 1955: 96). Можно было бы назвать это благоразумным субъектом, который принимает форму «независимого мужчины-рабочего», воздерживающегося от брака, благоразумно высчитывающего траты на детей и берущего на себя ответственность за средства к существованию для себя и зависимых жены и детей. Классическая политическая экономия начала XIX века является продолжением широкого биополитического поля, выступающего в качестве ее условия, по меньшей мере, в двух отношениях. Во-первых, управление влечет за собой создание регулирования, которому придется иметь дело с естественными и необходимыми процессами, внешними по отношению к самому управлению. Во-вторых, подобно биополитике оно опирается на процессы, обнаруживаемые на уровне населения как органической, живой сущности. От других версий биополитики управление отличается тем, что не довольствуется установлением норм оптимальных условий увеличения и процветания населения. Оно стремится уравновесить их другим набором норм, выведенных из тонкого, изменчивого дисбаланса между населением и необходимыми для его выживания ресурсами. Открытие онтологической реальности нехватки означает, что управление жизнью должно принимать во внимание средства производства для поддержания жизни. Безопасность Эта цепочка трансформаций, ведущая к возникновению понятия экономики, позволяет нам размышлять о предшествовавших концепциях безопасно292 Глава 6. Либерализм сти и соответствующем происхождении того, что можно было бы называть либеральной проблематикой безопасности. Можно было бы утверждать, что либеральное управление вводит сложный комплекс преемственностей и модификаций. Важный пример сохранения безопасности как главной цели управления можно найти в труде Иеремии Бен т ама «Теория законодательства» (Bentham 1950). По Бентаму, есть четыре «подчиненных цели» законодательства, зависящих от конечной цели пользы, или «величайшего счастья наибольшего числа [людей]». Эти цели: обеспечивать средства к существованию, создавать богатство, способствовать равенству и поддерживать безопасность (Bentham 1950: 96–97; Dean 1991: 187–188). При этом безопасность — ​ в том числе безопасность личности, чести, собственности и общественного положения — была ​ помещена на вершину иерархии управления как «основание жиз- ни», от которого зависит все остальное. В этом контексте можно рассмотреть, что думал Бентам об отношении между безопасностью и средствами к существованию. В целом обеспечение средствами к существованию было возможно только через безопасность собственности де-юре и не считалось делом управления. Есть только одно примечательное исключение: помощь неимущим беднякам. Им должно обеспечиваться пропитание, чтобы предотвратить угрозы безопасности государства, жизни и собственности. Разумеется, помощь неимущим должна предоставляться так, чтобы не мешать механизмам, создающим богатство, или тем, кто предпочитает работать, а не получать госу д арственные пособия для бедняков. Последнее резюмировано в сформулированном Бентамом принципе «меньшей приемлемости», по которому «общественное обеспечение должно быть менее приемлемым для 293 Митчелл дин Либеральная проблематика безопасности формулируется в связи с работой этих процессов и ответственными, дисциплинированными и благоразумными субъектами, от которых эти процессы зависят. Кроме того, она складывается как учреждение условий, при которых реализация политической и экономической свобод не угрожает работе самого управления. Право и норма Третий и, возможно, самый показательный аспект либерализма — ​ э то его отношение с правом. Либерализм преобразует право, и это проявляется в том, что его функционирование в качестве инструмента реализации суверенитета связывается с комплексом дисциплинарных и управленческих аппаратов. Несмотря на умножение кодексов, конституций и законов, между либерализмом и правом нет никакой необходимой связи. У либерализма как у продукта и критики биополитики больше общего с нормой, он превращает право в один из компонентов совокупности регулятивных механизмов, нацеленных на управление процессами. Ключевые для аналитики управления вопросы о праве не касаются ни его общего значения, ни функций, ни роли в либерально-демократических обществах. Напротив, это воп росы о его функционировании в любом данном режиме практик, о роле, приписываемой ему особыми программами управления, о технологии, частью которой оно является, и о формах субъекта, которые право предлагает использовать и на которые предполагает оказывать влияние. Важный пример такой формы анализа закона можно найти в «Истории сексуальности» (Foucault 298 Глава 6. Либерализм 1979a; Фуко 1996). В этой работе Фуко утверждает, что следствием развития биовласти, или власти над жизнью, было «возросшее значение, которое получило действие нормы в ущерб юридической системе закона» (Foucault 1979a: 144; Фуко 1996: 249). Речь вовсе не о том, что закон теряет свое значение. Скорее, Фуко говорит о том, что закон все больше становится похож на норму: и по своим чертам, и по функционированию. Судебные институты «интегрируются в некоторый континуум аппаратов (медицинских, управленческих и т.  д.), функции которых по преимуществу регулятивные» (Ibid.; Там же). Между тем стоит заметить, что такое использование термина «регулятивный» вызывает ассоциацию с нормой и нормализующими силами. Утверждение Фуко о том, что мы вошли в фазу «регрессии юридиче ского», вопреки умножению производства конституций, кодексов и «всей этой законодательной дея- тельности, беспрерывной и шумной» — ​ э то утверждение, что функция закона как принадлежащего суверенитету инструмента принуждения была вытеснена и заново вписана уже в его роль в нормализующей власти. По Фуко, «закон не может не быть вооружен» (Ibid.; Там же), но эта черта все больше вписывается в новые нормализующие и регулятивные функции. Такой подход к вытеснению закона нормой разрабатывался Франсуа Эвальдом (Ewald 1990). Он утверждает, что норма — это ​ способ, которым группа без всякого обращения к чему-то внешнему обеспечивает себе (или получает) общий знаменатель. Адольф Кетле предложил теорию статистически определяемого в рамках населения «среднего человека» (например, со «средним ростом») как «вымышленной сущности», которая тем не менее и есть «само общество, каким оно видит себя, будучи 299 Глава 6. Либерализм предполагаемыми ими формами субъекта. Можно рассмотреть эту проблему как двухаспектную. Эти аспекты касаются отношений согласования между тотализирующим единством суверенитет —​ государство — ​ п раво и нетотализируемой множественностью экономических обменов, между легальным субъектом прав и обязанностей и экономическим субъектом интереса. Мыслительное пространство либерализма учреждает комплексную область правительности, в которой юридическая и экономическая субъективности оказываются относительными моментами. Однако это осуществимо только при их размещении в горизонте предельной цели правительности — поддержания ​ безопасности. Понятие общества имеет решающее значение для контроля этого мыслительного пространства управления и для разработки форм управления, которые больше не являются, строго говоря, либеральными. Общество и социальное управление Нельзя свести сформировавшиеся в конце XVIII века либеральную рациональность и технологию управlaissez-faire, к формуле которая породила идеал минимального управления, или к принципу «верховенства права», сопряженному с уважением к правам. Либерализму пришлось иметь дело со сложным проблемным полем управления, в котором вопрос о безопасности восстанавливается как вопрос о безопасности тех квазиестественных процессов, что обнаруживаются в населении и экономике. Управление касается менеджмента этих процессов и поиска оптимального уровня и формы их управленческой регуляции. Что более сущест в ен но, это проблемное поле должно иметь дело 309 Митчелл дин с радикально разнородными формами управляемого субъекта. С одной стороны, безопасность этих квазиестественных процессов зависит от способности рациональных и благоразумных субъектов реализовывать свою свободу, преследуя собственные интересы в рыночной экономике, и вычислять последствия брака и семьи. С другой стороны, это политическая структура, в которой такие процессы обеспечиваются, — ​ с труктура, в которой по ряду рассмотренных нами причин полагается необходимым использовать институты и язык права и суверенитета, а позднее придавать реализации суверенитета форму представительства. Таким образом, экономический субъект выгоды занимает позицию в подлежащей управлению области наряду с политическим и юридическим субъектом прав. Как в таком случае мыслить это проблемное поле и как на него воздействовать? Один из главных ответов связан с развитием понятия «гражданское общество», или просто «общество». Я разберу несколько черт этого понятия общества, которые определяют его форму и то, как оно вписывается в пазл либерального управления. Первая черта состоит в том, что это «общество» действует — в ​ либеральном искусстве управления — как ​ объем, который совпадает с нацией — во ​ Франции это более резко выражено, чем в Британии или Германии (Foucault 2008: 310–11; Фуко 2010: 384–386). Проблематика здесь ограничивается управлением населением данной территории. Следовательно, общество [как объем] вмещает в себя плотные и непрозрачные автономные процессы экономики и населения, а также юридические и политические институты управления. Именно внутри этого «реально» существующего пространства вопросы и проблемы, порожденные юридической и полити310 ГЛ А ВА 7 Авторитарная правительность В о правительности особое вни ЛИТЕРАТУРЕ мание уделяется правлению в либеральных демократиях. Это внимание понятно, учитывая, что главные проблемы, рассматриваемые в этой литературе, по большей части можно найти в территориальных границах либерально-демократических государств. Как исследование управления может осветить вопросы не-либеральной (non-liberal) и авторитарной власти как изнутри, так и вовне этих либеральных демократий? Какие ресурсы у нас есть, чтобы начать рассматривать вопросы о либеральном правлении, осуществляемом при помощи не-либеральных средств — ​ т аких, какие можно найти в тех или иных формах колониального управления? Кроме того, как понимать преобладание мотивов расы в либеральных демократиях и подъем неоконсерватизма, а равно и неолиберализма? И какие инструменты есть в нашем распоряжении для размышлений о технологиях и рацио нальностях авторитарных форм правления per se вроде тех, что были в нацистской Германии или —​ другой, но ни в коей мере не эквивалентный пример ​ и меют место в современном Китае? Эта глава посвящена изучению подступов к тому, чтобы начать мыслить об этой группе проблем. Основной ее тезис состоит в том, что «авторитарная правительность», подобно либеральным и социальным формам 325 Митчелл дин власти, состоит из элементов, взятых из биополитики и суверенитета1. Далее, как и в случае либеральных и социальных форм власти, авторитарную правительность можно разместить на траектории внедрения правительности в государство. В этом термине сосредоточены те практики и рациональности, имманентные для самого либерального уп равления, которые применимы к населению, признаваемому лишенным атрибутов ответственной свободы. Более непосредственным образом он относится к не-либеральным и явно авторитарным типам власти, которые стремятся действовать через послушных, а не свободных субъектов или, по меньшей степени, пытаются нейтрализовать всякую оппозицию официальной власти. Нелиберальность либерального управления В главе 4 упоминалось загадочное высказывание Фуко о том, что «наши общества оказались по-настоящему демоническими, ведь в том, что мы называем современными государствами, они сочетают две игры: город — ​ г ражданин и пастырь — ​ с тадо» (Foucault 1988c: 71). Теперь мы можем более полно понять, что упаковано в этой фразе. 1. Вопросом об «авторитарной правительности» я обязан Саймону Филпотту. В ряде своих работ об авторитарном компоненте либеральной власти и авторитарном либерализме (Dean 2002a; 2007) я доказываю, что авторитарные аспекты либеральных демократий проистекают не просто из разделения населения, на что я ориентируюсь здесь, но также из самой попытки строить управленческие вмешательства исходя из воображаемых ценностей и образов жизни самого гражданского общества. 326 Глава 7. Авторитарная правительность Либерализм это особая форма артикуляции игры «пастырь — ​ с тадо» и игры «город —​ горожанин», пастырской власти, которая принимает форму биополитики контроля за жизнью и форму суверенитета, которая развертывает закон и права, чтобы ограничить, предложить гарантии, обезопасить и, прежде всего, узаконить и оправдать работу биополитических программ и дисциплинарных практик. Однако либерализм не способен полностью проконтролировать «демонические» возможности, содержащиеся в этой изменчивой смеси, как показывают недавние открытия того, как либерально-демократические государства (вроде скандинавских) в течение XX века практиковали принудительную стерилизацию отдельных групп населения ради евгенической Утопии. Даже более всепроникающим было стремление некоторых государств (Австралия, Канада), прекративших попытки проведения настоящего геноцида, осуществлять в разных формах культурный геноцид по отношению к коренным народам в границах их земель ради их собственного благополучия, например, отбирая детей у родителей и семей. Хотя биополитический императив и не объясняет всего, что извращает либерально-демократические государства, заметно, сколь многие из нелиберальных мер предпринимаются из лучших биополитических намерений. Рассмотрим проблему нелиберальности и явный авторитаризм либеральных форм управления. Во многих источниках литературы о правительности подчеркивается то, как открытый и программный характер либерального управления апеллирует к понятию субъекта, активно управляющего собой, и требует для работы отдельных программ поведения определенных типов свободного субъекта. Есть два подхода к нелиберальности этого 327 Глава 7. Авторитарная правительность ской власти, а также в трансформации составляющих их элементов. В качестве политической программы евгеника переопределяет биополитические концепции населения, нормы и даже сексуальности при помощи языка родства и происхождения. Тем самым она приходит к определению своеобразного мыслительного пространства, в котором в начале XX века ведутся споры и разворачивается борьба вокруг понятий, объектов, методов и стратегий политики. Евгеника является компонентом открытия пространства для нового определения социальных вмешательств и страховки от социальных рисков. Она предоставляет язык, который будет присвоен и сделан общим даже теми, кто будет противостоять предписываемой ею политике. Самым важным является гибкий и изменчивый язык «эффективности» групп населения, позволяющий устанавливать связь между внутренними качествами определенного слоя населения и внешним соперничеством между слоями. В языке защитников империализма, в фабианском социализме и евгенике биополитика населения и расы связывает внутренние вопросы о качестве национального населения с вопросами его пригодности относительно других наций. Биополитика, раса и не-либеральное правление Конечно, в XX веке есть множество примеров реализации суверенитета, при которой по отношению к своему населению и населению других государств практиковались решительно не-либеральные форма и программа национального управления. Значит ли это, что форма управления таких государств состоит из элементов, радикально отличающихся 339 Митчелл дин от тех, что мы здесь обсуждали? Значит ли это, что, скажем, государственный социализм и национал- социализм недоступны для анализа искусства управления? Думаю, ответ на оба вопроса: нет. Главный тезис этой главы состоит в том, что осуществление управления современными государствами можно понять как разнообразные артикуляции форм пастырской власти наряду с формами суверенности. Как мы уже видели, либерализм реализует эту артикуляцию особым образом. Другие типы власти в неменьшей степени являются особыми сборками элементов биополитики, сосредоточенных на детальном управлении жизнью, и элементов суверенной власти, которая оставляет за собой право на смерть. Обратите еще раз внимание на контрастные выражения, в которых Фуко обсуждает биополитику и суверенитет. Они противопоставляются в последней главе первого тома «Истории сексуальности» под названием «Право на смерть и власть над жизнью». Исходно два регистра управления проти вопоставлялись как регистр, в котором можно использовать власть, чтобы обречь субъектов на смерть, даже если это право убивать обусловлено защитой суверенитета, и регистр, ориентированный на взращивание жизни. Однако каждый из членов этой оппозиции, в свою очередь, распадается. Право на смерть можно также понять как «право забрать жизнь или позволить жить»; власть над жизнью — как ​ власть «взращивать жизнь или отвергать ее». Таким образом, противопоставление касается того, как разные формы власти обходятся с жизнью и смертью. Биополитика переопределяет прежнее право на смерть и помещает его в новую, иную форму. Это уже не право суверена лишать жизни врагов, а право исключать жизни тех, кто представляет 340 ГЛ А ВА 8 Неолиберализм и развитое либеральное управление В и следующей главе мы начнем формуЭТОЙ определение тех трансформаций правительности, которые произошли начиная с последней четверти XX века. В следующей главе я поведу речь о том, что сдвиги в либеральных ментальностях и режимах управления — одни ​ из первых событий новой траектории, которая берет начало в управлении посредством экономи ческих, социальных и витальных процессов и пе рекодирует его. На этом новом пути управление посредством процессов все больше вытесняется управлением управлением, «рефлексивным управлением». аналитика управления все же отталкивается от конкретного анализа, а не от общих гипотез. Начнем осуществлять эту задачу в данной главе. Мы расширим обсуждавшиеся в главе 2 попытки Фуко схватить множественность и сложность власти в современных либеральных демократиях. Последуем двумя путями. Сначала сконцентрируемся на нескольких аспектах неолиберальных рациональностей управления, включая понятие общества, формирование свободы и цели неолиберального реформирования. Средствами для этого послужат раз рушение старых разделений между государством и гражданским обществом и «обращение» целей управления на самих себя. Парадигмальный 361 Митчелл дин пример — ​ к онструирование «квази» или «искусственных» рынков как решение проблем чрезмерных расходов, негибкости, бюрократии и зависимости от государства всеобщего благосостояния. Это исследование неолиберальных рациональностей откроет, что они рефлексивны в той мере, в какой цели политики (policy) становятся и их средствами. Кроме того, в этой главе мы изучим элементы, которые собраны в управлении развитыми либеральными демократиями. Мы увидим, что развитое либеральное управление стремится не только работать посредством разных форм свободы и агентности индивидов и коллективов, но и применять непрямые средства надзора и регулиро вания агентности. Следовательно, развитые либеральные практики рефлексивны постольку, по- скольку заняты тем, что содействуют «местному управлению»1 индивидов, организаций и кол л ек тивов, а затем управляют посредством него (O’Malley 1998). В предстоящем обсуждении термин «неолиберализм» будет использоваться, чтобы обозначать особые стили общей ментальности правления и чтобы отличать эту ментальность от других, например от коммунитаризма и неоконсерватизма. Развитой либерализм будет указывать на более широкую область разнообразных сборок рациональностей, технологий и агентностей, которые конституируют типичные способы управления в современных либеральных демократиях. Такое различение позволяет нам рассмотреть, как неолиберальные рацио 1. О’Мэлли исследовал австралийские политики самоопределения аборигенов и инкорпорацию их сопротивления в форме «местного управления» (indigenous government) в механизмы либерального управления. — ​ П римеч. пер. 362 Глава 8. Неолиберализм и либеральное управление нальности могут существовать в сложных взаимоотношениях с неоконсерватизмом и популистской антиуправленческой реакцией, а равно и с дискуссиями о моральности и сообществе. Хотя неолиберализм можно назвать господствующей современной рациональностью управления, он находится в поле соперничества, в котором существует множество рациональностей управления и разновидностей неолиберализма2. Общество, свобода и реформа С 1960–1970-х годов многое поменялось в том, как мы размышляем, критикуем, подвергаем пересмотру и пытаемся реформировать управление в развитом либерализме. Один из подходов к этим изменениям — через ​ вопрос об отношении между управлением и понятием общества. После Второй мировой войны в большинстве развитых либеральных демократий идеалу государства всеобщего благосостояния, если не велфаристскому управ лению, удалось представить функцию и цели уп равления в терминах особого отношения между 2. Впервые в литературе о правительности термин «развитой неолиберализм» для обозначения сборки рациональностей и технологий современной либеральной власти был использован Роузом (Rose 1993). Он, в свою очередь, опирался на описание «развитого психиатрического общества» Кастелем и его соавторами (Castel et al. 1982). Я же несу ответственность за используемое здесь широкое различение между неолиберализмом и развитым либерализмом. Несмотря на то что неолиберализм является господствующей ментальностью современного управления, мы стали свидетелями подъема ряда альтернатив от коммунитаризма (Etzioni 1996) до неоконсерватизма, противопоставляющих себя ему (Cruikshank 1998). 363 Митчелл дин государством и обществом. Управление было осмыслено как активность национального государства всеобщего благосостояния, действующего как единое тело на унитарную область, общество, и защищающего ее. Цели этого управления, как предполагалось, — ​ в строить общество в механизмы безопасности, при помощи которых государство заботилось бы о благосостоянии населения от рож дения до смерти. Притязание, связывавшееся с кейнсианскими инструментами социального вмешательства (регулирование финансовой и денежно-кредитной политики, прямые государственные инвестиции), заключалось в том, что они устанавливали такую форму безопасности, в которой здоровье общества и здоровье экономики укрепляли друг друга в течение экономического цикла. Для Донзло (Donzelot 1991) эти техники были попыткой регулировать экономическое и социальное вре мя (время цикла деловой активности и время платежеспособного спроса) при помощи манипулирования такими переменными, как безработица и инфляция. Парадоксальным следствием привя зывания социального к централизованному бюро кратическому и фискальному аппарату является то, что общество теряет свою идентичность: идея гражданской сферы вне государства, являющейся постоянным источником энергии, динамизма и обновления, грозит рухнуть под весом администрирования. государства всеобщего благосостояния была сборка нестабильных и разнородных элементов. Кейнсианская обратная связь между экономическим и социальным — ​ л ишь наиболее очевидная. Именно ее будут использовать в неолиберальных и монетаристских аргументах касательно инфляционного политического цикла государства всеобще364 Митчелл дин в которой государственное учреждение теперь конкурирует с частными и общественными предприятиями. Поскольку изменение уже не может быть рационально направляемым процессом социального преобразования, в неолиберализме оно должно производиться в соответствии с культурными ценностями, правилами и нормами. К настоящему времени эти правила и ценности наилучшим образом сконцентрированы в культурной форме «предприя тия» и «потребителя». Теперь яснее становится тот опыт настоящего, исходя из которого мы беремся за критическую историю управления и либерализма. Это настоящее, в котором, по меньшей мере, одна версия нашего управленческого разума впервые за двести лет нашла способ обойти «общество». Особенно важно в этом возникновение формы управления, которая предполагает обращение целей управления на него самого — то, ​ что в главе 9 мы будет называть реф лексивным управлением. Развитое либеральное управление Таким образом, генеалогия либерального управления вернулась к собственному настоящему, обна ружив особенность некоторых версий неолиберализма разрыв с понятием «общество» как поля деятельности управления государством. Следует, однако, помнить, что это событие в рамках особой рациональности управления, конкретной и ограниченной схемы задачи национального управления. Не стоит рассматривать его как фундаментальный поворот в области способов управления. Идея управления обществом, несомненно, утопична. Не менее утопична и идея либерального 394 Глава 8. Неолиберализм и либеральное управление управления без общества. Либеральное управление без общества ставит нас перед радикальной невозможностью. Само отличие либерального управления от полицейской концепции порядка состояло в том, что в первом «общество» остается внешним по отношению к управлению, становится его границей, которую следует учитывать и которая больше не проницаема для предписаний полиции (Foucault 1989a: 261). Более того, в главе 6 мы привели ряд причин, по которым это внешнее следует понимать как целостность: задача управления теперь идентифицируется с ограниченным пространством нацио нальной территории; общество открывается в статистических закономерностях живущего на этой территории населения; а концепция самораскалывающегося единства фундаментальна для либеральной проблематики безопасности. Как в таком случае можно вернуться к управлению без общества, не вернувшись к «тоталитарной» концепции управляемого порядка как полностью прозрачного и поддающегося управлению (ранние нововременные концепции полиции) или как области, сопротивление внутри которой следует постоянно нейтрализовывать и уничтожать (авторитарное управление в XX веке)? Как может либерализм провозглашать принцип самоограничения и внешнюю область, которая уже не является «обществом»? Могут сказать, что общество было заменено самодетерминирующим или свободным субъектом как принципом самоограничения управления. Такой взгляд предполагает, что современный либерализм защищается от «избыточного» управления, апеллируя к правам и свободам индивидов. Впрочем, продумывая либерализм как режим управления, полезно изучить многообразие способов, которыми он работает при помощи мира автономных индивидов, 395 Глава 8. Неолиберализм и либеральное управление ществом, требующим новой формы возмездия и нового типа социальной защиты. В этом столкновении государство действует как нейтрализованный и нейт р ализующий рефери. По меньшей мере, в этом случае, если не в других (например, борьба со СПИДом), отказ от позиции жертвы стал ключевым для политической мобилизации статуса жертвы. Таким образом, нам предписывается думать о себе как о руководящих собой индивидах и сообществах, предприимчивых личностях и активных гражданах, как о членах целого спектра «промежуточных групп» (Дюркгейм), домохозяйств, семей, рабочих команд, ассоциаций, потребительских групп и, прежде всего, сообществ, а не как о членах социального и политического сообщества, совпадающего с национальным государством. Впрочем, теперь эти группы больше не посредничают между обществом и индивидом, а представляют множество агентов, вводимых в игру разными стратегиями управления. Управление стало, если угодно, более множественным, рассеянным, оптимизирующим и уполномочивающим. Однако оно странным образом и более дисциплинарное, строгое и карательное. Национальное государство берет на себя не столько направляющую и распределительную роль, сколько координационную, посредническую и профилактическую. Поствелфаристский режим социального В этой главе мы постарались дать предварительную оценку тому, что составляет новизну нашего настоя щего. Вместо того чтобы принять высокомерную 409 Митчелл дин позу «мета-историй обещания» или постмодернистского танца «знаков, скорости и зрелищ», обсуждавшихся в главе 2, аналитика управления изучает современную либеральную власть, с одной стороны, как общую рациональность или ментальность, а с другой — ​ к ак конкретный режим или сборку управления. С точки зрения первой, по меньшей мере, один вариант неолиберализма может рассматривать управление —​ возможно, впервые за два века — ​ уже не как управление обществом. У этого хода есть свои последствия и издержки, и зачастую он принуж дает к фундаментальной перестройке традиционных консервативных сил. Этот тип неолиберализма уже не является управлением обществом, поскольку больше не формулирует свою задачу в терминах разделения между государством и обществом или оппозиции частного сектора государственному. Идеал здесь — соединить ​ эти старые разделения так, чтобы структуры и ценности рынка воплотились в прежних зонах государственного обеспечения, и эти зоны превратились в множество квазирынков услуг и экспертизы. Рынок больше не «огороженный заповедник», удерживаемый на расстоянии от сферы государственных услуг. Напротив, изобретение рынков становится техническим средством преобразования всех типов обеспечения (например, Burchell 1994). Разумеется, задача этого — ​ п редотвратить избыточное управление, гарантировав наиболее эффективное использование ресурсов. Но, кроме того, и, возможно, это самое главное, задача состоит в том, чтобы ре формировать институциональное и индивидуальное поведение, дабы и то и другое стали воплощать ценности и установки рынка, выраженные в понятиях предприятия и потребителя. Цель неолиберальной критики государства всеобщего благосостояния — замена ​ социальной поли410 ГЛ А ВА 9 Риск и рефлексивное управление В главе риск рассматривается как рациоЭТОЙ управления, в частности ее воплощение в технологии социального страхования. Это даст нам ключ к трансформации форм социального управления в XX веке, а также позволит в первом приближении очертить начинающийся сдвиг траектории управления: то, как управление процессами, которое переопределило и включило в себя управление государством как распоряжение и как руководство домохозяйством, теперь само подвергается другой серии преобразований. К внедрению правительности в государство присоединился новый и важный процесс: внедрение правительности в уп равление. Управление при помощи процессов само переопределяется управлением управлением, или «рефлексивным управлением», если использовать (в слегка измененном виде) понятие, предложенное Самантой Ашенден (Ashenden 1996). Дабы нащупать поле, размеченное рациональностью риска, социальным, а также рефлексивным управлением, мы начнем с изучения влиятельной социологической теории Ульриха Бека об «обществе риска». Я покажу, что социологическому подходу к «обществу риска» и аналитике управленческих практик риска есть чему поучиться друг у друга. Во втором разделе главы, опираясь на предложенный Франсуа Эвальдом анализ практик страхования, 417 Митчелл дин я начну выписывать следствия социального страхования для возникновения социального управления и связанных с ним представлений о солидарности и обществе. Это снова поставит перед нами вопрос о подъеме и возможном упадке социального в XX веке. В последнем разделе мы разберем понятие «реф лексивного управления». Здесь же я покажу, что Бек предлагает нам такую конфигурацию мышления, которую можно плодотворно приспособить к задачам аналитики управления. Он пишет о реф лексивной модернизации, имея в виду не что иное, как модернизацию модерна1, и надеясь тем самым избежать бесплодных споров о модернизме и постмодернизме. Мы можем с пользой для исследования ввести в словарь аналитики управления понятие «рефлексивное управление», или внедрение правительности в управление, не примыкая при этом к позиции Бека или проблематике модерна, с которой она связана. Это понятие указывает на процесс, в котором происходит переход либеральной и социальной проблематики безопасности от безопасности социальных и экономических процессов к безопасности управленческих механизмов. Два подхода к риску Согласно Эвальду (Ewald 1991: 199), Ничто само по себе не является риском; в реальности нет никакого риска. Но при этом все что угодно может быть риском; все зависит от того, как анализируется опасность, как рассматривается событие. 1. Вслед за русскими переводчиками Бека «modernity» передается как «модерн» там, где речь идет о теоретических построениях Бека. — ​ П римеч. пер. 418 Глава 9. Риск и рефлексивное управление В самой реальности такой вещи, как риск, не существует. Это исходная точка цепочки, определяющей риск. Риск — ​ э то способ или, скорее, набор способов упорядочивания реальности, придания ей исчислимой формы. Это способ такой репрезентации событий, при которой они становятся доступными управлению при помощи конкретных способов, техник и целей. Это компонент разнообразных форм вычислительной рациональности, предназначенных для управления поведением индивидов, коллективов и населения. Поэтому невозможно говорить о невычислимых рисках или рисках, недоступных нашим методам расчета, и даже еще менее возможно противопоставлять социальный порядок, в котором риск в основном вычислим, порядку, в котором риск стал преимущественно невычис лимым. Второе положение, вытекающее из первого: значимость риска заключается не в нем самом, а в том, с чем риск связывается. Если говорить в терминах Канта, риск это категория рассудка, а не созерцания или чувственности (ср.: Ewald 1991: 199). Если задача критики — ​ и зучение исторических условий истинного познания, то критика риска должна изучать разные способы вычисления риска, а также моральные и политические технологии, в состав которых входит такое исчисление. Что важнее, она должна изучать режимы практик, которые чреваты риском, и политические программы и социальное воображаемое, которые задействуют риск и его техники и черпают в нем вдохновение. В риске важен не сам риск, а делающие его мыслимым формы знания, такие как статистика, социология, эпидемиология, менеджмент и бухгалтерское дело; открываю щие его инструменты — ​ о т исчисления вероятностей до интервью; технологии, которые стремятся 419 Митчелл дин эффективное управление и посредством которых это управление действует. Рефлексивное управление работает при помощи форм свободы не потому, что такая свобода необходима для работы процессов за пределами институтов управления, а потому, что институты и практики могут функционировать наиболее эффективным образом благодаря разнообразным видам ответственной автономии и выбора. Особенность рефлексивного управления состоит в том, что задача преобразования институтов и механизмов управления —​ обеспечение их безопасности относительно процессов, как считается, находящихся за пределами управленческого контроля, образцом которого является управленческая рациональность экономической глобализации. В от н ошении социального рефлексивное управление означает отказ от велфаристского режима и его преобразование в комплекс рынков услуг и обеспечения. Последние опираются на рациональные решения и вычисления индивидов в рамках различных коллективов и форм местного управления. Более того, гипотеза «реф л ексивного управления» вовсе не означает, что управление прекращает попытки изменить общество. Совсем наоборот. Риск и рефлексивная модернизация Впрочем, давайте для начала вспомним некоторые аспекты и предпосылки подхода Бека к риску, а так- же некоторые из общих особенностей литературы о правительности. Этот социологический подход к риску пытается заменить то, что можно назвать «пост-измом» — ​ п редставление, что мы живем в период, лучше всего характеризуемый тем, что он сменяет: пост-модерн, пост-индустриализм, пост422 Глава 9. Риск и рефлексивное управление история и т. п. (Beck 1988: 86; 1992b: 9; Бек 2000: 9). Его задача — ​ д ать позитивное объяснение настоящему или, по крайней мере, тому, что ново в нас тоящем, и соотнести этот позитивный подход с прежними подходами к модернизации и модерну. Од н ако, как и в теории модернизации, в таком социологическом подходе считается, что настоящему и в самом деле можно дать общую характеристику и что предшествующие теории модернизации, исходящие из идей Маркса и Вебера, были более или менее адекватными предыдущей фазе индуст р иального общества. Им лишь не удавалось схватить, в какой мере легитимация прогресса в промышленном капитализме обеспечивалась инструментальной рациональностью, претендовавшей на контроль порождаемых им рисков. Бек утверждает, что В развитых странах современного мира общественное производство богатств постоянно сопровождается общественным производством рисков. Соответственно проблемы и конфликты распределения в отсталых странах усугубляются проблемами и конфликтами, которые вытекают из производства, определения и распределения рисков, возникающих в процессе на у чнотех ической деятельности (Beck 1992b: 19; Бек 2000: 21). Так начинается «Общество риска». По Беку, есть две фазы модернизации. В первой фазе, классической модернизации, возникает индустриальное общество, оно сталкивается с до-модерным обществом, описываемым как традиционное. В до-модерных обществах риск как таковой не существовал. По Беку, можно говорить об опасностях, но не о рисках в мире, в котором фундаментальные угрозы 423 Глава 9. Риск и рефлексивное управление ками страховщика, так что возможность событий, которая больше не может быть застрахована, указывает на существование невычислимых рисков. Вторая часть путаницы вытекает отсюда: риск отож д е с т вляется с количественными формами исчис л ения. Ниже я разберу оба эти аспекта в ходе обсуждения нынешнего разнообразия рациональностей риска4. Пока же я обращусь к подходу Эвальда как к альтернативе и, в некоторых отношениях, более удов летворительному подходу. Страхование и управление В свете этих комментариев начнем с разбора подхода Эвальда к страхованию и возникновению социального страхования (Ewald 1991). В этом подходе важно то, что представления о риске в страховании связываются с понятиями случая, вероятности, шанса и случайности, а не угрозы и опасности 4. Воспользовавшись идеей Бека о невычислимых рисках современных обществ, О’Мэлли (O’Malley 2000, 2008) обсуж дает отношение между риском и неопределенностью и ограничивает термин «риск» статистически вычислимым риском, а невычислимый риск Бека обозначает как «неопределенность». Даже если принять такое отчасти академичное переопределение, нарратив Бека, как мне кажется, все равно проваливается. Катастрофические события, вроде 9/11, не доказали ни невычислимость, ни нестрахуемость даже там, где привлекается принцип предос торожности, который допускает «нулевой риск» (Ewald 1999, 2002), что и показали Эриксон и Дойл (Ericson, Doyle 2004). Кроме того, они не выходят за пределы наших механизмов управления и контроля, как показано в разросшейся до огромных размеров литературе об уп равлении риском терроризма (Amoore 2006; 2006; Mythen, Walklate 2006; Aradau, van Munster 2007; Amoore, de Goede 2008). 431 Митчелл дин (Ewald: 1991). Я имею в виду, что он рассматривает риск как форму исчисления реальности, а не как нечто, случающееся в реальности. Если различать способы исчисления и объективные условия, то общество Бека вернее понимать как общество, в котором развитие производительных сил сопровождается ростом опасностей. Для Эвальда же риск — ​ э то форма рациональности, образ мышления о событиях и способ репрезентации событий. Сказать, что риск исчислим, значит сказать, что это форма рассуждения, которая позволяет нам некоторым образом сделать события вычислимыми. А потому невозможно противопоставлять высчислимые и невычислимые риски. С точки зрения рациональности страхования все можно рассматривать как риск, и задача страховщиков в том, чтобы «произвести» риски и найти способы застраховать то, что ранее мыслилось не поддающимся страхованию. В страховании риск это форма исчисления, основанная на статистической таблице, которая устанавливает регулярность событий и исчисление вероятностей, чтобы оценить шансы действительного разворачивания события (Ewald 1991: 202). Следовательно, этот подход противоположен подходу Бека, прежде всего, своей подготовленностью к изучению конкретной формы вычислительной рациональности, в которой и содержатся представления о риске. Таким образом, риск может стать причиной или компонентом множества форм вычислительной рациональности и не должен вписываться в дихотомию вычислимого — ​ н евыисчислимого. Можно рассматривать страхование как попытку сделать невычислимое вычислимым. Эвальд доказывает, что страхуется не сама действительно переживаемая или претерпеваемая травма, а риск как капитал, гарантию от потери которого предлагает 432 Глава 9. Риск и рефлексивное управление нальностей риска, а не топить анализ в глобальном нарративе общества риска. Важно анализировать четыре измерения управления риском. Во-первых, каким образом мы узнаем о разных концепциях риска и начинаем действовать в соответствии с ними. Это измерение разных форм рациональности риска, или эпистема риска. Во-вторых, как такие концепции связаны с конкретными практиками и технологиями. Это технэ риска. В-третьих, как такие практики и технологии будут порождать новые формы социальной и политической идентичности. В-четвертых — ​ к ак такие рациональности, технологии и идентичности подключаются к раз ным политическим программам и социальным воображаемым, которые внесут в них особый этос. Следовательно, анализ риска иллюстрирует многие из черт аналитики управления, обсуждавшихся в главе 1 этой книги. Теперь же мы обратимся к происходящей ныне пролиферации рациональностей риска как к показателю того, как рефлексивное управление процессами перекодирует биополитическое управление процессами. Рефлексивное управление Несмотря на внимание к страховому риску в предыдущих разделах этой главы, я отмечал ошибочность отождествления рациональности риска с любыми из ее форм и отождествлять риск с количественным исчислением вероятностей актуарного или страхового риска. В литературе о правительности есть исследования различных форм рациональности риска. Это вовсе не значит, что можно опираясь на эту литературу построить его исчерпы вающую типологию. Скорее, выявляя разные его 441 Митчелл дин формы, мы можем начать понимать разнообразие толкований риска, то, как можно связать риск с весьма различными программами и технологиями, и то, как словарь риска может пересекать и связывать вместе разные наборы практик. Также мы можем начать очерчивать моральное, политическое и социальное значение современных практик риска. Первую форму, как мы только что видели, можстраховым риском. но назвать Его можно проти вопоставить другой давней и распространенной форме рациональности риска — эпидемиологическому риску. Он связан с показателями заболеваемости и смертности групп населения и аналогичен страховому риску в том, что рассчитывается на основе ряда абстрактных факторов и их корреляции с группами населения, и действительно может быть связан со страховым риском в общественных и частных практиках медицинского страхования. Однако у эпидемиологического риска собственная рацио нальность и набор техник и вмешательств. Исчислению в качестве риска здесь подвергаются не потери капитала, а последствия для здоровья населения. К его техническим средствам относятся такие вмешательства в область общественного здравоохранения, как работа с санитарными условиями, карантинные мероприятия, проверка продовольственных ресурсов, программы вакцинации и т.  д. В последнее время, как предполагает Кастель (Castel 1991), эпидемиологический риск оказался связан со «скринингом» населения как с процедурами наблюдения и мониторинга населения ради «систематического профилактического обнаружения», которое устранит или минимизирует будущие патологии при помощи вмешательств в «изменяемые факторы риска». Следовательно, у эпидемиологи442 ГЛ А ВА 10 Международная правительность Д обращения «исследований правительноЛЯ к международной арене есть ряд причин. Во-первых, это повсеместное присутствие дискурса глобализации в социальных и по литических науках, государственной политике и просто в разговорах. Хотя в таких исследованиях глобализация может рассматриваться как программа управления и даже как особая управленческая технология, в действительности многие современные вызовы (или, как мы их называем, проблематизации) находятся на границах национальных государств, между ними или пересекают их — от ​ беженцев и иммиграции до предотвращения терроризма, пиратства, угона самолетов и преступлений — или ​ же существуют в масштабе, в котором действия отдельных наций безразличны — ​ н апример, изменение климата, финансовые кризисы и глобальная бедность. Во-вторых, многие комментаторы отмечали возникновение того, что стало называться транснацио нальным или даже глобальным гражданским об ществом, состоящим из международных неправительственных организаций (от «Международной амнистии», «Врачей без границ» до Ассоциации женщин за участие в общественном развитии и Всемирного братства буддистов). Те же комментаторы обычно дополняют эту область сферой «глобального 461 Митчелл дин управления», ведущие акторы которой — междуна- ​ родные управленческие организации и разнообразные объединения наций с разными целями (Организация Объединенных Наций, Европейский союз, G8, Организация Североатлантического договора, Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество и Организация экономического сотрудничества и развития и т.  д.). Как и в случае с ранними вариантами либерализма, отстаивавшими форму управления, которая ограничивалась агентностями и процессами гражданского общества и действовала в согласии с ними, сегодня иногда утверждают, что область действия национального государства с необходимостью ограничена существованием этого нового гражданского общества и этой новой области глобального управления. В-третьих, с методологической точки зрения исследования правительности хорошо оснащены для изучения формирования областей международного управления. Дело в том, что они лишают «государство» его объяснительной силы и способны анализировать многочисленные и разнообразные агентности, которые совместно или соперничая строят управляемые области и пространства разного масштаба от соседского сообщества до планеты. Наконец, и это важнее, учитывая, что для конституирования многих международных управляемых пространств и областей важны вопросы безопасности (от безопасности собственной территории государства и границ до продовольственной, водной, экологической безопасности и безопасности человека), а также учитывая ключевую роль «механизмов безопасности» в подходе Фуко к возникновению либеральной власти, исследования правительности хорошо подготовлены и могут предложить аналитические идеи для рассмотрения таких вопросов. 462 Митчелл дин зрения их функционирования в международных проблематизациях, вроде последовавшей за 9/11 «войны против терроризма»2. Значительная часть этой литературы опирается на общие методологические особенности исследований правительности, уходящие корнями к Фуко, а не на его собственные исторические исследования международного как такового. В ней весьма плодот ворно развиваются эмпирические исследования международного. В данной главе наша цель, напротив, состоит в том, чтобы изучить предложенный Фуко нарратив возникновения искусства международного управления, выявить некоторые из его ограничений и предложить способы использования его наследия в этой области. Международные интересы и пространства Было бы не вполне справедливо рассматривать Фуко как «домашнего» мыслителя, учитывая, что его интересы обычно были связаны с особыми режимами практик, рациональностей и технологий, такими как наказание, здоровье или сексуальность, а не с исследованиями развития национальных институтов. Эмпирические источники его исторических исследований (безумия и наказания, например) ​ и з разных, хотя и преимущественно европейских стран. Тем не менее ранние исследования правительности мало касались того, как искусства управления функционируют в международной области или как управление государством возникает 2. См.: (Ericson, Doyle 2004; Mythen, Walklate 2006; Aradau, van Munster 2007; Amoore, de Goede 2008). 464 Глава 10. Международная правительность в условиях системы множества государств и в среде внешних сил. Несмотря на то что в своих «лекциях о правительности» Фуко сравнительно мало говорит о международном, формирование международной системы вплетено в них в историю либерального искусства управления. Стоит изучить те части двух его лекционных курсов, в которых он выносит эту тему на первый план. Это позволит понять, как Фуко представляет международную систему в качестве условия управления государствами, и рассмотреть возможность развития этого нарратива сегодня. Становление международного в государственном интересе Ключевое обсуждение международной, или межгосударственной, области разворачивается в последней из трех лекций курса 1977–1978 годов, посвященных текстам raison d’État, или государственного интереса (Foucault 2007: 285–310; Фуко 2011: 373–404). Исследуя государственный интерес, Фуко опирается в основном на итальянские и немецкие тексты конца XVI — ​начала XVII века, в том числе на тексты Джованни Ботеро, Дж.  А.  Палаццо, Б. Хемница, а также на работу Габриэля Нодэ о coup d’État и сочинение Фрэнсиса Бэкона «О мятежах и волнениях». Центральный тезис в разборе этих текстов заключается в том, что они знаменуют разрыв со старыми концепциями управления, производными от религиозных и космологических концепций власти, бытовавших в Средние века, и дают начало имманентной концепции искусства управле ния, обладающего собственной областью в государстве. Фуко обнаруживает важный разрыв с разработанной Фомой Аквинским концепцией управления 465 Митчелл дин В XIX и XX веках либеральная рациональность глобальной торговли зависела от существования британской и американской морской и военной гегемоний. Вслед за Pax Britannica свободной торговле потребовался Pax Americana. Идея глобального космополитического управления сосуществует с режимом, при котором в Совете безопасности ООН есть пять постоянных членов — последствие ​ договоренностей Второй мировой войны. Этот Совет —​ современный аналог Европейского концерта, тогда как Великие державы начала XX века поразительно напоминают G8 начала XXI века, разве что Авст р оВенгрию сменила Канада. Множественные, пронизанные разломами и иерархичные пространства международного управления сосуществуют с управленческими рациональностями экономической глобализации и космополитической демократией, делающей упор на открытости, свободной конкурен ции и универсальном равенстве всего человечества. Современное международное управление За прошедшие годы было написано немало полезных работ, в которых развивались и внедрялись интуиции подхода правительности в международных пространствах с акцентом на особых рациональностях и технологиях, которые действуют над государствами, между ними и пересекая их. Здесь мы будем опираться на вклад Фуко и уделим особое внимание применению точки зрения правительности в разных областях международных исследований. Мы проследим данное Фуко объяснение либеральной критики полиции и перехода от полицейской рациональности к гражданскому обществу, 486 Глава 10. Международная правительность экономике, управлению населением, закону, полицейским силам, а также к дипломатическому и военному аппаратам. Вопреки Фуко мы могли бы спросить, есть ли что-то особенное в том, как действуют в международной сфере эти элементы либерального искусства управления. Как мы уже видели, в объяснении Фуко либеральной критики полиции и ее межгосударственного коррелята — европейского ​ равновесия допускается, что эта критика оставила техники международного управления в основном без изменений и что полиция распалась на несколько областей. В альтернативном же объяснении можно было бы исследовать, как либеральное искусство управления создает пестрые международные пространства тем же способом, каким либеральная критика полиции раскрывала внутренние пространства и области как поля исчисления и вмешательства. Прежде всего, это пространство транснациональ ного, или глобального, гражданского общества. Первое, что Фуко обсуждает в связи с критикой полиции со стороны экономистов — ​ в озникновение нового вида естественности, отличающегося от средневековой естественности мирового порядка, сотворенного Богом, но противостоящего искусственности полиции и государственного интереса (Foucault 2007: 349; Фуко 2011: 450–451). Эта новая естественность —​ не естественность процессов самой природы, а «специфическая естественность в отношениях людей между собой, в том, что спонтанно происходит, когда они живут совместно, когда они образуют единое целое, когда они обмениваются, когда они трудятся, когда они производят». Имя, данное этой естественности — ​ « общество». Управление должно осуществляться через процессы «граж данского общества» — ​ н е только необходимого 487 Митчелл дин вмешательств и государственного суверенитета учредить минимальный порог «справедливой причины» в 2001 году (Held 2004: 149–50). Эта рациональность — ​ к омпонент развития рутинной обработки беженцев или часть противостояния снижению порога того, что составляет пытку в «войне с терроризмом». С точки зрения правительности права человека интересны скорее не как фундаментальная часть универсального права, а как часть разных способов обращения с индивидами и населением и управления ими. В этих способах сопротивление и противостояние разным видам эксплуа тации и господства организованы и артикулиро ваны как элемент обоснования международного военного вмешательства и войны, а также обращения с беженцами. В этом разделе я постарался показать, не претендуя на полноту, ряд вариантов использования данной Фуко характеристики либерального искусства внутреннего управления, возникшего вслед за разрушением полиции — ​ и спользования для выделения свойств современных международных рациональностей, пространств и технологий. Я завершу эту главу более широким обзором этого международного мышления. Заключение Публикация лекций Фуко о правительности открыла, что либеральные искусства управления возникали внутри государств в рамках понимания международного управления как системы суверенных государств и как установления инструментов управления отношениями между такими государствами. Этот аспект истории Фуко во многих отношениях 498 Глава 10. Международная правительность довольно конвенционален, так как акцент в нем ставится на европейских межгосударственных соглашениях Вестфальского мира, а позднее Венского конгресса. Кроме того, он демонстрирует более широкий взгляд на условия этой международной правительности, обнаруживая их в попытке преодолеть европейские религиозные гражданские войны, в открытии и заселении Нового Света, развитии колониализма и исчезновении христианской империи как идеала и частично воплощенной реальности. Право в его объяснении выступает как один из инструментов государственного интереса (jus genti um) и как следствие новых форм либеральной глобальности, которые порождают морское право и «юридификацию» мира в качестве рынка. В своих объяснениях классического понятия европейского баланса, европоцентристского видения мира и британской гегемонии в свободной торговле XIX века Фуко открывает, что природа глобальной прост р ан ственности пронизана разломами и иерархична. Как и Карл Шмитт, Фуко отвергает один из видов нормативного объяснения трансформации международных отношений — ​ о бъяснение в терминах распространения мирной космополитической интернационализации, которая направляет мировой порядок к универсальным нормам международного права. Это связано с тем, что он рассматривает право как одну из технологий международного управления, в то время как Карл Шмитт при помощи понятия номоса буквально укореняет представления о праве в присвоении территории и конкретном пространственном порядке сообщества. Мартти Коскенниеми обстоятельно показал, что Шмитт оказал значительное влияние на Ганса Моргентау и формирование дисциплины международных отношений после Второй мировой войны 499 Итоги: «Не плохое… но опасное» Государство становится, в древних и известных формах, новым и не поддающимся определению чудовищем. Генри Сент-Джон Болингброк, около 1736 года1 В за Фуко мы определили управление как СЛЕД в широком смысле «руководство поведением», в той или иной степени умышленную попытку формировать действия других или себя. Исследуя управление в этом смысле как сборку практик, техник и рациональностей для формирования чужо го и своего поведения, мы вносим вклад в критику политического разума, если это означает изучение условий политического дискурса и действия. Однако мы не вправе притязать на то, что завершили исследование политики и властных отношений. Наравне с техниками и рациональностями управления есть нечто, что Фуко называл «стратегическими играми между свободами», а Вебер —​ «политически ориентированным действием» (Foucault 1988a: 19; Фуко 2006: 268; Weber, 1968: 55). Обе эти идеи подчеркивают природу политики как борьбы или конкуренции между соперничающими силами, группами или индивидами, стремящимися влиять на отправление власти, присваивать ее или контролировать иными способами. Так, хотя управление (в нашем 1. Эта фраза лорда Болингброка (1678–1751) находится в конце восьмого письма «об исследовании и употреблении истории» (Bolingbroke 1967: 173–334). Первое письмо датируется 6 ноября 1735 года. 503 Митчелл дин смысле) — ​ э то условие политического действия и рациональности, оно этим не исчерпывается. Хиндесс показал, что политический разум не эквивалентен рациональности управления и что неверно использовать эти термины как взаимозаменяемые (Hindess 1997). Из этого следует, что управленческая рациональность может пытаться регулировать политику, и это именно тот случай, когда управление стремится действовать через свободных индивидов, как в случае либеральных форм власти. Так, многие из институциональных и конституционных установлений либеральных демократий —​ от учений о разделении властей до самих представительных институтов — ​ к ак раз и являются попытками сделать это. Более того, многие из техник «развитого» либерального управления тоже являются попытками управлять политическими акторами, например, департаментами правительства, государственными служащими и политиками посредством продвижения квазирыночных отношений между ними и между ними и их клиентами или при помощи удаления государственных услуг из сферы политического решения в целом (Hindess 1997: 265). Поэтому наше исследование правительности не сводится к изучению политики или отношений власти в целом. Это исследование лишь более или менее рациональных попыток воздействовать на чужое или свое поведение. Аналитика управления подходит к исследованию политики с одной и в этом смысле ограниченной точки зрения — как ​ управляется политическое поведение коллективов и индивидов. Однако в ином смысле исследование управления шире, чем исследование политики, понятое как изучение конкурирующих сил и акторов, борющихся за отправление политической и государственной власти. В исследовании управления 504 Постскриптум ко второму изданию. Кризис неолиберальной правительности? Л Мишеля Фуко о правительности ЕКЦИИ были прочитаны в 1978 и 1979 годах. Представленный в них анализ подъема неолиберализма отличается впечатляющей дальновидностью до того как большинство комментаторов и экспертов узнали о его существовании. Одной из особенностей этих исследований прави т ельности было использование неолиберализма и развитого либерального управления как рамок для пони мания современных техник и рациональностей управления. Вслед за Фуко представители этих исследований стремились придерживаться ценностной нейтральности. Вдалеке от этого исследовательского поля неолиберализм превращался в страшилку для тех, кто рассматривал его как идеологию демонтажа социальной защиты и неограниченной свободы рынков. Фактически, он выжил скорее как термин осуждения, чем как термин анализа. На момент написания этих строк неолиберализм стал рассматриваться как источник текущего финансо вого и последующих социального и политического кризисов, которые, осмелимся предположить, сводятся к кризису неолиберальной правитель ности. После обвала финансовых рынков и его по следст в ий 2008 и 2009 годы, как считалось, предвещали смерть неолиберализма. Очередная смерть 525 Митчелл дин выдуманного монстра, скажет кто-то! В США публикация первого бюджета администрации Обамы была воспринята как поражение управленческой революции, начавшейся при Рональде Рейгане. В Авст ралии премьер-министр опубликовал обстоятельную работу о «кончине неолиберализма» и спасительной роли социальных демократов, включая, разумеется, его самого (Rudd 2009: 25). В целом создается впечатление, что либерально-демократические и иные правительства внезапно озаботились не критикой «избыточного» управления, а тем, что они, возможно, не управляют в достаточном объеме, особенно в том, что касается регуляторных режимов контроля за деятельностью банков и финансовых институтов. Они попытались компенсировать это спешными тратами на инфраструктуру, финансовой помощью банкам и наличными расчетами с гражданами. В поиске новых моделей управления лидеры обращают внимание на одни и те же примеры избыточного управления, которые, согласно Фуко, были объектами неолиберальной критики: Новый курс Рузвельта и кейнсианские техники управления макроэкономическим спросом. Что же происходит при этом с правительностью? Ее пристальное внимание к управленческой изобретательности должно поддерживать нашу бдитель ность к нюансам меняющихся способов управления экономиками, обществами и государствами, даже когда они возникают как возобновление старых форм. Ее упор на «проблематизациях» также должен обеспечить нам чуткость к тому, как и какими путями неолиберализм становится проблемой. Несомненно, у аналитики управления в целом работоспособные методологические предписания. Ее анализы особых программ, рациональностей, технологий, идентичностей и режимов управления весьма 526 Глоссарий Авторитарная правительность Как и либерализм, это артикуляция элементов суверенитета и биополитики. Авторитарная правительность может быть составляющей либерализма в той мере, в которой либерализм требует деспотических практик для групп населения, у которых нет или которые еще не обладают способностями и чертами ответственности и свободы. Как способ управления авторитарная правительность отличается от либерализма тем, что в ней способность субъекта действовать рассматривается как подчиненная ожиданию послушания. Правительность этого типа обычно нейтрализует и даже устраняет оппозицию и сопротивление центральной цели управления. Авторитарная правительность действует посредством более интенсивного и обобщенного использования суверенных инструментов подавления. Многие из форм авторитарной правительности в XX веке опираются на биополитический расизм, который ставит взращивание жизни немногих в зависимость от отказа в жизни другим. Биополитика Форма политики, ведущаяся в основном с XVIII века и ориентированная на управление условиями жизни населения. Для нее существенно понятие населения 533 Митчелл дин как чего-то живущего, состоящего из витальных процессов. Биополитические вмешательства осуществляются в здравоохранение, жилищную сферу, городскую среду, условия работы и образование различных групп населения. Внедрение правительности в государство Долгосрочная траектория, на которой осуществление суверенитета начинает артикулироваться через регулирование населения и индивидов, а также кон с ти туирующих их психологических, биологических, социологических и экономических процессов. Внедрение правительности в управление Траектория замещения управления посредством процессов управлением самими механизмами управления. Как пример — ​ п ереход экономического управления от управления экономическими процессами производства и обращения богатства к уп р авлению, озабоченному безопасностью управленческих механизмов национальных бюджетов, процентных ставок, денежного обращения и международной конкурентоспособности и эффективности индивидуального и институционального поведения. Либерализм Критика избыточного управления. Подход к управлению, в котором рекомендуется использовать механизмы регулярного пересмотра и рационализации. Либерализм можно представить как форму политической философии или практическое искусство управления. В качестве первой он обычно связан с философией ограниченного управления, уважающего права и свободы граждан и руководствующегося принципом верховенства права. В качестве последнего либерализм использует способности 534 Список литературы Агамбен, Дж. (2011а) Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М.: Европа. Агамбен, Дж. (2011б) Homo sacer. Чрезвычайное положение. М.: Европа. Адо, П. (1999) Что такое античная философия. М.: Издательство гуманитарной литературы. Арендт, Х. (1996) Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом. Бодрийар, Ж. (2000) В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург, 2000. Бек, У. (2000) Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция. Бек, Ульрих (1994) “От индустриального общества к обществу риска”, THESIS. № 5: 161–168. Бурдье, П. (2001) Практический смысл. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя. Вебер, М. (1990) “Протестантская этика и дух капитализма”, в: М. Вебер, Избранные произведения. М.: Прогресс. Т. (1989) “Основы философии. Ч. 3. О гражданине”, в: Т. Гоббс, Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль. Делез, Ж., Ф. Гваттари (2009) “Ризома”, Герменея. Журнал философских переводов. № 1: 141–207. Каллон, М. “О некоторых элементах социологии перевода: приручение морских гребешков и рыболовов бухты Сен-Брие”, Логос. № 3. 543 Митчелл дин Кастель, Р. (2009) Метаморфозы социального вопроса. Хрони ка наемного труда. М.: Алетейя. Латур, Б. (2017) “Визуализация и познание”, Логос. № 2. Поланьи, К. (2002) Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя. Рикардо, Д. (1955) “Начала политической экономии и налого в ого обложения”, в: Д. Рикардо, Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы. Скиннер, К. (2006) Свобода до либерализма. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петер бурге. Смит, А. (1962) Исследование о природе и причине богатства народов. М.: Издательство социально-экономической литературы. Фуко, М. (1994) Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: А-cad. Фуко, М. (1996) “История сексуальности”. Т. 1, в: М. Фуко, Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуаль ности. Работы разных лет. М.: Касталь. Фуко, М. (1998) Забота о себе. История сексуальности. Т. 3. Киев: Дух и Литера. Фуко, M. (1999) Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. M.: Ad Marginem. Фуко, М. (2002) Интеллектуалы и власть: Избранные поли тические статьи, выступления и интервью. Ч. 1. М.: Праксис. Фуко, М. (2003) “Правительственность (идея государственного интереса и ее генезис)”, Логос. № 4/5 (39): 4–22. Фуко, М. (2004) Использование удовольствий. История сексу альности. Т. 2. СПб.: Академический проект. Фуко, М. (2005а) Интеллектуалы и власть: статьи и интер вью, 1970–1984. Ч. 2. М.: Праксис. 544 Рассматривая правительность как аналитику и биографию Интервью Александра Бикбова с Митчеллом Дином Александр Бикбов: Принимая в расчет эволюцию и инволюцию режимов правления за последние десятилетия, в том числе относительно недавние попытки правительств контролировать масштабные территориальные сдвиги населения, какова, на ваш взгляд, объяснительная сила понятия правительности сегодня? В частности ситуация массовой миграции, которую спровоцировали войны и насилие в нескольких регионах и которую подпитывает универсализованное влечение к той субъективности, что сформирована глобализованными коммерческими рынками — это ​ успех определенной формы правительности или это сбой любой разновидности правления? Ставя вопрос иначе, имеется ли сегод н я нужда в новых объяснительных инструментах или понятиях, которые вносили бы поправки в аналитику правительности и в существенной мере улучшали бы наше понимание того, как нами правят? Митчелл Дин: Хочу сразу заметить: объяснительная ценность правительности исчерпывается ее пользой в качестве аналитического инструмента при исследовании программ и технологий, которые призваны воздействовать на индивидуальное и коллективное поведение. В отличие от некоторых моих 575 . Митчелл дин Александр Бикбов коллег я всегда настаивал на таком ограничении этого понятия. Кроме того, я не уверен в том, насколько успешной оказалась универсализация влечения к тому, что вы называете «сформированной рынками субъективностью». Я бы сказал, что меня убедили эмпирические исследования Филипа Мировски и его коллег. Они изучили то, как начиная с 1970-х годов «неолиберальный мыслительный коллектив» сформировал словарь и язык политики и стратегии всевозможных организаций, в высшей степени различных национальных государств и международных учреждений. Это обусловило гегемонию «предпринимательского субъекта» во многих областях — от ​ «социального предпринимательства» как способа описания волонтерской дея- тельности до создания предпринимательских университетов. Сходным образом идея потребителя и потребительского суверенитета чрезвычайно глубоко укоренилась в нашем коллективном воображении — ​ « онтологизировалась», как говорит мой коллега Штефан Шварцкопф. Понадобилось бы эмпирическое исследование, чтобы изучить, насколько глубоко любая из этих идей встроилась в каждую конкретную ситуацию, или выяснить, повлияли ли такие представления на беженцев. Хотя удивительно, сколь безоговорочно и широко восхваляются эти рыночные субъективности даже в таком социал-демократическом государстве всеобщего благоденствия, как Дания, жизнь которого мне знакома. С другой стороны, как мне кажется, Запад нашел два способа оправдать свои вмешательства в дела многих регионов глобального Юга и его периферии. Первый способ предполагает распространение Евангелия «хорошего управления» и использование агентностей «гражданского общества». Второй способ — право ​ на вмешательство во имя прав чело576