Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
джозеф конрад личное дело Джозеф Конрад Личное дело. Рассказы Joseph Conrad A Personal Record. Stories Doubleday 1920 Джозеф Конрад Личное дело. Рассказы Ад Маргинем Пресс 2019 УДК 821.111 ББК 84.4ВЕЛ К64 Перевод — Мастерская литературного перевода Д. Симановского Дизайн — ABCdesign Конрад, Дж. К64  Личное дело / Джозеф Конрад. — М. : Ад Маргинем Пресс, 2019. — 416 с. — ISBN 978-5-91103-475-7. Джозеф Конрад (1857–1924) — классик британской литературы, один из пионеров модернизма, автор повести «Сердце тьмы», оказавшей значительное влияние на культуру XX века. В восьми рассказах, публикующихся на русском языке впервые, освещены основные темы творчества Конрада: морские приключения и экзотические страны («Подельник» и «Всё из-за долларов»), столкновение буржуазного общества и революционных движений начала XX века («Анархист», «Осведомитель»), судьба родной для писателя Польши («Князь Роман»), проблемы этического выбора («Сказка», «Возвращение»). В сборник также вошло «Личное дело» — единственная автобиография и своего рода творческое и гражданское кредо Конрада. ООО «Ад Маргинем Пресс», 2019 © СОДЕРЖАНИЕ Личное дело 9 Предисловие без церемоний  18 Примечание автора  25 Личное дело  Рассказы 144 Возвращение  201 Анархист  223 Осведомитель  248 Граф  265 Компаньон  297 Всё из-за долларов  333 Князь Роман  356 Сказка  Джозеф Конрад: взгляд из России XXI века. 375 Д. Симановский  412 Благодарности  413 Источники текстов  414 Переводчики  Личное дело Предисловие без церемоний Нас редко приходится уговаривать, чтоб мы рассказали о себе. Однако эта книжка появилась в результате дружеского предложения и даже некоторого не менее благожелательного давления. Я слегка поотпирался, но все тот же благожелательный голос со свойственной ему настойчивостью повторил: «Ну ты же знаешь, это надо написать». Это, конечно, не довод, но я немедленно сдался. Надо так надо! Все мы во власти слова. Кто хочет быть убедительным, должен вескому аргументу предпочесть меткое слово. Звук всегда доходчивее смысла. Я вовсе не умаляю значение с мысла, но восприимчивость лучше раздумий. Раздумья не породили ничего великого — великого в смысле влияния на судьбы человечества. С другой стороны, невозможно игнорировать силу простых слов, таких, например, как Слава или Сострадание. Но — продолжать не стану. За примерами далеко ходить не надо. Произнесенные громко, настойчиво, уверенно и страстно, одним своим звучанием эти слова приводили в движение целые народы и взрывали сухую, жесткую твердь, на которой покоится вся наша социальная структура. А возьмите «добродетель»!.. Конечно, нужно позаботиться и об интонации. Правильной интонации. Она очень важна. Вместительные легкие, зычный глас или нежные трели. Да что там Архимед с его рычагом. Человек, поглощенный своими математическими размышлениями. Математиков я всемерно уважаю, но механизмы мне ни к чему. Дайте мне правильное слово и интонацию, и я переверну землю! 9 Личное дело ПРЕДИСЛОВИЕ БЕЗ ЦЕРЕМОНИЙ Вот мечта, достойная сочинителя! Ибо и у написанных слов есть своя интонация. Именно! Дайте только найти нужное слово! Наверняка оно лежит где-нибудь среди обрывков причитаний и ликующих возгласов, что людские уста исторгают с того самого дня, когда надежда, неугасимая и вечная, сошла на эту землю. Оно там, это слово — затерянное, неразличимое, совсем близко, — только протяни руку. Но тщетно. Нет, я верю, что есть те, кто способен легко найти иголку в стоге сена. Однако я не из таких счастливчиков. А ведь есть еще интонация. Еще одна загвоздка. Кто станет утверждать, верна ли интонация, пока слово не прозвучит, и не развеется, неуслышанное, по ветру, так никого и не тронув? Давным-давно жил император. Он слыл мудрецом и был не чужд сочинительства. На дощечках слоновой кости записывал он мысли, изречения, замечания, по счастью сохранившиеся в назидание потомкам. Cреди других изречений — я цитирую по памяти — вспоминается одно торжественное напутствие: «Пусть высокая истина звучит во всех твоих словах». Высокая истина! Звучит! Все это здорово, но легко же было суровому императору строчить претенциозные советы. В этом мире в ходу приземленные, а не высокие истины; и были времена в истории человечества, когда произносивший высокие истины вызывал лишь насмешку. Едва ли читатель рассчитывает найти под обложкой этой небольшой книги слова необыкновенной мощи или героические интонации. Как бы ни задевало это мое самолюбие, должен признаться, что советы Марка Аврелия не для меня. Они больше подходят моралисту, чем творцу. Все, что я могу вам обещать, — это далекая от героизма правда и абсолютная искренность. Та драгоценная искренность, что, оставляя человека безоружным перед врагами, может поссорить его и с друзьями. «Поссорить», наверное, слишком сильно сказано. Сложно представить, что у кого-то из моих врагов или друзей нет других дел, как затевать со мной ссору. Лучше сказать «может расстроить друзей». С тех пор как я стал сочинять, большинство, если не все мои дружеские отношения завязались благодаря книгам; и я знаю, что писатель живет своей работой. Он погружен в нее, как единственный реальный 10 ДЖОЗЕФ КОНРАД персонаж созданного им мира, среди воображаемых вещей, происшествий и людей. О чем бы он ни писал — все это о себе. Но се же раскрывается он не полностью. Он как будто прячется за шторой; о его присутствии можно только догадываться, р асслышав голос или уловив движение за складками повест вования. В этих записях мне не за что прятаться. Мне все время приходит на ум фраза из трактата «О подражании Христу», где автор — монах, глубоко постигший жизнь, говорит, что «высоко ценимые люди, раскрывая себя, могут запятнать свое доброе имя». Именно этой опасности подвергает себя писатель, решивший говорить о себе открыто. Пока главы этих воспоминаний выходили в прессе, меня нередко упрекали в расточительности. Будто бы я по собственной прихоти транжирю материал для будущих книг. Возможно, дело в том, что я не литератор до мозга костей. Ведь человек, который до тридцати шести лет не написал ни строчки для печати, не способен заставить себя воспринимать свой жизненный опыт, все умозаключения, ощущения и эмоции, воспоминания и сожаления, весь багаж собственного прошлого лишь как материал для работы. Года три назад, когда я опубликовал «Зеркало морей» — собрание впечатлений и воспоминаний, я получал схожие замечания. Практического толка. Но, по правде говоря, я никогда не понимал, что именно мне советовали приберечь. Я хотел отдать дань морю, кораблям и людям, которым обязан столь многим, которые сделали меня таким, какой я есть. Мне казалось, что только так я мог выразить свою благодарность минувшему. Относительно формы у меня сомнений не было. Возможно, эконом из меня и вправду никудышный, но это уже не исправить. Я возмужал в особых условиях морской жизни и испытываю глубокое благоговение перед тем временем: впечатления от него были яркими, обаяние непосредственным, а требования — соразмерны нерастраченным силам и юношескому пылу. В них не было ничего, что могло бы смутить неокрепший ум. Я вырвался из родных пенатов под шквалом упреков от всякого, кто считал себя хоть сколько-нибудь вправе высказать свое мнение, и, очутившись на огромном расстоянии от 11 Личное дело ПРЕДИСЛОВИЕ БЕЗ ЦЕРЕМОНИЙ Примечание автора Переиздание этой книги, строго говоря, не требует нового предисловия. Но, коль скоро лучшего места для личных замечаний не найти, я воспользуюсь возможностью в этой части обратиться к двум темам, которые, как я заметил, последнее время часто обсуждаются, когда речь заходит обо мне в печати. Первая из них затрагивает вопрос языка. Я всегда ощущал, что на меня смотрят как на некий феномен, — и такое суждение вряд ли можно назвать завидным, если только вы не выступаете на арене цирка. Нужно быть человеком особого склада, чтобы получать удовлетворение от возможности намеренно совершать нелепые поступки из чистого самолюбования. Тот факт, что я пишу не на родном языке, конечно же, обсуждался почти в каждой заметке, обзоре и более пространных критических статьях, посвященных различным моим произведениям. Полагаю, это неизбежно; нет сомнений в том, что эти комментарии могли бы польстить авторскому самолюбию. Но только не моему: в этом вопросе я лишен его совершенно. Да и взяться ему неоткуда. Первая задача этого предисловия — убедить читателя, что осознанный выбор языка не является заслугой. Распространено представление, будто я вынужден был выбирать между двумя неродными для меня языками — французским и английским. Это представление ошибочно. Я вижу его истоки в статье, написанной сэром Хью Клиффордом и опуб л икованной в 1898-м году минувшего века. Немногим ранее сэр Клиффорд нанес мне визит. Он был если не первым, то вторым моим другом, обретенным благодаря работе (вторым 18 ДЖОЗЕФ КОНРАД • был мистер Каннингем-Грэм , которого, что характерно, покорил мой рассказ «Форпост прогресса»). Эти дружеские отношения, выстоявшие до сего дня, я отношу к самым драгоценным своим достояниям. Мистер Хью Клиффорд (в то время он еще не был удостоен рыцарства) только что опубликовал первый том своих малайских записок. Я был искренне рад его видеть и бесконечно благодарен за теплые отзывы о моих первых книгах и нескольких ранних рассказах, действие которых происходило на Малайском архипелаге. Я помню, что после всех добрых слов, от которых я должен был покраснеть до корней волос, произнесенных им с возмутительной сдержанностью, он с непреклонной и в то же время доброжелательной настойчивостью человека, привыкшего говорить нелицеприятную правду даже восточным властителям (для их же, конечно, пользы), заметил, что я не имею ни малейшего представления о малайцах. Я и сам прекрасно это понимал. Я никогда не претендовал на это знание, и взволнованно парировал (и по сей день я поражаюсь своей наглости): «Конечно, я ничего не знаю о малайцах. Если бы я знал о них хоть сотую долю того, что знаете вы и Франк Светтенхам, от моих книг было бы не оторваться». Он некоторое время доброжелательно, но строго смотрел на меня, пока мы не расхохотались. В ту памятную для меня встречу двадцатилетней давности мы успели поговорить о многом; среди прочего — о характерных особенностях разных языков, и именно в тот день у моего друга сложилось представление, что я сделал осознанный выбор между французским и английским. Позже, когда дружеские чувства (совсем не пустой для него звук) сподвигли его написать заметку о Джозефе Кон р аде в «Норт Американ Ревью», он поделился этим представлением с публикой. Ответственность за недоразумение, а это было не что иное, безусловно лежит на мне. Должно быть, в ходе дружеской и доверительной беседы, когда собеседники не слишком ••••• Британский писатель-социалист, автор критикующей империализм к ниги «Чертовы нигеры». 19 Личное дело ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА Личное дело I Книги пишутся в разных местах. Вдохновение может посетить и моряка, когда он сидит в своей каюте на пришвартованном посреди города и скованном замерзшей рекой кораб л е. И коль скоро святым полагается милостиво взирать на своих смиренных почитателей, я тешу себя приятной иллюзией, что тень старика Флобера — который мнил себя (среди прочего) еще и потомком викингов — могла из любопытства зависнуть и над палубой двухтысячетонного парохода «Адуа», застигнутого суровой зимой у набережных Руана, на борту которого были написаны первые строки десятой главы «Причуды Олмейера». Я говорю «из любопытства» — ведь разве не был этот добрый великан с огромными усами и громоподобным голосом последним романтиком Нормандии? Не был ли он, со своей отрешенной, почти аскетичной преданностью искусству, своего рода отшельником, святым от литературы? «„Зашло, наконец“, — сказала Нина матери, указывая на холмы, за которые только что закатилось солнце…» Помню, как я выводил эти слова мечтательной дочери Олмейера по серой бумаге тетради, лежавшей на заправленной одеялом к ойке. Речь шла о закате на одном из островов Малайского архипелага, и слова эти возникали в моей голове миражами лесов, рек и морей, оставшихся вдали от торгового, но не лишенного романтики города в северном полушарии. Но в этот момент атмосферу видений и слов в один миг развеял третий помощник — веселый и непосредственный юноша, который, войдя и хлопнув дверью, воскликнул: «Эк у вас тут тепло — чудесно!» Было и вправду тепло. Я включил паровой обогреватель, 25 ЛИЧНОЕ ДЕЛО предварительно поставив жестянку под текущий кран — ведь вода, в отличие от пара, течь всегда найдет. Не знаю, чем мой юный друг занимался на палубе все утро, но лишь от того, как энергично он растирал покрасневшие руки, уже становилось зябко. Это был единственный известный мне игрок на банджо, а тот факт, что он был младшим сыном полковника в отставке, неисповедимыми путями ассоциаций наводил меня на мысль, что в своем стихотворении • Киплинг описал именно его. Когда он не играл на банджо, он любовался им. Вот и сейчас он приступил к тщательному осмотру и, после продолжительного созерцания струн под моим безмолвным наблюдением, беззаботно спросил: «А что это вы тут все время строчите, если не секрет?» Вопрос был закономерный, но я не ответил, а просто перевернул блокнот в бессознательном порыве скрытности: я не мог признаться, что он спугнул тонко проработанный психологический образ Нины Олмейер, прервал ее речь в самом начале десятой главы и ответ ее мудрой матери, который должен был прозвучать в зловещих сумерках надвигающейся тропической ночи. Я не мог сказать ему, что Нина просто сказала: «Зашло, наконец». Он бы очень удивился и, может быть, даже выронил свое драгоценное банджо. Как не мог сказать и о том, что, пока я пишу эти строки, выражающие нетерпение юности, зацикленной на собственных желаниях, солнце моих морских странствий тоже стремится к закату. Я и сам того не знал, а ему, конечно же, было все равно. Впрочем, этот замечательный юноша относился ко мне с куда большим участием, нежели предполагало наше взаимоположение в служебной иерархии. Он опустил нежный взгляд на банджо, а я стал смотреть в иллюминатор. Круглое оконце обрамляло медной каймой часть пристани, с шеренгой бочонков, выстроенных на мерзлой земле, и задней тягой огромной повозки. Красноносый возчик в сорочке и шерстяном ночном колпаке прислонился к колесу. Таможенный сторож праздно прогуливался в подпоясанной шинели, как будто подавленный вынужденным пребыванием ••••• Имеется в виду стихотворение Р. Киплинга «Песня банджо». 26 ДЖОЗЕФ КОНРАД Возвращение Поезд из Сити, мчащийся по кольцевой линии, стремительно вырвался из черной дыры тоннеля и с разноголосым скрежетом остановился в грязноватых сумерках на одной из станций Уэст-Энда. Череда дверей распахнулась, и на платформу спешно сошли пассажиры благообразного вида: все в цилиндрах, темных пальто и безупречно вычищенных ботинках; руки в перчатках сжимали тонкие зонтики и наспех сложенные вечерние газеты, напоминавшие скомканное грязное тряпье — зеленоватое, розоватое, выцветшее. Алван Хёрви с тлеющей сигарой в зубах сошел вместе со всеми. Неопрятная маленькая женщина в полинявшем черном платье, увешанная свертками, отчаянно бежала по платформе, в последнюю секунду вскочила в вагон третьего класса, и поезд тронулся. Отрывисто и враждебно, как выстрелы, хлопали вагонные двери. Порыв ледяного ветра, смешавшись с едким запахом дыма, пронесся по платформе, и дряхлый старик, закутанный по уши в шерстяной шарф, резко остановился посреди движущейся толпы и люто закашлялся, навалившись на палку. Никто на него даже не взглянул. Алван Хёрви прошел через турникет. Вдоль голых стен, по грязной лестнице проворно взбирались люди; со спины они все были похожи — как если бы носили форму; равнодушные лица различались, но некое сходство все же угадывалось, как между братьями, которые из осторожности, гордости, неприязни или предусмотрительности решили игнорировать друг друга; и бегающий или застывший взгляд их карих, черных, серых и синих глаз, уставившихся в пыльные ступени, выражал 144 ДЖОЗЕФ КОНРАД одно и то же: сосредоточенность и пустоту, удовлетворенность и беспечность. На выходе они рассеивались в разных направлениях, спешно отдаляясь друг от друга с таким видом, словно бежали от чего-то компрометирующего: близости или откровенности, подозрений или тайн; бежали, как от правды или чумы. Алван Хёрви на мгновение замешкался, стоя один в дверном проеме, но все-таки решил отправиться домой. Он шагал твердо. Морось оседала, подобно серебряной пыли, на одеждах, на усах; увлажняла лица, лакировала брусчатку, чернила стены, капала с зонтов. И он шел сквозь дождь с небрежной безмятежностью, со спокойной легкостью человека успешного и высокомерного, очень уверенного в себе — человека, у которого и денег, и друзей в избытке. Он был высок, строен, хорош собой и здоров; под обыденной утонченностью его бледного ясного лица проглядывала властная жестокость, воспитываемая свершениями, которые не требовали большого труда, и успехами в состязаниях или в искусстве делать деньги; умением управляться с животными и бедняками. не стал заходить в клуб и потому возвращался из Сити раньше обычного. Алван считал себя человеком умным, образованным, со связями и положением. А как иначе? Однако ж и ум, и образование, и связи его строго соответствовали тому кругу, в котором он вел дела и проводил свободное время. Пять лет назад он женился. В ту пору все его знакомые говорили, что он влюбился по-настоящему; он и сам в это верил, ведь это так естественно, что всякий мужчина однажды влюбляется — и только вдовцу не возбраняется полюбить еще раз. Это была высокая, белокурая, цветущего вида девушка, и, по его мнению, она была умна, образована, со связями и положением. В родительском доме ей было невыносимо скучно, словно в запертом чулане; ее индивидуальности — к которой она относилась со всей серьезностью — негде было разгуляться. У нее был широкий, как у гренадера, шаг, она была сильной и прямой, как обелиск; красивое лицо, высокий лоб, ясные глаза и ни единой собственной мысли в голове. Алван спешно 145 РАССК А ЗЫ ВОЗВРАЩЕНИЕ Анархист История безысходности В тот год два лучших месяца сухого сезона я провел в одном из скотоводческих хозяйств, точнее на главной ферме знаменитой компании по производству мясных концентратов. B. O. S. Bos. Эти три волшебные буквы вы видели на рекламных страницах журналов и газет, в витринах продуктовых лавок и в календарях на следующий год, что приходят с почтой в ноябре. Компания B. O. S. распространяет рекламные буклеты на нескольких языках, выдержанные в слащаво-восторженном стиле и содержащие статистику убоя скота, от которой и живодеру стало бы дурно. «Высокое искусство» иллюстрирования этой «литературы» в ярких, радужных красках представляет нам огромного разъяренного быка. Чернобокий попирает копытами желтую змею, извивающуюся в изумрудно-зеленой траве на фоне кобальтово-синего неба. Такая вот суровая аллегория. Змея здесь символизирует болезни и недуги, а может, просто голод, муки которого знакомы большинству человечества. Всякий знает и компанию B. O. S., Ltd., и ее неподражаемую продукцию: Vinoвos, Jellybos и, наконец, уникальную новинку — Tribos. Это не просто очень насыщенный, но и наполовину переваренный концентрат. Так, по всей видимости, компания проявляет свою любовь к ближнему — похожим образом папа и мама пингвины заботятся о своих голодных птенцах. Столице нужны рабочие места — это факт. И я не имею ничего против компании как таковой. Однако именно сопереживание ближнему заставляет меня сожалеть о нечистоплотности 201 РАССК А ЗЫ АНАРХИСТ методов, к которым прибегает современная реклама. И пусть для кого-то реклама — это возможность продемонстрировать свою предприимчивость, изобретательность, дерзость и хитроумие, для меня это лишь доказательство повсеместного распространения той формы умственного расстройства, что называется легковерие. В разных частях цивилизованного и нецивилизованного мира мне приходилось употреблять продукцию B. O. S., с большей или меньшей пользой для здоровья, но всегда без особого удовольствия. Если залить концентрат кипятком и обильно поперчить, то получается почти съедобно. Но вот их реклама всегда вставала у меня поперек горла. Наверно, они просто недостаточно ее приправили. Если мне не изменяет память, покупателям еще не обещают ни вечной молодости, ни чудесного воскрешения из мертвых. И откуда такая сдержанность? Впрочем, даже на подобные заманчивые предложения я бы вряд ли купился. Будучи простым смертным, я, конечно, подвержен всевозможным формам умственного расстройства, но только не самой распространенной. Я не легковерен. Я понимаю, что это серьезное заявление. И оно стоило мне определенных усилий, принимая во внимание изложенную ниже историю. Я проверил факты, насколько это было возможно. Я поднял архивы французских газет, я расспросил офицера — начальника охраны на Иль-Рояль, когда в ходе моих странствий достиг Кайенны. Полагаю, что в общем и целом эта история достоверна. Ну кто станет сочинять о себе такое? История совсем не героическая, похвастаться тут нечем. Нет в ней и комических ситуаций, способных потешить извращенное тщеславие. Это рассказ о механике парового катера, принадлежащего скотоводческому хозяйству Мараньон компании B. O. S., Ltd. Хозяйство занимает целый остров величиной с небольшую провинцию в дельте великой южноамериканской реки. Места дикие и не очень красивые, но трава на здешних равнинах отличается, по-видимому, особой питательностью и ароматом. Остров то и дело оглашают мычанием бесчисленные стада — низкие, тревожные звуки разносятся под открытым небом как 202 ДЖОЗЕФ КОНРАД Осведомитель История ироническая Мистер Икс приехал ознакомиться с моей коллекцией китайской бронзы и фарфора. О его визите я узнал заблаговременно из письма своего давнего парижского приятеля. Приятель мой тоже коллекционер. Но собирает он не фарфор с бронзой, не картины или медали и не марки — то, что могло бы с выгодой уйти с молотка, его не интересует. Наверное, он бы искренне удивился, если б его представили коллекционером. Тем не менее по природе своей он именно что собиратель. И собирает он знакомства. Дело это деликатное. Он вкладывает в него всю страсть, целеустремленность и терпение истинного собирателя раритетов. В его коллекции нет королевских особ — видимо, он считает их недостаточно редкими и стоящими внимания. Но, за этим исключением, он встречался и общался с каждым, кто по той или иной причине представлял интерес. Он их наблюдает, выслушивает, пальпирует, обмеряет и помещает воспоминания о них в галереи своей памяти. Он оплел сетями всю Европу и неустанно путешествует, пополняя свою коллекцию незаурядных личных знакомств. Так как он богат, имеет связи и свободен от предубеждений, его довольно обширная коллекция включает объекты (или лучше выразиться «субъекты»?), ценность которых недоступна пониманию большинства, поскольку всенародной известностью они не пользуются. Такими экземплярами мой друг, разумеется, гордится больше всего. О мистере Икс он писал: «Это величайший бунтарь (révolté) нашего времени. Он известен как писатель-революционер, чья беспощадная ирония разоблачает прогнившую 223 РАССК А ЗЫ ОСВЕДОМИТЕЛЬ сущность самых уважаемых государственных институций. Он умудрился снять скальп с каждой сановной головы и испепелить на костре своего остроумия всякое общепринятое мнение и все привычные нормы буржуазной морали. Кто не помнит его пламенных революционных памфлетов? Багровыми тучами оводов внезапно налетали они, способные обескровить любую державу континентальной Европы. Этот радикальный писатель был еще и активным вдохновителем тайных сообществ, серым кардиналом, который стоял за самыми отчаянными акциями: ожидаемыми и внезапными, состоявшимися и разоблаченными. И мало кто мог бы его в этом заподозрить. Вот почему ветеран многих подпольных кампаний и по сей день среди нас: отошедший от дел, он живет под защитой репутации самого непримиримого публициста за всю историю». Так отрекомендовал мистера Икс мой друг и, прибавив, что тот — глубокий ценитель бронзы и фарфора, попросил показать ему мою коллекцию. Икс появился ровно в назначенный час. Мои сокровища выставлены в трех просторных комнатах без ковров и занавесок. В комнатах нет другой мебели, кроме этажерок и стеклянных шкафов, содержимое которых обеспечит безбедное будущее моим наследникам. Я не позволяю зажигать здесь огонь, опасаясь возгорания. Помещения отделены от дома огнеупорной дверью. Стоял лютый холод. Мы остались в пальто и шляпах. Внимательный взгляд, небольшие, широко посаженные глаза, продолговатое лицо и римский нос — таков был мистер Икс. Часто переступая своими миниатюрными ножками, он со знанием дела осматривал мою коллекцию. А я со знанием дела смотрел на него. Снежно-белые усы и эспаньолка делали смуглый цвет его кожи темнее. В меховом пальто и блестящем цилиндре этот страшный человек смотрелся франтом. Полагаю, он принадлежал к благородной фамилии и, если бы захотел, мог величать себя Виконтом Икс де ла Зет. Ни о чем, кроме бронзы и фарфора, мы не говорили. Он был мне крайне признателен. Расстались мы по-дружески. 224 ДЖОЗЕФ КОНРАД Граф Патетическая история • . Vedi Napoli e poi mori Впервые мы заговорили в Национальном археологическом музее Неаполя, в зале на первом этаже, где представлена выдающаяся коллекция бронзы из Геркуланума и Помпеев. Утонченное совершенство этого наследия античности дошло до наших дней благодаря смертельной ярости вулкана. Он первым обратился ко мне у знаменитого «Отдыхающего Гермеса», которого мы рассматривали, стоя бок о бок. Ничего глубокомысленного, просто несколько точных комментариев по поводу этой потрясающей скульптуры. Его вкус был скорее природным, чем приобретенным. Безусловно, ему довелось видеть множество произведений искусства и научиться ценить их изящество. Однако его речь не выдавала в нем ни дилетанта, ни знатока. Ненавистное племя. Он говорил как образованный светский человек, непринужденно, как истинный джентльмен. Мы столкнулись друг с другом через несколько дней. Нет ведь ничего необычного, что мы остановились в одной гостинице. Я не раз замечал его в холле отеля. Судя по всему, он был давним и ценным клиентом. Сердечность и почтительность чувствовались в поклоне управляющего отеля и принимались с привычной вежливостью. Для служащих он был «Граф». З абытый зонтик от солнца, по-моему желтого шелка с белой оторочкой, был обнаружен официантами у входа в обеденный зал. В возникшей неразберихе наш метрдотель в сюртуке с золотым позументом опознал его, и я слышал, как он отправил ••••• Увидеть Неаполь и умереть (итал.). 248 ДЖОЗЕФ КОНРАД одного из посыльных, чтобы вернуть его — «Графу». Возможно, он был единственным проживавшим там графом или же удостоился этого звания главным образом за свою проверенную временем приверженность отелю. После нашего общения в музее (в галерее мрамора, где он, между прочим, без восторга отзывался о бюстах и статуях римских императоров: их лица были слишком резкими и энергичными, по его мнению) мы перекинулись несколькими словами утром, в отеле. Поэтому я не думал показаться назойливым, когда вечером того же дня, обнаружив, что обеденный зал переполнен, я спросил разрешения занять место за его столиком. Судя по спокойной учтивости, с которой он согласился, он тоже так не думал. Он очень мило мне улыбнулся. Граф ужинал в вечернем жилете, «смокинге» (как он называл его) и при бабочке. Гардероб отличался великолепным покроем, слегка поношен — такой, как и должен быть. Утром ли, вечером, он всегда был подобающе одет. Не сомневаюсь, все его существование было соответствующим — хорошо упорядоченное и привычное, не нарушаемое внезапными событиями. Седые волосы, причесанные назад над высоким лбом, придавали ему облик идеалиста, человека с богатым воображением. Кустистые, но аккуратно подстриженные седоватые усы были приятно золотистыми в середине. Легкий запах очень хорошего одеколона и отличных сигар (аромат которых довольно удивительно было встретить в Италии) доносились до меня через стол. Если что-то и выдавало его возраст, так это глаза. Немного уставшие, с морщинистыми веками. Ему должно было быть около шестидесяти или немногим более. Граф оказался довольно общителен. Я бы не решился назвать его болтливым, но общительным — определенно. Он рассказал, что много путешествовал, и, перебрав различные климатические зоны, среди которых были и Опатия, и Ривьера, и много других мест, он понял, что больше всего ему подходит климат Неаполитанского залива. Древние римляне, говорил Граф, отлично разбирались в красивой жизни и не зря строили свои виллы на берегах Байи, Вико, на острове Капри. Они перебирались на это побережье ради здорового климата, 249 РАССК А ЗЫ ГРАФ Компаньон — Чушь собачья! Тут в Вестпорте лодочники эту байку который год курортникам травят. Нужно же как-то развлекать остолопов, что катаются на лодках за шиллинг с носа и задают дурацкие вопросы. Нет, ну надо такую глупость придумать — на лодке вдоль берега таскаться!.. Знай себе толкут воду в ступе. Понять не могу, зачем им это нужно! Их там даже не укачивает. Рядом стояла забытая кружка пива. Сидели мы в небольшой респектабельной сигарной небольшой респектабельной гостиницы, а засидеться с ним допоздна меня заставила любовь к случайным знакомствам. Широкие, изборожденные морщинами бритые щеки; остриженный по линейке клок седых волос на подбородке — шевелясь при разговоре, он придавал словам еще больше весомости. Неизменно нахлобученная широкополая шляпа черного фетра выражала его презрение ко всему человечеству с его ханжеством и суетой. Он походил на старого искателя приключений, остепенившегося после многочисленных передряг в самых мрачных уголках земли; однако у меня были все основания полагать, что он никогда не покидал пределов Англии. Из случайного разговора я сделал вывод, что в прошлом он был как-то связан с судоходством — точнее, с кораблями в порту. Это был незаурядный персонаж, что сразу привлекло мое внимание. Но дать ему четкую характеристику было не так-то просто, и ближе к концу недели я бросил эту затею, наделив его размытым определением «вальяжный старый грубиян». Как-то дождливым днем, томимый беспросветной скукой, я зашел в сигарную. Он сидел там совершенно неподвижно, 265 РАССК А ЗЫ КОМПАНЬОН словно уличный факир. Это производило сильное впечатление. Я стал представлять себе, каким могло быть окружение такого человека, его личные связи, взгляды, нравственные принципы, его друзья и даже его жена — его, так сказать, среда, когда, к моему удивлению, он заговорил глубоким, глухим голосом. Должен сказать, что с тех пор, как он прослышал, что я пишу рассказы, мое появление к завтраку отзывалось в нем невнятным ворчанием. Обычно он молчал, а немногие рубленые фразы его звучали грубовато. Я не сразу понял, что он желает поговорить о сочинительстве, что его интересовало, откуда берутся сюжеты для газет и журналов. Ну что такому скажешь? Но я умирал от скуки, погода на улице установилась несносная, и я решил проявить любезность. — Выходит, ты сам придумываешь эти рассказы. Как они вообще тебе в голову приходят? — пророкотал он. Я пояснил, что почти у каждого рассказа есть некая зацепка. — Какая еще зацепка? — Ну, например, — продолжил я, — я решил посмотреть на скалы и нанял лодку. Мой лодочник поведал мне о крушении, которое произошло в том месте около двадцати лет назад. За это вполне можно зацепиться и использовать для описательной части рассказа под названием, скажем, «В проливе». Тут-то он и набросился на лодочников и курортников, внимающих их россказням. Не изменившись в лице, он выдал громогласное «Брехня!» — казалось, звук идет откуда-то из глубин его груди — и продолжил бурчать хрипло и отрывисто. — Пялятся на эти дурацкие камни, кивают своими дурьими бо́шками (это он, вероятно, о туристах). Что они вообще себе думают? Человек — он что, раздутый бумажный пакет, что ли? Ударится об камни и лопнет к черту? Чушь собачья… Хороша зацепка! А может, вранье это все?! Нужно представлять себе этого монументального грубияна с черным нимбом широкополой шляпы; и как он прорычал это, словно старый пёс, вскинув голову и уставившись в пустоту. — Может и так! — воскликнул я. — Но даже если и вымысел, все-таки это зацепка, позволяющая увидеть скалы, бурю, 266 ДЖОЗЕФ КОНРАД Всё из-за долларов Глава I Мы бродили вдоль берега — так проводят время скучающие в порту моряки. Когда мы проходили через широкую площадь перед зданием Управления огромного Восточного порта, со стороны торговых домов, выходящих на набережную, появился человек. Он выделялся среди белых холщовых роб: на нем был мундир и брюки светло-серой фланели. Он шел по направлению к пирсу. У меня было время разглядеть его поподробнее. Полный, но не корпулентный. Лицо круглое и гладкое, кожа очень светлая. Когда он подошел ближе, я рассмотрел усики, едва видневшиеся из-за их седины. Для грузного человека у него был довольно выдающийся подбородок. Проходя мимо нас, он кивнул моему приятелю и улыбнулся. За плечами Холлиса — так звали моего приятеля — было множество приключений и странных знакомств в этой части (более или менее) великолепного Востока. «Вот идет хороший человек, — сказал он, — и я не говорю о его уме или профессио нализме. Он просто по-настоящему хороший человек». Я тут же обернулся посмотреть на это чудо. У «по-настоящему хорошего человека» была очень широкая спина. Я увидел, • как он подал знак сампану подплыть поближе, запрыгнул в него * и направился к пароходам, стоящим на якоре недалеко от берега. — Он ведь моряк? — спросил я. — Да. Капитан парохода «Сисси-Глазго», вон того темно- зеленого, что побольше. Он всю жизнь ходит на «Сисси-Глазго», ••••• Распространенная в Юго-Восточной Азии плоскодонная лодка. 297 РАССК А ЗЫ ВСЁ ИЗ-ЗА ДОЛЛАРОВ судно меняется — название остается. Первое было вполовину меньше нынешнего. Мы шутили, что бедняге Дэвидсону оно на размерчик мало. Он и тогда уже был масштабный. Мол, «Сисси» так плотно на нем сидит, что того и гляди он натрет себе плечи и локти. На наши подтрунивания Дэвидсон отвечал спокойной улыбкой. И не мудрено: на этой посудине он делал приличные деньги. Она принадлежала пузатому китайцу, похожему на мандарина из детской книжки, — в очочках, с обвисшими усами и достоинством настоящего жителя Поднебесной. Лучшее в работодателях-китайцах — это их врожденное благородство. Однажды убедившись в вашей честности, они готовы облечь вас безграничным доверием. Вы уже просто не можете их подвести. А человека они распознают сразу. Китаец Дэвидсона, основываясь на известной только ему теории, первым понял, чего стоит его капитан. Однажды в своей конторе в присутствии нескольких белых он заявил: «Капитан Дэвидсон — хороший человек». И все. С тех пор кто кому служит — Дэвидсон китайцу, или китаец Дэвидсону, — было уже не различить. А незадолго до смерти китаец заказал в Глазго новую «Сисси». Для Дэвидсона. Мы зашли в тень Управления и облокотились на парапет причала. — И все только чтобы утешить бедного Дэвидсона, — продолжал Холлис. — Можете ли вы представить более трогательный и простодушный сюжет: старый мандарин, который тратит несколько тысяч фунтов на утешение своего белого друга? И тем не менее — так и было. Сыновья старого китайца уна следовали судно и Дэвидсона в придачу. Он так им и командует и с его жалованием и торговыми привилегиями зарабатывает очень хорошо. Все идет по-прежнему, Дэвидсон даже улыбается, вы видели? Разве только улыбка не та, что раньше. — Скажите, Холлис, — спросил я, — что же в нем такого хорошего? — Есть люди, которые рождаются хорошими, как другие рождаются остроумными. Это у него в крови. Нет на свете души более бесхитростной, тонкой, в такой, э-э-э, просторной оболочке. Как мы смеялись над его щепетильностью! В общем, есть 298 ДЖОЗЕФ КОНРАД Князь Роман «Семьдесят лет — вероятно, слишком большой срок, чтобы события того времени пришлись к слову в обычной беседе. Но 1831 год вошел в нашу историю как один из тех роковых рубежей, когда под бездеятельный ропот и велеречивые причитания всего мира мы в который раз пробурчали „горе побежденным“ и принялись скорбно подсчитывать потери. Впрочем, счет нам никогда не давался, ни в радости, ни в печали. Этот урок мы так и не усвоили, к вящему негодованию врагов, окрестивших нас неисправимыми…» Говорил поляк, то есть человек, принадлежавший к нации не столько живой, сколько выживающей, к народу, который продолжает мыслить, дышать, говорить, надеяться и страдать даже погребенный под спудом трех империй за оградой из миллионов штыков. Речь шла об аристократии. Каким образом разговор коснулся столь сомнительной в наши дни темы? С тех пор прошли годы, и воспоминания мои поблекли. Но я помню, что мы не рассматривали аристократию в практическом смысле, как часть социального состава. Скорее всего, на эту тему нас вывел разговор о таком неоднозначном явлении, как патриотизм, — чувстве, в котором наши утонченные гуманисты видят лишь пережиток варварства. Однако же ни великий флорентийский живописец, в смертный час вспоминающий свой город, ни Святой Франциск, последним дыханием благословляющий Ассизи, не были варварами. Чтобы понять патриотизм и оценить его по достоинству, нужна определенная широта души — или же искренность, несовместимая с вульгарной изощренностью современной мысли — мысли, которая не 333 РАССК А ЗЫ КНЯЗЬ РОМАН приемлет возвышенной простоты чувств, проистекающих из самой природы вещей и людей. Мы говорили о самых благородных, о великих фамилиях Европы; не о тех, кто обнищал, осовременился или опростился, но о том исключительном и своеобразном классе, представители которого действуют и ведут себя без всякой оглядки на успех, выгоду и даже репутацию. Мы рассудили, что лишенные неоспоримого права лидерства аристократы с их богатствами, широкими связями, простирающимися далеко за пределы одной страны, высоким статусом, в котором куда больше риска, чем преимуществ, оказались в сложном положении во времена политических смут и народных волнений. Рожденные повелевать и утратившие эту роль, составлявшую саму суть аристократии, теперь они только и могут, что держаться в стороне от великих проявлений народных страстей. К такому выводу мы пришли, когда речь зашла о 1831 годе и были упомянуты дела давно минувших лет. Рассказчик продолжил: «Это было так давно, что я, конечно, не мог быть знаком с князем Романом лично. Временами я уже чувствую себя старцем, но всё же не настолько древним. На самом деле, когда князь Роман женился, мой отец только появился на свет. Дело было в 1828 году. Девятнадцатый век был молод, а князь и того моложе, хотя насколько именно, мне неизвестно. В любом случае это был ранний брак и во всех отношениях идеальный союз. Невеста была молода и красива; сирота, но при этом — наследница знатного имени и огромного состояния. Князь, в то время гвардейский офицер, выделявшийся среди сослуживцев некоторой задумчивостью и сдержанностью, был сражен наповал ее красотой и обаянием, серьезностью мыслей и глубиной чувств. Он был немногословен, но его взгляды, поведение, все его естество выражали абсолютную преданность даме сердца, преданность, на которую она отвечала взаимностью, в свойственной ей откровенной и обворожительной манере. Пламя этой чистой молодой страсти, казалось, будет гореть вечно. И на несколько месяцев оно даже озарило чопорную, циничную атмосферу высшего петербургского света. 334 ДЖОЗЕФ КОНРАД Сказка Сумеречный свет медленно угасал за единственным окном, и бесцветное свечение его огромного квадрата резко очерчивалось сгущающейся полутьмой комнаты. Комната была длинной. Ночь неудержимым потоком устремлялась в ее глубину, туда, где взволнованный мужской шепот то прерывался, то с жаром звучал вновь, как буд- то разбиваясь о еле слышные, бесконечной грусти исполненные ответы. И вот ответа не последовало. Тогда он медленно поднялся с колен над едва различимой широкой тахтой, на которой с трудом угадывался силуэт полулежащей женщины, и встав, вытянулся почти до потолка. Темнота полностью поглощала его фигуру, и выделялся только белый воротничок, да тускло поблескивали медные пуговицы на мундире. На мгновение он замер над ней — таинственный и мужественный в своей неподвижности, потом опустился на стоящий неподалеку стул. Он мог разглядеть лишь размытые очертания обращенного к нему лица и ее бледные руки, покоящиеся на черном платье. Еще мгновенье назад эти руки отдавались его поцелуям, а теперь, словно после непосильного труда, оставались неподвижны. Он не смел произнести ни звука, пасуя, как всякий мужчина, перед обыденной стороной существования. Как всегда, женщина оказалась смелее. Она первой нарушила тишину — голос ее звучал почти бесстрастно, в то время как сама она содрогалось от противоречивых чувств. «Расскажи мне что-нибудь», — попросила она. 356 ДЖОЗЕФ КОНРАД Полумрак скрыл его удивление и последовавшую улыбку. Разве он не сказал ей только что самые важные на свете слова — и уже не впервые? «Что же мне рассказать тебе?» — спросил он успокаивающим ровным голосом. Он уже чувствовал благодарность за ту решительность в ее тоне, что ослабила напряжение. «Расскажи мне сказку». «Сказку?!» — искренне удивился он. «Да. Почему бы и нет?» Эти слова прозвучали слегка раздраженно, с оттенком сумасбродства обожаемой женщины, прихоть которой сколь непредсказуема, столь и обязательна к исполнению, даже если ставит в тупик. «Почему бы и нет?» — повторил он с легкой насмешкой, как будто она попросила его достать луну. Теперь он даже немного злился на нее за легкость, с которой женщина сбрасывает эмоцию, как роскошное платье. Он услышал, как она немного робко и с какой-то трепещущей интонацией, заставившей его задуматься о полете бабочки, произнесла: «Раньше ты так хорошо рассказывал... рассказывал свои простые истории про... про службу. По крайней мере мне было интересно. До войны… до войны ты делал это просто... просто мастерски». «Правда? — произнес он, невольно помрачнев. — Но сейчас, видишь ли, война», — продолжил он таким неживым, ровным тоном, что она почувствовала, как легкий холод коснулся ее плеч. Но она все же настаивала, ибо на свете нет ничего незыблемее женских капризов. «Сказка может быть и не об этом мире», — пояснила она. «Ты хочешь сказку об ином, о лучшем мире? — деловито поинтересовался он. — Для этого придется вызвать тех, кто уже туда отправился». «Нет. Я не об этом. Я имею в виду другой… не наш мир. В нашей вселенной — а не в раю». «Это уже легче. Но ты забываешь, что у меня всего пять дней отпуска». 357 РАССК А ЗЫ СКАЗКА Он встал. Женщина на тахте поднялась и обвила его шею руками. Глаза ее сверкнули в глубоком мраке комнаты. Ей были знакомы его жажда правды, его отвращение ко лжи, его милосердие. «Бедный мой, бедный…» «Я никогда этого не узнаю», — сурово повторил он, высвободился из объятий, прижал ее руки к своим губам и вышел. 1917 Джозеф Конрад: взгляд из России XXI века Благодарности Сложно переоценить благородный порыв, приведший слушателей мастерской обучаться ремеслу, которое не причислишь к высокооплачиваемым или перспективным. Основным стимулом для большинства слушателей было саморазвитие, тем отраднее успехи тех, кто решил заняться литературным переводом профессионально — полка изданных нашими слушателями переводов ширится с каждым годом. Всем слушателям мастерской я выражаю глубокую и искреннюю признательность. Все ошибки и недочеты, разумеется, идут на мой счет. Идею формата мне подсказал писатель Андрей Аствацатуров, и первый набор прошел в рамках его Литературной мастерской — за что ему большая благодарность. Спасибо пространству «Тайга», которое стало нам домом на долгие четыре года, пока алчность собственников не лишила Петербург этой важной культурной институции. Спасибо коворкингу «Практик», приютившему нас после закрытия «Тайги». Спасибо писателю Леониду Абрамовичу Юзефовичу, который одним из первых прочел «Личное дело» по-русски и поделился своими впечатлениями и ценными замечаниями. Спасибо издательству Ad Marginem за понимание и высокий профессионализм. Спасибо друзьям и родственникам за поддержку. Спасибо Google и Skype за инструменты, которые позволяют участвовать в мастерской слушателям от Хабаровска до Сан-Франциско. 412 Источники текстов: Личное дело / A Personal Record, 1912, Предисловие / Author’s Note, 1920 (для собрания сочинений издательства Doubleday). «Возвращение»: The Return (1898) // Tales of Unrest. 1898. «Анархист»: An Anarchist (1905) // A Set of Six. 1908. «Осведомитель»: The Informer (1906) // A Set of Six. 1908. «Граф»: Il Conde (1908) // A Set of Six. 1908. «Компаньон»: The Partner (1911) // Within the Tides. 1915. «Все из-за долларов»: Because of the Dollars (1914) // Within the Tides. 1915. «Князь Роман»: Prince Roman (1911) // Tales of Hearsay. 1925. «Сказка»: The Tale (1917) // Tales of Hearsay. 1925. 413 Переводчики: Над переводом работало несколько выпусков Мастерской, по- этому, чтобы никого не забыть, а с другой стороны, не мучить читателя списками, все участники проекта указаны ниже в алфавитном порядке. Порядковый номер в скобках указывает, над какими конкретно текстами работал тот или иной участник. 1 Личное дело — Алешина Наталья (1) 2 Возвращение — Басова Анастасия (2, 7, 9) 3 Осведомитель — Белоглазова Елена (6) 4 Анархист — Белоглазова Марина (6) 5 Граф — Бергарт Анастасия (7, 9) 6 Компаньон — Бородина Галина (8) 7 Князь Роман — Бревнов Борис (6) 8 Все из-за долларов — Винокурова Вика (1) 9 Сказка — Волоцкий Арсений (8) Воскресенская Елизавета (1) Гаврилова Анна (1) Гапонова Дарья (2) Гончарова Ольга (2) Гудкова Анна (3, 4) Данилова Екатерина (1) Дельгядо Анна (7, 9) Добкина Елизавета (1) Друнин Александр (1, 3, 4) Духавина Дария (7, 9) Егорова Ирина (6) Елисеева Екатерина (1) 414 Журавлева Мария (1) Покорская Анна (1) Завьялова Анна (6) Подлипаева Кира (1) Зильбербург Мария (1, 2, 6, 7, 9) Полякова Ольга (2) Зорина Марина (2) Попов Илья (3, 4) Иванов Дмитрий (7, 9) Пыч Татьяна (1) Исаева Ксения (1) Резцова Анна (2, 3) Каварнукаева Анна (1) Роговая Юлия (2) Капустин Владимир (2) Розенманн Елена (1) Карташкин Алексей (6) Руднева Елена (3, 4) Киселева Наталья (4) Рыбалко Наталья (2, 3, 4, 7, 9) Климов Иван (6) Рыскина Виктория (1) Козлова Виктория (1) Свалова Ася (1) Колмагорова Татьяна (1) Сверидов Всеволод (8) Кольвашенко Дарья (6) Сергеев Иннокентий (2, 7, 9) Лаппо-Данилевская Ася (8) Сергеева Вероника (1) Лемешева Марина (4) Силова Ксения (1) Лидовская Елена (1) Симановский Евгений (8) Ломова Маша (8) Сорокина Анна (1) Лурье София (1) Струнникова Марианна (7, 9) Макарова Виктория (2) Суслопарова Анастасия (1) Маранджян Карина (1) Таранова Вика (8) Мартыненко Никита (1) Тихомирова Таисия (1, 6) Матвеева Анна (7, 9) Файзахманова Ирина (1) Махлаюк Артур (8) Фельдман Анна (1) Медведева Мария (1) Феоктистова Таня (1) Муртазина Анна (4) Фисун Анна (2) Немалевич Сергей (1) Флягина Виктория (3, 4) Никифоров Иван (8) Хмелева Анна (6) Никифоров Николай (6) Хубиева Наталья (1) Нурдавлятова Инна (1) Шашкова Ксения (1) Османова Кира (1, 2, 3, 4) Шевченко Мария (1) Паго Анна (8) Шиндер Александр (4, 5) Панайотти Дарья (7, 9) Шоломова Мария (1) Панайотти Дмитрий (7, 9) Шошмина Маша (8) Панферова Ирина (2) Якубович Ника (9) Патрухина Аня (8) Перова Елена (1) 415