Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Е В Г Е Н И Й К О С Т И Н РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В СУДЬБАХ РОССИИ ДОСТОЕВСКИЙ против ТОЛСТОГО Cанкт-Петербург АЛЕТЕЙЯ 2019 УДК 82.091 ББК 83.3(2Рос=Рус)1 К 723 Костин Е. А. К 723 Русская литература в судьбах России. Достоевский против Толстого / Е. А. Костин. – СПб.: Алетейя, 2019. – 640 с. ISBN 978-5-907115-95-8 Новая книга известного слависта профессора Евгения Костина посвящена особому месту русской литературы в истории России, а также ключевым фигурам этой литературы – Достоевскому и Толстому. Автор рассматривает подходы писателей к описанию человека и действительности не только как разные типы литературного дискурса, но и как потенциальную возможность разных исторических сценариев для России. «Литературоцентричность» русского культурного сознания, его влияние на психологию, поведение, социальные идеалы громадного количества людей, привели к тому, что выбор между Толстым и Достоевским был одновременно выбором между героями писателей и их «теориями». Первый подход к этой проблематике был осуществлен Е. Костиным в книге «Достоевский против Толстого» (СПб., «Алетейя, 2015), частично вошедшей в настоящее издание. Данная книга дополнена разделами, уточняющими взаимоотношения между писателями, анализируется их влияние на формирование основных ментальных концептов русской культуры. Отдельно рассматривается связь между глубинными структурами русского языка и развитием ментальных и культурных особенностей русской цивилизации. Книга предназначена для широкого круга читателей, не безразличных к судьбам литературы, культуры, истории, самой жизни России. УДК 82.091 ББК 83.3(2Рос=Рус)1 ISBN 978-5-907115-95-8 © © Е. А. Костин, 2019 © © Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019 9 785907 115958 Посвящается моей жене Ирине, сыну Алексею и внуку Никите Предисловие к новому изданию Предисловие к новому изданию книги, первый раз вышедшей почти четыре года назад неизбежно, по крайней мере, по двум причинам. Надо, во-первых, объяснить читателю, почему это произошло, какова, собственно, потребность в появлении этого издания, а во-вторых, что именно в нем исправлено и дополнено. Начнем с самого очевидного. Впервые эта книга появилась в середине 2015 года и оказалась востребованной у читателя. Первый тираж разошелся достаточно быстро, и издательство вынуждено было делать допечатку тиража в 2016 и 2017 годах. По нынешним временам это немало. Но и сегодня в книжном магазине найти «Достоевского против Толстого» весьма затруднительно. У книги была неплохая пресса, появились рецензии и отклики, а встречи с читателями во время презентации книги в Доме А. И. Солженицына (Москва), в Балтийской международной академии (Рига), на международных книжных ярмарках в Латвии (2016) и Франции (2018) говорили о том, что содержание и проблемы, поднятые автором в книге, не оставляют читателей равнодушными, они им интересны. В процессе жизни книги она продолжала незаметно развиваться, и ее автор, читая что-то, казалось бы, совершенно не связанное напрямую с именами Достоевского и Толстого, вдруг понимал, что вот о н о, недостающее звено в прежних рассуждениях, что это необходимо было бы добавить, и жаль, что он не сообразил этого ранее. Каждый автор, если он искренне и выношено порождает тот или иной текст, продолжает развиваться вместе с ним даже тогда, когда кажется, что книга зажила своей отдельной жизнью, и подчас представляется, что некоторые страницы написаны уж точно не тобой, а кем-то 6 Е. А. Костин Достоевский против Толстого другим. Поэтому очень трудно добавить что-либо в книгу, если она сложилась, как известная целостность и приобрела свою биографию. А потом, высказывая не раз обдуманные идеи, ты их высказываешь с известной долей убежденности, которая подчас больше значит для читателя не совсем подготовленного в плане филологическом или историко-культурном. Его влечет (как замеэнергетика высказывания чательно говорил Л. Н.Толстой – «энергия заблуждения»), потом лишь он начинает поддаваться логике автора и принимать его тезисы. Это я говорю не просто так, а исходя из сложившейся переписки с некоторыми особо въедливыми читателями, которые досконально, и не раз, вчитывались в текст книги и задавались вопросами, на которые я сразу и не мог дать ответа. Скорее всего, этот диалог с читателями, близкими до духу коллегами и подтолкнул автора к созданию второго варианта книги, предполагая, что на некоторые вопросы, не задетые в первом издании, можно будет дать ответ во втором. Да и тема исследования – «русская литература в судьбах Рос- сии», преломленная через творческие миры Достоевского и Толстого, по сути, бесконечна и не может ни завершиться с отдельным к ней подходом, ни как-то отпустить человека, с любовью и благодарностью ею занимающегося. Вот это обстоятельство и является основным посылом для второго издания книги, так как сам взгляд на историю России с опорой на главные достижения русской литературы, выглядит весьма продуктивным, он продолжает развиваться и применительно к сегодняшнему дню. Как мы помним, Достоевский страшно (одно из любимых его слов) любил горячую, не определившуюся современность и обращался к ней не только как к источнику своего вдохновения, но и за поисками ответов на вопросы, стоявшие перед Россией десятилетиями, а то и столетиями. Да и граф Л. Н.Толстой был не чужд самого прямого и публицистического отклика на текущую действительность, да так, что местами роман «Воскресение» превращался в памфлет и острую социальную критику общественного устройства, на какую не были способны представители народнического направления в русской литературе, а уж им, казалось, и карты в руки. А уж такие адепты утилитарного подхода к литературе, как Максим Горький (по крайней мере, своего второго Предисловие 7 этапа развития), и вовсе представали в своих текстах (в «Матери», к примеру) недалекими агитаторами социал-демократических идей, не обнаруживающими за «борьбой классов» онтологических противоречий русской жизни, сложившихся на протяжении веков. Подчас возникает искус увидеть за подобной публицистичностью классиков обратный по времени «синдром когда на кажПроханова», исторический поворот и появление нового политического персонажа возникает нечто вроде ответа или, по крайней мере, прогноза на не столь отдаленное будущее. Но это поверхностный подход, хотя и небезосновательный. И сегодня можно усмотреть в текстах какого-нибудь крупицы той самой словесной правды, которая странным рэпера образом соединяет в себе гипертрофированную актуальность и шевеление русского смутного времени, никак не уложившегося и по сию пору в историческом сознании русского общества. И «конь бледный» в своей очевидности скачет в текстах этих мальчишек, которые, сами того не ведая, следуют таким традициям русского слова, от которого захватывает дух и у профессионала. Но Толстой и Достоевский все же «иная, по счастью, статья», как писал один большой русский поэт о другом поэте. Гений, особенно русский гений, тем-то и выделяется на общем мировом фоне привычного ранжира и табелей о рангах, что он, «копая современность», странным, необычным образом поднимает весь плодородный слой предшествующей культуры и начинает видеть под ним чистые и мощные потоки идей и смыслов, которые исподволь питают временные все уровни культуры, вплоть до «сегодня». Толстой и Достоевский живут в общественном сознании даже не своими текстами, которые, к сожалению, отрывочно, кусками, отдельными героями и деталями попадают и закрепляются в сознании нового поколения читателей, но своими и метаидеями метасмыслами, которые превратились в очередной слой русских архетипов. Очевидна теперь и историко-культурная парадигма формирования этих больших идей в русской традиции, – начиная и вслед за глобальными смыслами Пушкина в процессе русской жизни в класархетипирования позапрошлого столетия (от Лермонтова до Блока), продолжая эту работу в новой классике XX века, которая, прежде всего в текстах Шолохова, Платонова, Булгакова, Твардовского, во всей великой русской 8 Е. А. Костин Достоевский против Толстого поэзии той эпохи, определила новые, неразложимые на частности, смыслы и содержание. Осознание самого процесса формирования этих метаидей, их влияния на содержание русской жизни XIX и XX столетия, кристаллизация под их воздействием психологии, вплоть до психопатологии, русского характера, в том числе и на грани его разрушения; интеллектуальных и духовных возможностей русского человека эпохи глобальных потрясений и исторических катастроф; соединение всего этого с основными ценностями бытия в русском же смысле, когда жизнь дается и понимается именно как бытие или даже житие, но ни в коем случае как быт, обыденность; постоянная историческая потребность свое бытие положить на алтарь отечества с некоторой уже набившей оскомину привычкой – раз в одно-два поколения как минимум, так что привычка к самопожертвованию и растворению в каких-то иных более глобальных сущностях становится также онтологической привычкой. Вот на какие вопросы требуется ответов от Толстого с Достоевским, да и от всей русской литературы. *** Конечно, и это очевидно для всякого непредвзятого наблюдателя, что Россия и, соответственно, все, что она в себя включает – историю, культуру, людей, цели своего развития, идеалы, религию и другие формы духовной жизни, развивается неравномерно, каким-то периодами, громадными прыжками вперед, после которых, как правило, наступает замедление, почти остановка, летаргический сон. Петр Великий, XIX век в культуре, Революция, попытка создания новой империи в мировом смысле, Победа в Отечественной войне, покорение космоса – вот, вероятно, главные этапы этого развития. Природа этой неравномерности не совсем понятна, ее с трудом можно объяснить рациональными причинами. Любопытно здесь сослаться на размышления великого русского композитора Г. В. Свиридова, который, думая о сочинении на стихи А. Блока, посвященном России, писал: «Название сочинения Мистерия. Смысл его должен нести в себе мистериальное, таинственное начало. Само название Россия не должно Предисловие 9 иметь в себе ничего определенного, ясного, декларированного. Это не географическое понятие, не государство, не что-либо другое конкретное, что я бы мог назвать каким-либо словом или как-либо точно сформулировать. Но внутри меня это живет, и я знаю, что-то, чего я не могу назвать – оно существует» . 1 Поразительно, как стиль рассуждений Г.Свиридова совпадает с тем, что обозначалось нами ранее, в том числе и в первом издании книги «Достоевский против Толстого», с тем, как метафизика русской художественной речи, где безличность высказывания, неопределенность умозаключения не то что не отменяют, а, напротив, усиливают внутреннюю, логически не проясненную природу некой свяистины, с сущностью такого явления, как Россия. Но вышеотмеченная спорадичность развития истории и культуры России (что нас интересует в первую очередь), обладает подчас четко выраженными периодами кристаллизации духовной деятельности, причем, количество участников ее – чрезмерно, избыточно, превышает, если можно так выразиться, потребности национальной культуры на конкретном этапе развития. Так и кажется, что эта духовная деятельность подозревает, что следующего этапа у нее не будет, а будет кризис, финал, катастрофа, и поэтому необходимо высказаться как можно полнее и до конца. И не важно при этом соответствие каких-либо идей или соображений тому пониманию, – было ли это уже кем-то освоено и запечатлено, не слишком ли далеко и, по сути, модернистски мыслит себя автор (фантастический реализм Достоевского) и т.д. и т.п., (а примеры можно множить),  – ничто в этом случае не является важным с точки зрениия закономерностей стиля, формы, правил чистописания, при наличии вот этой смутно ощущаемой потребности деятелей русской культуры сказать что-то такое, что еще не было сказано раньше. Да, такой модус существования не может не раздражать рационально выстроенную культуру, не может ею приветствоваться, но открытия, совершаемые в такой парадигме, столь привлекательны, результаты столь соблазнительны, что и Запад аристотелианский начинает с раздражением вначале, а впоследствии и с удовольствием . Георгий Свиридов. Музыка как судьба. Изд. 2-е. М., 2017. С.180 1 От автора Русская цивилизация в XXI веке в очередной раз оказалась на переломном этапе своего развития. Опять вызовы, тревоги, конфликты, которые угрожают самым основам этой цивилизации, ценностям, в ней сформированным, и, самое существенное, – самому субъекту этой цивилизации, русскому человеку. Заметим при этом, что обладателем русского цивилизационного сознания и самосознания может быть человек любой национальности, если он развился и состоялся как часть этой культуры, как носитель ее основных ценностей. В этом, между прочим, одна из главных ее особенностей, позволяющая легко включать в свой состав людей иной этнической принадлежности, осваивать их менталитеты, себе и обогащать культурный код самой присваивать цивилизации. Если опираться на историческую традицию, то такого рода переломный этап должен завершиться кризисом и послекризисным обновлением, поднимающим цивилизацию на новый уровень. Название этой работы «Достоевский против Толстого» настраивает читателя на особый лад. Становится ясно, что разговор пойдет о двух величайших гениях русской литературы и, в принципе, всей русской культуры. По сути речь должна идти о самом главном, сущностном (онтологическом) для культуры. Воздействие этих писателей на весь ход именно что истории России, начиная с середины XIX века, столь велико, что и подход к ним не может быть обыкновенным, стандартно-привычным. Что легло в основу, стало предпосылками их явлеНа что они сами в дальнейшем влияли? Как понять ими ния? смыслы, созданные? Как отнестись к тем учениям и пророчествам, какие они высказывали в своих сочинениях? Живо ли все это и сегодня, необходимо ли это современному человеку? Все эти вопросы требуют обращения к более широкому кругу аспектов русской культуры, чем специ фическое исследование только и исключительно самой литературы. 15 От автора В работе речь будет идти не только о специальных вопросах развития литературы, ее истории, о самых известных ее творцах, но автор книги постарается затронуть те особенности мира русской литературы, которые описывается не столько в специальных терминах эстетики и литературоведения, а сколько в словах и суждениях, которые постараются дать ответ на вопрос, почему мы, русские люди, любим так свою литературу? Почему отношения с нею, с ее героями является для большинства читающей русской публики много большим событием, чем просто чтение, чем литературное образование? Конечно, отвечая на эти вопросы, автору придется обращаться и к истории русской литературы, анализировать произведения различных авторов – от древности до современности, но главным все же будет поиск ответа на вопросы, что для нас русская литература? Какова ее душа? Что за правду она создает и несет в себе, без которой всем нам так трудно обходиться? Почему русские писатели стали для нас, носителей этой культуры, несравненно более значительным явлением, чем в других культурах и литературах, применительно к их гениям? И, вероятно, Толстой и Достоевский являются главными помощниками в поисках ответов на эти вопросы. Понятно, что для англичанина Шекспир, для испанца Сервантес, для француза Мольер, для немца Гете – это предмет поклонения и уважения, но те отношения, какие складываются между русскими писателями и русскими читателями являются совсем другими, более теплыми, почти что Понять, почему это происходит, родственными. стремились многие известные русские мыслители, и нам также придется дать объяснение этому обстоятельству. Замечено, что русская литература, особенно в таких ее вершинных проявлениях, как Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов давно стали частью самосознания мировой культуры, и многие искренние приверженцы ее в других странах не с меньшим пиететом и уважением, чем мы, русские, относятся к ней. Хотя в рецепции русской культуры на Западе существует немалое количество предубеждений, о которых будет также сказано в этой книге. Концентрация духовных усилий целой нации, конечно, не происходит случайно, непреднамеренно. Даже если внешние обстоятельства не совсем видны или же не совсем понятно появление гения на небо- Введение 1 Эта книга является продолжением исследований автора на ниве отечественной словесности. В 2010 году появилась в свет «Философия и эстетика русской литературы», в 2013 – «Шолохов forever», а сейчас работа, посвященная русским писателям, которые в наибольшей степени повлияли на самосознание российского общества, по-своему его сформировали, стали основными представителями русской культуры за пределами России. Это Ф. М. Достоевский и граф Л. Н. Толстой. В своих предыдущих работах автор стремился понять основные философские и эстетические скрепы русской культуры и литературы; в частности в тех параметрах, которые и отвечают на вопрос, почему э т а литература и э т а культура не теряют своего внутреннего единства на протяжении более чем тысячелетной истории своего развития. И ранее и теперь неравнодушных исследователей мучает как раз вопрос об особом универсализме русской словесности, ее неповторимом своеобразии, ее представительстве в рамках мировой культуры русского народа и его истории, переживаний, мыслей, страданий, мечтаний, религиозных устремлений, идеалов русского человека. Кто лучше, ярче, внятнее и убедительнее представил мировому читателю все своеобразие того явления, которое можно назвать русской цивилизацией, если не литература? И для самих русских людей, она, литература, является р о д - н о й, близкой, тем выношенным феноменом, без которого невозможно представить духовный мир человека русской культуры. Ведь доАвтор оставляет почти без изменений текст двух частей первого издания 1 книги, добавив только две главы к разделу о Достоевскому и сделав некоторые стилистически изменения в ряде мест. Поэтому отсылки к литературе и координаты цитаций автора книги – это время первого выхода книги в свет – рубеж 2014– 2015 гг. Новой, во многом, является третья часть книги. 22 Е. А. Костин Достоевский против Толстого статочно лишь перечислить авторов этой литературы, чтобы понять, каким неимоверным богатством она обладает. Вспомним – протопоп Аввакум, Ломоносов, Карамзин, Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, Гоголь, Белинский, Тютчев, Герцен, Л. Толстой, Гончаров, Писемский, Некрасов, Тургенев, Щедрин, Достоевский Лесков, Фет, Островский, А.  К.  Толстой, Мельников-Печерский, Чехов, Бунин, Куприн, Аннен ский, Волошин, Блок, Белый, Гумилев, Мережковский, Горький, Маяковский, Есенин, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Платонов, Пришвин, Шмелев, Булгаков, Пастернак, Заболоцкий, А. Н. Толстой, Андреев, Замятин, Леонов, Шолохов, Набоков, Солженицын, Твардовский, Распутин, Белов, Вен. Ерофеев... И многие другие писатели, что укрепляют подступы к этому великолепию. Ну не чудо ли? И все эта цветущая сложность, выражаясь словами К.Леонтьева, без малого уложилась в два века. Но сколько времени накапливалась, питалась из летописей, древнерусской литературы, народного творчества в виде преданий, песен и сказок. Понятно, что жизни исследователя явно не хватит, чтобы освоить все смысловое богатство, многообразие стилей авторов этой литературы. Поэтому скорее всего необходимо искать то, что объединяет эту литературу в некое целое, делает ее н а ц и о н а л ь н о й литературой, что позволяет сближать и сравнивать Распутина и Достоевского, Солженицына и Толстого. И в своих предыдущих книгах автор стремился к описанию основных закономерностей русской литературы. Это приводило к определению прежде всего ее онтологии (сущностного содержания). Онтология же проявляется в языке, эпистемологической системе, основных архе(тоска, душа, судьба, истина и справедливость, добро, вера), ментальных образах ее эмоциональной стороны (эсхатологичность), в воспроизведении в опоре на природы, этику, соборность, духовность, особый тип религиозного миросозерцания, уникальные способы гносеотношения к действительности. ологического и аксиологического Все это воплощалось в воспроизведении основных аспектов бычерез чувство истории, проблему народа и государства, образ человека, вопросы противостояния Запада и Востока и места России в этой оппозиции. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДОСТОЕВСКИЙ 1. Предварительные замечания.    Достоевский как дополнительная    «хромосома» мировой культуры Чаще всего для иностранного читателя знание русской литературы обозначается именем Достоевского, потом уже – Толстого, Чехова, Тургенева и т.д. На последнем месте будет, как ни странно, Пушкин, которого знают и плохо, и недостаточно. Вспоминается давний разговор с одним кубинским русистом, великолепно владевшим русским языком и прекрасно знавшим русскую литературу. Вопрос автора о том, кто же из поэтов для него значительнее и выше: Пушкин или кубинский поэт Хосе Марти, чей очередной юбилей отмечался тогда на острове свободы, привел его в замешательство. Он был искренне удивлен постановкой самого вопроса – «Конечно же, Марти», был ответ. И далее последовали известные объяснения. У всякого большого русского писателя периода «золотой классики» в литературе есть свой лучший – худший (по мере квалификации и читательской привязанности) писатель-дублер. Свой поэт-романтик, свой эпик, новеллист, драматург, и поэтому Толстому, Тургеневу, Чехову так или иначе находилась параллель, помогающая, кстати, лучше понимать своеобразие русских литераторов. В то же время Достоевский – один и неповторимый. Достоевский, конечно, стал для западной культуры своеобразным мерилом всего того, что называется р у с с к и м в культуре. При этом значительное внимание уделяется не особенностям стиля и художественной манеры писателя, а осознанию того, что именно у Достоевского присутствует в своей полноте и противоречивости русский человек. Но увидев т а к о г о человека, они (представители западной культуры) 40 Е. А. Костин Достоевский против Толстого не столько восхитились, но ужаснулись, потому что представленный Достоевским русский характер поражал своей нелитературной страстностью, совершенно неожиданным с точки зрения прежней традиции поведением и постановкой проблем, какие больше подходили к содержанию психологических и философских трактатов. Он был как бы вне привычной литературной линии развития, ломал ее. Это, собственно, и не было литературой. Автор почти отказывался от правил, которые определились в литературе, он считал их недостаточными, неполными для того, чтобы высказать с в о е слово о мире, свое «последнее» суждение о действительности, о самых главных ее вопросах. Опираясь на восприятие преже всего творчества Достоевского, известный исследователь Э.Ауэрбах писал: «Существенный признак внутреннего движения, как оно отразилось в созданиях русского реализма, заключается в том, что восприятие жизни у изображаемых тут людей отличается непредвзятой, безграничной широтой и особой страстностью; таково наиболее сильное впечатление, которое складывается у западного читателя, – первое и наиболее яркое, – когда он читает Достоевского, а также Толстого и других писателей. Русские словно смогли сохранить непосредственность восприятия, которую редко встретишь в условиях западной цивилизации в XIX веке; любое сильное потрясение, житейское, моральное или духовное, сейчас же всколыхивает самые глубины их жизненных инстинктов, и от ровной и спокойной, иногда даже почти растительной жизни они за какой-то момент переходят к самым жутким эксцессам – как в жизни, так и в духовной сфере... Размах маятника их существ – их действий, мыслей, чувств – гораздо шире, чем где-либо в Европе; и это... напоминает нам христианский реализм...» 1 Откровенно говоря, Достоевский появляется как бы и вне русской традиции. Кто может быть предшественником Достоевского? Германн в «Пиковой даме» у Пушкина, герои «Пира во время чумы»? Откуда эта беспредельная открытость всем страстям и человеческим духовным метаниям? Ведь Достоевский в заглядывает и человека бездны проверяет так, как, может быть, его и на Страшном суде проверять не Ауэрбах Э. Мимесис. М., 1976. С. 513–514. 1 51 Часть первая. Достоевский 1.1. Безжалостный взгляд.      Набоков о Достоевском Как ни странно, одним из самых резких критиков Достоевского был В.Набоков, что само по себе заставляет внимательно отнестись к тем претензиям, какие высказывает автор «Других берегов», «Дара» к Достоевскому. Набоков называет его писателем «не великим», а «довольно посредственным», правда, «со вспышками непревзойденного юмора» . 1 И в самом деле, добавим от себя, кто из больших русских писателей мог позволить себе литературный ляп подобного рода: «Ипполит Терентьев, – неожиданно визгливым голосом провизжал последний» (Достоевский Ф. М. Т. VIII. С. 215). Это даже не «масло масляное», а стилистическая небрежность, которую – такое ощущение – и видит автор, но не желает ее исправлять, потому что другое его занимает. Там же, несколько позже Достоевский дает абсолютно точную автохарактеристику своего стиля, описывая собрание своих героев: «Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга» (там же). Автор стремится услышать в с е х своих героев, зафиксировать каждое их слово, отразить высказываемую мысль – вот от этого и торопливость и появляются промахи, подобные не одни материальные причины. О нет, для нас, прекраснодушных представителей русской интеллигенции, утрата иллюзий, и притом вовсе не коммунистических, а как раз «диссидентских» иллюзий, куда больнее, нежели исчезновение самых необходимых товаров. Уходят самые дорогие иллюзии: те, которые касаются нас самих. Да, несвобода была мукой, была унижением и болью, но если мы хотим выговорить всю правду, мы должны признать, что эта несвобода каждого из нас  – избаловала. С несвободного – какой же спрос?» (Аверинцев C. C. Мы и наши иерархи  – вчера и сегодня // Аверинцев Сергей. Собр.соч. Том «София-Логос. Словарь». Киев, 2006. С.739). Это, конечно же, звучащий и во второй половине XX  века голос Достоевского, который заставляет русскую мысль задаваться одними и теми же вопросами: свобода и достаток, идеалы и эгоистическая самодостаточность. Известный трагизм заключается в том, что парадигма русской мысли не изменилась со времени Достоевского, но в ней потому и содержится надежда, что этот модус поиска вышнего идеала и недовольства любыми «мясными котлами» есть суть и смысл России. Владимир Набоков. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 176. 1 52 Е. А. Костин Достоевский против Толстого отмеченному выше. Но Достоевскому, по большому счету, нет дела до таких мелочей – главное ничего не забыть из сказанного, произнесенного, выстраданного, сердечного. Претензиям Набокова нет счета: литературные банальности, отсутствуют необходимые для хода повествования описания природы, внешнего вида героев, вообще он (Достоевский) строит свои произведения как драматург, а не как прозаик. Набоков с трудом сдерживает раздражение по адресу Федора Михайловича; по сути ни одно произведение Достоевского, кроме «Двойника», не оценивается Набоковым сколь-нибудь высоко. И это при том, что он не жалеет высоких и искренних слов о Пушкине (прежде всего), о Гоголе, Льве Толстом, Чехове, но на Достоевском вся его критическая терпимость исчезает напрочь. Набоков не может побороть чувство неприятия, и раздражения, и непонимания, как э т о может считаться художественной прозой. И в самом деле, если взять просто «нарратив» прозы Достоевского, то возникает ощущение, что она вся сплошь написана то ли героем-подпольянцем, то ли Смердяковым. А язык каков? Неужто русская аристократия, дворяне, бесконечно так и говорили друг другу – «давеОни говорят по меньшей мере как вчерашние лавочники, господа ча». разночинцы. Разительным выглядит сопоставление р е ч и русских аристократов, пусть даже и в севастопольских окопах, у Толстого и у Достоевского. Сам Достоевский как человек, весь, абсолютно весь, пробивается в своих романах с мечтой, мещанской жаждой внезапного и скорого обогащения. От этого бесконечные оговорки о нежданно обрушившемся наследстве, о том, как стать Ротшильдом и т.д. Он до такой степени не может сладить сам с собой, с пороками и страстями, которые лезут из него (о чем пишет Набоков), что он, вопреки всякому правдоподобию, мере и художественной правде, наделяет многих героев своими чертами и психологией. Легко было бы списать этот скепсис на эстетизм, присущий автору «Лолиты», которому, конечно же, не соответствовали тексты Достоевского, но кажется, что причина – глубже. Об этом проговаривается сам автор критического разбора . 1 Любопытно, однако, это совпадение в оценках с С. С. Аверинцевым, кото1 исключительно высоко ставил Достоевского в исканиях русского духа и по 57 Часть первая. Достоевский Набоков верно замечал, что на Достоевского очень сильно повлияла сентиментальная литература как тип сознания. Он, правда, и здесь не оставляет своего пренебрежительного тона: «Достоевский так и не смог избавиться от влияния сентиментальных романов... Именно к сентиментализму восходит конфликт, который он так любил: поставить героя в унизительное положение и извлечь из него максимум сострадания» . 1 Опять у Набокова переплетено точно подмеченное и негативно-оценочное, то, чего он решительно не принимает. Внутренне, скорее всего, он ощущал, что он сам и его творчество – это в определенной степени развитие одной из линий русского человека, намеченной именно Достоевским. Помилуйте, как мог появиться Гуго Гумберт и вся «эротическая» проблематика Набокова без Ставрогина и всех «забеганий» Достоевского в изображении человеческих страстей? Да и сам Набоков  – это развитие того интеллектуализма в отношениях к жизни, которая в таком концентрированном виде появилась впервые у Достоевского. Жизнь как загадка, та или иная история как шахматная партия, спор с пролегоменами бытия – все это, казалось бы, набоковское, выросло на наследии Достоевского. Набоков – это Достоевский периода новейшего времени, в котором перепутаны идеи декаданса, относительность моральных критериев, эксперимента в области формы, предельной персоналистичности автора и влюбленности в русское слово. Да, Достоевский стилистически «неряшлив», по словам Набокова, но это пренебрежение гения формой, не поспевающей за высказываемыми им главными мыслями. 2. Начало пути – разложение рационального Достоевский начинает неоригинально. Его «Бедные люди» (1845)  – это продолжение гоголевской, обличительной линии в русской литературе. У Достоевского вообще силен подражательный момент в его творческом методе. Хорошо известно, как на него повлиял Владимир Набоков. Указ соч. С. 182. Дальше, вскользь, он замечает: «Уни1 человеческого достоинства» (там же. С. 210) – главная, любимая тема писателя (Достоевского). 58 Е. А. Костин Достоевский против Толстого роман «Парижские тайны» Эжена Сю, который он к тому же и переводил . Исследователи справедливо говорят о том, что «криминально-де1 составляющая» его романов именно отсюда. Мимикрический элемент для Достоевского очень важен. Но сам процесс, условно говоря, подражательства был феерически молниеносным, Достоевский эстетически «пожирал» избранную модель, перемалывал ее и двигался дальше, не очень заботясь – видно или не видно, у кого и как он учился. Параллельно с избранным стилем раскрытия души, обаяния, ценности «маленького», забитого персонажа, делая это с блеском («Новый Гоголь народился», – сразу заявил Н.Некрасов и его поддержал В. Белинский), Достоевский начал заниматься тем в человеке, что его интересовало по-настоящему – он пишет «Двойника» (1846), «Хозяйку» (1847), «Белые ночи» (1848), «Неточку Незванову» (1849). После этого случается страшное событие в жизни Достоевского. Он, за чтение письма Белинского к Гоголю в кружке петрашевцев, приговаривается вначале к смертной казни и в самый последний момент, уже приготовясь к смерти, к четырехлетней каторге с последующим отправлением в солдаты. Следующее произведение Достоевского датировано 1856 годом – это «Дядюшкин сон», далее он создает замечательный роман «Униженные и оскорбленные» (1861), почти в духе своего прежнего опыта, и великие «Записки из Мертвого Дома» (1861– 1862). Но ключевым, поворотным произведением Достоевского становятся «Записки из подполья» (1864). Персонаж этого произведения совсем другой, чем ранее у писателя, социальность, если и проглядывает, то слегка и в крайне неожиданных формах психологического (на грани патологии) унижения человека в обществе, которой этой униженностью как бы и упивается, находит именно в ней свои преимущества перед теми, кто выше его по социальной градации или же богаче. Этот персонаж не может примириться, что он находится на низах общественной лестницы (хотя, не такие это уж и низы, не с голоду же помирает человек из подполья?). Его положение кажется ему некой метафизической несправедливостью, которую он преодолеть никак не пытается какими-то рациСреди писателей (из западных), которые повлияли на Достоевского, надо 1 назвать Шекспира, Диккенса, Мольера, Шиллера, Сервантеса, Бальзака, Ж. Санд. 64 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Прикоснуться Гоголю хотелось к ж и в о й душе, а ему все попадались и выписывались души м е р т в ы е. Трагизм Гоголя был именно в том, что данным ему гением он, вслед за Пушкиным и Лермонтовым, был сподвижен на приподнятие завесы над тайной человеческой натуры, как только ее можно приоткрыть в художественном слове. Сама попытка является почти что грехом, – виданное ли дело, заглядывать в такие глубины человека, которые могут быть открыты только Богу. Гоголь не выдержал этого испытания тайной человека, но он заповедал эту работу другому гению – Достоевскому . 1 Метафизика европейского романтизма применительно к изображению человека проявилась в подходе Гоголя, не обошелся без этого и Достоевский (не случайно, многие исследователи подчас прямо называли художественный метод писателя романтизмом). Достоевский язвительно замечал в «Дневнике писателя», что многие «крупнейшие художники» «идеального боятся вроде нечистой силы» . Сам он не то 2 что не боялся и д е а л ь н о г о, а всей своей душой стремился выписать это идеальное применительно к главному герою своих напряженных руспублицистических размышлений и, по сути, всего творчества – скому народу. 3. Подступы к человеку: от «подполья»    к «бесам» Тема, обозначенная в названии главы, конечно, крайне сложна и, главное, перенасыщенна отрицательными коннотациями самого разнообразного рода. Не о народности Достоевского хочется размышлять, но понять, отчего он, писатель, увидевший человека во всем развороте его нравственно-религиозных поисков, напряженных чувств, почти безумия, открывшего в конце концов ч е л о в е к а для европейской культуры, обратился к проповеди н а р о д н о с т и как форме спасения «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю 1 жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком», – так написал автор «Братьев Карамазовых» брату Михаилу, будучи 18 лет отроду, написал с романтическим придыханием, но от всего сердца, как завет на всю свою будущую жизнь (Достоевский Т. XXVIII, часть 1. С. 63). Ф. М. Достоевский Ф. М. Т. ХХI. С. 75. 2 65 Часть первая. Достоевский для того же человека. Безусловно, что вся европейская экзистенциальная философия, а в дальнейшем практическая психология, базировались на персонажах Достоевского просто как на самом убедительном материале для подтверждения своих теорий и концепций. Более того, эти концепции она также обнаруживала у русского писателя и, вдохновленная его наблюдениями и выводами, переводила все это в область рационального научного знания. Слову нет, преувеличений в этом отношении в европейской гуманитарной традиции было выше крыши. Но было сказано и много правдивого, честного. Толстой, как всегда, увидел в Достоевском главное в этом аспекте. Вот отрывок из его письма Н. Страхову: «Вы говорите, что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди такие. И что ж! Результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее...» 1 Достоевский «зачерпнул» исключительно глубоко. Но смог он это сделать, по нашему мнению, погрузившись в тайну и своеобразие духа, характера, верований, образа мысли своего – русского народа. Заметим при этом, что под данным определением мы имеем в виду гораздо более широкий круг явлений, нежели социологическое определение народности как таковой. Это особенности формирования этнического целого, метафизика психологии и ментальные отличия от других народов, это, в конце концов, культурно-религиозная феноменология, язык и формы духовной жизни. Обо всем этом достаточно подробно будет сказано в других главах книги. Приведем одну из самых пронзительных сентенций Достоевского на этот счет, высказанную прямым публицистическим языком в «Дневнике писателя» за 1873 год: – «Тут являются перед нами два народные типа, в высшей степени изображающие нам весь русский народ в его целом. Это прежде всего забвение всякой мерки во всем (и, заметьте, всегда почти временное 3 сентября 1891 года. Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати двух томах. М., 1 1984. Т. XIX–XX. С. 250. В дальнейшем ссылки на данное собрание сочинений Л.  Н.  Толстого будут даваться в тексте книги с указанием тома (римскими цифрами) и страницы. 73 Часть первая. Достоевский 4. Духовный полюс Достоевского    в русской литературе XIX века Достоевский сформулировал главную проблематику духовного развития человечества за последние два века. Она связана с тем обстоятельством, что человечество подошло к такому этапу своего развития, когда оно должно окончательно определиться как в исходных предпосылках своего существования, так и в перспективах дальнейшего бытия. Любопытно, что в своих письмах, «Дневнике писателя», в романах Достоевский почти ничего не пишет о том периоде развития человечества, когда оно было еще и в н е Бога. Он не размышляет над язычеством античности, его оскорбляет сама мысль о другом воплощении Бога (как у иудеев или мусульман) кроме как Христос Евангелия. Его внимание сосредоточено на расколе в душе современного ему человека (а этот психотип благополучно добрался и до наших дней), в борьбе между дьяволом и Богом. Он сам говорит о том, что «не как мальчик же» он верует, что и его вера проходило через горнило самых тяжких сомнений. Но он выбрал Христа, он выбрал веру. А что же происходит с людьми, которые выталкивают себя из лона христианства? Кем и чем они становятся? Иначе говоря, проблема по Достоевскому заключается в том, что надо понять, во-первых, Бог ли оставляет такого человека, или же это человек, по своей воле становится богооставленным существом, а во-вторых, что же происходит с ним в этом случае. Жизнь без Бога – к чему она приведет? Ведь, если Бога нет, то все можно? Достоевский исходит из максимального Абсолюта, отталкивается от планки, выше которой быть ничего не может – Божественной истины. Человек проверяется не только на в самом богоприсутствие себе, но и в его богоборчестве на преодолении в себе человеческого. Беря своих героев в самых крайних точках проявления искаженной человеческой природы – от отцеубийства до надругательства над ребенком, Достоевский пытается понять, есть ли – и в каких крайних точках качания маятника – что-то связанное с божественной природой человека? Где та душа, которая была вдохнута в него Господом? Достоевский движется по пути безусловных антиномий, обнаруживая в убийце – сострадание, в нищем – гордыню, в униженном – 74 Е. А. Костин Достоевский против Толстого потребность мстить и измываться над ближним, в «бесе» – страх перед бесконечностью Бога. Эта антиномичность была присуща самой личности писателя – от каторжника до властителя дум многих жителей российской империи, от «заступания за черту» в личном смысле – в любовных отношениях, в игорных страстях, в жажде быстрого обогащения до экстатической любви к Пушкину, русскому народу, до исступленного чувства веры в Христа, которая затмевала все рациональное в его жизни . 1 Мир Достоевского сейчас разобран на мелкие детали, он исследован каждой литературоведческой школой, в том числе психоаналитической; с удовольствием его произведения исследовались структурализмом. Сложность, вариативность тем, мотивов, сюжетных поворотов, своеобразие героев и их психологии, голос самого автора, представленный как равноправный в тексте повествования – все это привлекало и привлекает исследователей. Но главное – Достоевский это особая философская и мировоззренческая позиция, это крайне высокие нравственные требования к человеку, это исследование человека, находящегося на переломе от добра ко злу, или наоборот, преодолевающего зло. Надо заметить, что такая вариативность анализа не характерна для исследований мира Толстого. Они, эти исследования, достаточно традиционны, и это не в последнюю очередь потому, что его мир остается в национальном сознании как грандиозная фиксация эпически-посостояния нации, и в определенном отношении есть итог зитивного развития русской культуры на протяжении почти что целого столетия. И неважно, что он предугадал и «предообъяснил» неизбежность русской революции, покорно склонял голову перед поднимающимся  – страшным и непонятным ему самому – материком народной жизни, он остается нашим русским Гомером, объявившим миру о русской нации как нации творческой и великой с точки зрения исторической и художественной. Толстой безусловно поставил идею жизни – органической, всеобщей, неподдающейся логическому изъяснению, главным основанием своего творческого мира. В конце концов он доказал Читателя можно отправить к книге Б. Бурсова «Личность Достоевского», где 1 можно многое вычитать о Достоевском как человеке; см. также главу в этой книге «Личность Достоевского как роман Достоевского»). 77 Часть первая. Достоевский 5. Феномен русского мышления Традиционно интеллектуальным посредником, медиатором между человеком и действительностью выступает некая идеальная конструкция – будь то неоформленные или же, наоборот, очень точные и догматически зафиксированные религиозные идеи, или же некая отвлеченная модель существования человека, которая объясняет модус его существования. В своих диалогах, а также в таком жанре изъяснения практической философии бытия как Сократ и его привердиатриба, убеждали своих собеседников в наличии некоторых правил и законов, коих необходимо придерживаться, чтобы жизнь считалась достойной человека (эллина), придавала ей какой-то сверхличностный смысл и делала расставание с жизнью не столь обременительным. На протяжении веков развития европейской цивилизации (а мы ведем речь именно о ней и пускаться в рассуждения о посреднических моделях индуистского, синтоистского или человека эпохи царства Син просто неразумно и безответственно, пусть представители этих культур сами судят об этом) медиаторами выступало не так много моделей. Собственно, их было две: первую назовем условно вторелигиозной, – культурно-светской. зовых» и других произведений писателя. Это концепт о «слезинке ребенка», на которой не может быть воздвигнуто здание мировой гармонии. Он описывает одну сцену из английских впечатлений: «Помню раз, в толпе народа, на улице, я увидел одну девочку, лет шести не более, всю в лохмотьях, грязную, босую, испитую и избитую: просвечивающее сквозь лохмотья тело ее было в синяках. Она шла, как бы не помня себя, не торопясь никуда, Бог знает зачем шатаясь в толпе; может быть, она была голодна. На нее никто не обращал внимания. Но что более всего меня поразило – она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице, что видеть это маленькое создание, уже несущее на себе столько проклятия и отчаяния, было даже как-то неестественно и ужасно больно. Она все качала своей всклоченной головой из стороны в сторону, точно рассуждая о чем-то, раздвигала врозь свои маленькие руки, жестикулируя ими, и потом вдруг сплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди. Я воротился и дал ей полшиллинга. Она взяла серебряную монетку, потом дико, с боязливым изумлением посмотрела мне в глаза и вдруг бросилась бежать со всех ног назад, точно боясь, что я отниму у ней деньги. Вообще предметы игривые...» (Достоевский Ф. М. Т. V. С. 72). Достоевский остается самим собой, делая эту достаточно странную приписку к сцене, которую он описывает с чувством самого глубокого сопереживания. 78 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Первая предполагала, что наличествует некто, кто существует помимо самого человека, и созданный им Закон необходимо исполнять и ему подчиняться. В реальной жизненной практике э т о реализовывалось по-разному – от примитивного верования крестьянина средних веков до изощренного интеллектуала эпохи Возрождения. При всех сомнениях и ересях общая конструкция была такова, что зеркалом, проек цией, для человека выступала созданная не им, но крайне влиятельная и убедительная в своих объяснениях таинственного и недостаточно понимаемого мира, система категорий, принципов, общих суждений, моральных правил. Наряду с практической жизнью, с реальной деятельностью человека, которая формировала его психологию и конкретный образ жизни (существует громадная литература по этому вопросу, среди которых можно назвать работы Ф. Броделя, Ля Гоффа, Гуревича, Баткина, Лосева, Бахтина и многих других), эта, условно говоря, матрица была «переводчиком», интерпретатором для человека практически всего, что он наблюдал в физической и социальной действительности, а также давала ответы на вопросы его внутренней жизни. Культурно-светская модель (опять-таки автор просит прощения за краткость и лапидарность изложения, потому что не это его волнует, хотя тема крайне соблазнительна для размышлений) предполагала, что на место внеличностной и анонимной интерпретирующей модели появляется другая, созданная его творческим воображением, духовным усилием. Она может быть какой угодно – связанной-не связанной с религиозной конструкцией, но она опирается на иные мыслительные и логические допущения, исходящие из иных наблюдений и иной практики, чем религиозная. Это модели – художественного, научного, математического, космологического, исторического и пр. объяснения действительности. Систематизированная модель приобретала характер теории и становилась ф и л о с о ф и е й. Таким образом философская модель (условно обозначим это именно так) становится п о с р е д н и к о м между человеческим сознанием (человеком) и всем данным ему физическим и духовным миром. Главным оружием выступает логика, система доказательств. Человек видит и понимает мир через эти модели гораздо сложнее, чем в случае с религиозной концепцией. Их развитие, смена друг друга, взаимная полемика, усложение и деградация, уточнение 85 Часть первая. Достоевский этих суждений явно недостаточно, чтобы определиться с непреложным тезисом, если не об отсутствии философии как таковой в пределах русской культуры, то ее осуществления в иных, непривычных для западной традиции, формах. Интеллектуальная платформа для осознания сущностных оснований этого своеобразия русской литературы в последнее время становится все шире, и она отнюдь не сводится к привычным заклинаниям о неспособности и, соответственно, ненужности логико-философского дискурса для представителя русской культуры. Все упирается в два основания – религию и язык. Или наоборот, в Именно в этих основных проявлениях русского инязык и религию. теллекта можно обнаружить то главное, что дает основной ключ и при анализе частных явлений. Но вернемся к Достоевскому. 6. Феноменология Достоевского: кругом бездна Что же нового привнес Достоевский в русскую и мировую литературу? Строго говоря, совокупность проблем, поставленных Достоевским в его творчестве, была известна мировому интеллектуальному сообществу середины XIX века, по-своему она определилась и в русской традиции (у Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Чаадаева, Герцена, Белинского). Мы сейчас не ведем речь о художественном своеобразии его текстов, хотя в случае с Достоевским эти два аспекта неотделимы друг от друга – круг и содержание идей, им исследованных, адекватно могли быть выражены именно в таких художественных формах (Бахтин убедительно показал связь принципов диалога, меннипейности и карнавальности у Достоевского с сутью высказанных им идей). Однако нам важно выделить и исследовать «голую» как бы идеологичность творчества Достоевского, чтобы отчетливее представить ее и как корреляцию с параллельными процессами в западном мире, и как сугубо оригинальную ее концептуальность. Проблемы свободной воли человека, его экзистенции, границы греха и эффективность нравственного раскаяния, представление о смерти как об одном из главных регуляторов человеческой жизни, исследование антропологической природы общества и того, что можно назвать антропологизмом самой культуры, открытие в человеке как 86 Е. А. Костин Достоевский против Толстого пограничных состояний, в которых прекращает свое действие рациональность, так и внеразумных, иррациональных влечений, устремлений и намерений человека, фиксирование краха гуманизма в прежнем (возрожденческом) виде и попытки поиска какой-то альтернативы, понимание особой природы русского человека (пробивающаяся колчерез отчетливо выраженную и даже в этом смысле ислективность индивидуальность в понимании нравственности в широком смысле, соборность как неиндивидуализированность его основных целей и предпочтений), – и в этом отношении необходим тотальный пересмотр устоявшихся стереотипов о характере и поведении человека русской культуры. Именно это пытался актуализировать в своем творчестве Достоевский. И здесь, повторим, он совсем не оригинален. По крайней мере, вся индивидуалистическая проблематика была подготовлена западной (в России она воспринималась в начале и середине XIX века прежде всего как немецкая) традицией. Но вместе с тем Достоевский смог стать безусловным революционером, переработав ее, эту проблематику, самым радикальным образом и добавив в нее новые, грандиозные по своим последствиям аспекты исследования человеческого Я. Анализируя человеческую «самость», Достоевский неизбежно ставил перед собой вопрос не только о свободе воли и, соответственно, о свободе совести человека, но и о природе этой с а м о с т и, индивидуальности. Он допускал сильное воздействие окружения человека, социальной среды, общественного положения на психологический мир человека. Но ставил ли он вопрос о скверном детерминизме, связи между в н е ш н и м и в н у т р е н н и м в человеке? Расследуя самые крайние проявления человеческого эгоизма, Достоевский предельно ярко описывает преступание его героем не одной, не двух, а сразу многих нравственных и культурных запретов. Логика не позволяет свести все это к формуле, которая так ярко выражена у его героев-подпольянцев – «Если Бога нет, стало быть, в с е позволено». Ведь помимо т а к о й логики, есть правила человеческого общежития, есть заповеди семейной жизни, есть примеры многочисленных жизней самых добропорядочных людей, какие не пускаются в разборы, есть ли Бог или нет, но не позволяют себе нарушить общепринятые и положенные в основу цивилизации законы. 97 Часть первая. Достоевский 7. Онтология Достоевского: спасение в Христе Сегодня необходимо адекватное, глубинное понимания причин антиномий, разделяющих не только только Россию и Запад (русский способ мысли и модель рациональности), но и создающих западную очевидные онтологические проблемы в развитии западной цивилизации – все более растворяющаяся аксиологическая сторона существования этой цивилизации (не будем же мы воспринимать примитивный и стихийный во многом гедонизм современного мира как проявление ценностного подхода человека к жизни?). Углубление современного человека в поверхностный комфорт су- ществования – при том, что все более актуальной становится вопрос об ограничении количества таких людей, способных р е с у р с н о быть погруженными в удовольствия плоти и быта, – ставит вопрос о смысле существования цивилизации как некоей целостности, призванной решать выходящие за периметр индивидуальной жизни задачи – открытие других континентов и культур (эпоха великих географических открытий в Средние века), открытие самого себя посредством религии и искусства (Ренессанс), создание новых сфер технологического развития во имя совершенствования общества (прогресс Нового и Новейшего времени), выход в космос и дальнейшее освоение Вселенной (несколько десятилетий назад, импульс которым дала именно Россия) и т.д. Но чем дальше, тем очевиднее ценностное «торможение» современного человека, а степень сопротивления западной модели цивилизации достигла у некоторых культурных и конфессиональных групп (громадных численно!) невиданного градуса. Как с этим бороться и что необходимо искать взамен, пока что непонятно. Тревожащей «язвой» на теле европейской цивилизации была грандиозная попытка советской империи преобразовать мир на основаниях добра и всеобщего счастья. Но и она – при всех великих, носящих исключительный характер с точки зрения всей истории человеческой культуры усилиях – по разным причинам, но не в последнюю очередь по причинам, указанным еще Достоевским: медленно исправляемая нравственная природа человека, торжество эгоизма, завистничества, биологического примитивизма, – медленно, с трудом, но уходит с цивилизационной площадки. 98 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Какие же здесь перспективы, чего нам ждать от наследия Достоевского на руинах великой империи? В этом месте опять возвращаемся к фундаментальным эпистемологическим проблемам, без указания на которые понимание не только Достоевского, но всей русской цивилизации, будет невозможно. Великий мыслитель нашего времени С. С. Аверинцев писал в своей работе «Христианский аристотелизм как внутренняя форма западной традиции и проблемы современной России»: – «Человек Запада может никогда не читать Аристотеля; может никогда не слышать этого имени; может считать себя убежденным противником всего, что связано с этим именем. И все же он в некотором смысле является «аристотелианцем», ибо влияние аристотелианской Схоластики за столетия определило слишком многое, вплоть до бессознательно употребляемых лексических оборотов. Поэтому человек современности хорошо сделает, если чаще будет думать от аристотелизме как внутренней форме западной цивилизации» . И про1 «В России все было по-другому. История русской культуры сложилась так, что от Крещения Руси до наших дней христианская рецепция Аристотеля даже в византийских масштабах так и не произо шла» . 2 «Платонизм» православного христианства опирается на целый ряд принципиальных положений гносеологического и аксиологического свойства. С.Аверинцев убежден, что «Платон – первый по времени и едва ли не самый важный по рангу в ряду утопических мыслителей Европы», – и продолжает, – «современный мир, и уж во всяком случае современная Россия, имеют причины относиться к духу утопии резко враждебно. Однако справедливость повелевает признать, что искушение утопизма есть необходимая, неизбежная стадия на пути мысли, как только мысль обретает достаточную независимость по отношению к жизни, чтобы поставить последнюю под вопрос. Предпосылки утопизма Платона лежат очень глубоко: на онтологическом уровне – в его концепте «истинно сущего», на аксиологическом уровне – в максимаАверинцев С. С. Христианский аристотелизм как внутренняя форма запад1 традиции и проблемы современной России // Сергей Аверинцев. Собр. соч. Киев, 2006. Том « София-Логос. Словарь». С. 738. Там же. С. 737. 2 104 Е. А. Костин Достоевский против Толстого опуститься человек, – на м е р у его раскаяния, возможно ли это в принципе и какая тогда возникает комбинация между совершенным поступком и преодолением его внутри человека в процессе искупления греха, – на м е р у сознания человека помыслить самое невозможное, предельно сложное, а также увидеть больное, искаженное в человеке. В с е, максимально все, что отталкивает человека от в в света тень, отрывает его от всякой точки опоры и подталкивает к бездне – все это хочет понять и исследовать Достоевский, чтобы быть уверенным, что приход в мир Христа и его жертва не были просто шуткой, и чтобы теперь в случае своего повторного пришествия на землю он, Христос, как в насмешку, не был бы приверженцем этой порожденной веры им (Великим Инквизитором) вновь отправленным на распятие (костер). Скорее всего, та антиномичность, о которой говорил Кант, получила в творчестве Достоевского воплощение как известное испытание, «проверка» человека на чистоту его происхождения по образцу и подобию Божьему. Субъектно-объектные отношения как матрица отношения человеческого сознания и всего данного ему в чувствовании и мышлении мира, у Достоевского преломляются в полифонию равнозначно (с точки зрения исполнения собственной партии) звучащих голосов. 8. Универсалии Достоевского:   бесконечность конечного Нельзя не согласиться, что Достоевский создает новую художественную реальность на фоне привычного литературного дискурса середины XIX века. Отношения автора и текста, автора и героев, авторского сознания и предшествующих культурных и собственно словесных традиций к этому времени сложились в нечто структурно устойчивое, особенно в явлениях так называемой реалистической прозы. Эстетически нижеуказанные авторы гомогенны, несмотря на все различие, существующее между ними, – Гончаров, Лесков, Щедрин, Эртель, Писемский и десятки других; они были похожи по свойству эстетической организации своих произведений – прежде всего с точки зрения взаимосвязи субъекта и объекта, степени психологической разработки героев, употребления жанров рассказа, повести, романа. Это в 105 Часть первая. Достоевский прямом смысле слова устоявшийся эпический способ повествования, к которому применимы все характеристики, данные ему еще Гегелем в «Эстетике». В своих выдающихся проявлениях у Толстого и Достоевского, этот эпический способ перешел совершенно на другой уровень воспроизведения действительности. С одной стороны (у Толстого), достижение предельного, античного уровня воссоздания действительности во всех ее мелочах, а также в глобальном аспекте, с другой (у Достоевского), этот эпический метод проявил признаки разрушения и был в итоге преобразован в свою противоположность – трагедию и (Бахтин об этом писал) с высокой степенью субъекткомедию в эпосе ности. Используя продуктивную идею Бахтина о диалогизме в творчестве Достоевского, можно выделить и принципиальную эстетическую составляющую этого диалогизма. Он не есть только равноправие в пространстве текста различных голосов – автора и героев. Это свидетельство того, что все эти «голоса» самодостаточны, они есть прежде всего, как об этом писал и Бахтин, отражение неких типов сознания (самосознания). Герой (голос) вырывается из сферы притяжения автора, становится в определенной степени свободным от него. Каким образом это происходит, каковы эстетические предпосылки этого феномена? Появившаяся в XX веке идея о тексте как некоей нарративности, то есть последовательности изложения, закрепленных в письменном виде тех или иных событий, действий персонажа (персонажей), которые (элементы нарративности) не предполагает идеологической организованности текста, приводящей к определенной его концептуальности по примеру философских или моралистических трактатов. Читая, к примеру, все основные художественные тексты Толстого, мы постоянно сталкиваемся с отступлениями автора от собственно сюжетной линии повествования и стремящемуся читателю те или до-объяснить иные общие обстоятельства жизни, судьбы героя, истории, особенностей общественного устройства, законодательства и т.д. и т.п. Это привычный аспект эпизма, который все время несет в себе обломки самых древних эстетических требований, которые заставляют описывать не только схватку Ахилла и Гектора как ключевое событие «Илиады», но и в деталях рассказать о щите Ахилла или же устройстве Троянского коня. 114 Е. А. Костин Достоевский против Толстого идеальным спасением и прибежищем в окончательном смысле выступает народное целое, русский народ, о чем он неустанно продолжал напоминать не только в «Дневнике писателя», но и в определенном виде в своих произведениях. Бахтин писал, оценивая этот аспект творчества Достоевского: «И все внутреннее не довлеет себе, повернуто вовне, диалогизировано, каждое внутреннее переживание оказывается на границе, встречается с другим, и в этой напряженной встрече – вся его сущность. Это высшая степень социальности (не внешней, не вещной, а внутренней). В этом Достоевский противостоит всей декадентской и идеалистической (индивидуалистической) культуре, культуре принципиального и безысходного одиночества. Он утверждает невозможность одиночества, иллюзорность одиночества» . 1 9. Достоевский и постхристианская цивилизация: влияние на современное мировоззрение В человеке Достоевский видит прежде всего идею, мысль, которой тот живет, которую исповедует. Это главное для писателя. Можно сказать, что его герои состоят в основном из мыслительной материи. Они часто называются в критике героями-идеологами. Но характер их идей и сам способ мышления радикально не схожи с тем, что мы видим в истории русской литературы. Никто не будет отрицать, что и толстовские персонажи наделены интеллектом высокого уровня, они также беспрестанно находятся в процессе активного самосознания, но их различия с героями Достоевского очевидны. Также и с героями тургеневских романов, произведений Гончарова, рассказов Лескова и других русских писателей. В чем дело, в чем заключено это различие? Исходя из предположения, что Россия в XIX веке переживает несколько фаз культурного развития, включая Ренессанс, уже пройденных западными странами, можно заметить, что возрожденческие элементы в русской культуре проявились совершенно отчетливым образом на примере ее главных гениев. Если Пушкин – это высшее соК переработке книги о Достоевском // М. М. Бахтин. Эстетика Бахтин М. М. 1 словесного творчества. М., 1979. С. 311–312. 115 Часть первая. Достоевский стояние русского Возрождения, в котором свобода творческого акта находится на такой же высоте, как у Рафаэля, Микеланджело, Ботичелли, других гениев западного Ренессанса, то у Достоевского, вслед за Лермонтовым, которому он в этом отношении бесусловно, наследует, формируется философия, идеология и культура индивидуализма именно что возрожденческого плана и толка. Если человек, герой искусства Возрождения позиционировал себя как равное Богу существо, гуманистически растущее в процессе преодоления ограничивающих пут идеологии Средневековья, то у Достоевского, у ряда его героев происходит то же самое. Что такое богоборИвана Карамазова как не уравнивание себя в правах с высшим чество существом, которому он без стеснения возвращает «свой билет на высшую гармонию»? Индивидуалистичность героев Достоевского сравнима только с процессами возрожденческой культуры на Западе. Другой вопрос, что в процессе представления Досторусского индивидуализма евский развивает его в соответствии с традициями русской ментальности, опираясь на сформировавшуюся глубокую оригинальность и русского образа мышления, и тип самого человека. В этой ментальности громадную роль играл элемент православного, нерационального миросозерцания, усугубляемый чрезмерной эмоциональностью и спонтанностью реакций. Нельзя не отметить и фактор по-своему врожденной, пантеистической метафизичности, присущей русскому сознанию в принципе. Вероятно, этот этап, такое выражение возрожденческой парадигмы были необходимы для развития русской литературы и культуры, и место Достоевского никем не может быть занято. Может, именно он осуществил прививку западного модуса к русскому, но сделал это таким образом, что одновременно вырабатывал иммунитет против негативных сторон сущностных форм западного индивидуализма . 1 Нет же ни малейшего сомнения в том, что Достоевский совершает стран1 кульбит в развитии своего художественного мировоззрения в самом широком смысле слова. Всячески отталкиваясь от того, сопротивляясь тому, что мы определяем как крайние формы западного индивидуализма, он прямо пользуется тем, что сделано в этой культуре, фактически – он самый западный писатель в русской литературе как XIX, так и XX веков. За исключением, может быть, Набокова, который, не исключено, чувствовал к нему неприязнь в том числе и на ниве своего особого места интер-медиатора западной и русской культур. Но при всем этом 123 Часть первая. Достоевский и дала им возможность дойти в своих богоборческих нов Карамазовых настроениях до самой крайней черты: уничтожения храмов и самих духовных отцов – священников. Отчего же не испытать Господа и таким образом, разрушая до основания с бешеной озлобленностью дом Его на земле и расправляясь с пастырями? Нет, слишком глубоко проник Достоевский в душу этих людей, слишком верно увидел он страшные возможности их мучительного испытания своей веры по самому беспощадному ранжиру. Конечно, не пожалеть и не простить их надо, и не к этому призывает автор, но продолжает оставаться актуальным и сейчас вопрос, которым задавался Родя Раскольников – «тварь ли я дрожащая или право имею»? И по сегодняшний день продолжает действовать простая парадигма оправдания гибели, несчастий, страдания отдельных людей во имя некоторых общих «благородных» целей – будь то торжество «демократии», победа «правильной» религии над «неправильной», расправа над непохожими на нас людьми во имя как бы счастья и процветания людей «правильных», нормальных. Никуда мы и по сей день не отошли от проверки человека на том вопросе, который задавал Достоевский: где та грань страдания и несчастий, которую можно перейти, спасая вроде бы остальной мир и сокровища всего человечества, но оставляя в погибели и отчаянии отдельного «маленького» человека. И все эти действия, большие, значительные, важные, «всечеловеческие», по Достоевскому оказываются ложью, – нет такой альтернативы, такой выбор неизбежно приводит к преступлению перед совестью и Богом и, в итоге, к преступлению перед «молчаливым» большинством своего народа (человечества), который все это наблюдает, терпит, но когда-то «скажет свое слово» (А. Платонов). 10. Диалог античной и христианской культур    как творческая проблема русской литературы XIX века.    Ключ к Достоевскому Э. Ауэрбах справедливо отмечал, что вся русская литература по своей страстности поиска истины, по открытиям, совершенным в человеческой натуре, по бескомпромиссности и суровости в отстаивании моральных максим во многом напоминает литературу «раннехристи- 124 Е. А. Костин Достоевский против Толстого анского реализма». Но не только поэтому, не только стилевые, так сказать, особенности связывают этот тип литературы и русскую словесность XIX века. Безусловно, это также связано с утверждением в период раннего Средневековья основных принципов христианства. Русская литература этого периода (XIX века) вся находится в поиске высшего авторитета, стремится опереться на христианские ценности в целом и религиозную доктрину православного толка в частности. Если это не происходило в таких явных и открытых формах во всем потоке литературы, как у Достоевского или Толстого (по-разному, конечно), то внутренний импульс был именно таков, и мы постараемся это показать. Это объяснимо в том числе и по причинам общецивилизационного характера. Открытие христианством по контрасту с языческой, античной эпохой, иного измерения человеческой личности было настолько революционным по своему содержанию, что оно предопределило развитие западной цивилизации на много веков вперед. Ясность, безмятежность, пластичность античного мировоззрения (позволим себе такого рода обобщение, без учета этапов развития античного общества и самой культуры) носят уникальный характер в истории цивилизации. Особенно это касается древнегреческой части этой культуры. И когда мы обнаруживаем у Аристотеля в его трактате «О душе» определения психических свойств человека через морфологическое устройство его тела, мы понимаем, что это есть демонстрация высшего принципа данной культуры в понимании психологии, эмоций, переживаний, всех состояний человека, которые должны быть выражены и закреплены в его физическом облике. Период эллинизма, который показывает разложение античной культуры именно с психологической стороны, появление в этот период философских течений скептиков, киников (циников), эпикурейцев  – это опосредованное влияние зарождавшейся христианской доктрины. Христианство переключает умозрение человека от внешнего к внут реннему. Что является в античности прекрасным образцом для совершенствования и подражания каждого человека? – Само тело во всех его деталях и проявлениях, гармония жилища, храма, посуды для питья и еды, воинского снаряжения: лука, щита, копья, доспехов, – вообще все вещное, предметное, очевидное, что можно сделать и исчислить. 136 Е. А. Костин Достоевский против Толстого раз об этой необходимости с т я н у т ь, представить в духовном поиске о д н о г о всего лишь художника почти весь опыт развития христианства на громадном протяжении. Ведь, как ни поразительно, но внутри мира Достоевского «упрятаны», в нем живут и позднеантичные скептики, и Тертуллиан, и Платон, и отцы церкви, и Рафаэль (Мадонна!), и Великий Инквизитор, и Кант, и идеи К. Победоносцева, и русское старообрядчество и так далее и тому подобное. То-то раздолье для вдумчивых и въедливых исследователей! И это только с точки зрения «мира идей», представленных у него, что же говорить о ф о р м а х, в которых все это выражено. А Толстой! Его античная эпика («Война и мир»), давшая основание и оправдание всей русской культуре до и после; он также с легкостью вписался в европейскую традицию «семейного» романа с «Анной Карениной», представив одновременно и недосягаемый образец для европейской литературы; вышел в своих поздних произведениях на уровень сложнейшей, почти мифологической эстетики, не отказываясь от острой социальности («Хаджи-Мурат» и др.) Духовные искания Толстого и по сей день не могут не поражать исследователя своими титаническими усилиями обнять почти всю духовную традицию не только Запада, но и Востока; он создал, по существу, новый моральный катехизис, повлиявший на громадное число людей. Без концентрированного освоения уже воплощенного духовного опыта Запада все то, что было сделано Толстым и Достоевским в культуре, было бы попросту невозможным. Они, включая Пушкина, стали и нашей античностью, и нашим Ренессансом, и нашим Просвещением, и нашим, русским неповторимым вкладом в мировую культуру, без чего она, эта культура, была бы неполной. 11. Космизм Достоевского В связи с тем, что было сказано выше об известных принципах научного познания, учитывая – как мы писали ранее – что творчество Достоевского волновало, беспокоило и служило катализатором создания строго научных теорий, любопытно вглядеться в то, что же увязывает воедино мир научных теорий и мир Достоевского. 137 Часть первая. Достоевский Вот Энштейн заявлял, что «он (Достоевский – дает мне Е. К.) больше, чем любой мыслитель, больше чем Гаусс» . Б. Кузнецов дела1 несколько остроумных предположений, почему так обостренно внимательно Эйнштейн, один из самых универсальных гениев XX века, создавший по существу ту естественно-научную картину мира, которую мы все исповедуем, относился к творчеству русского писателя. Первое из них связано с тем, что называется «инвариантами». Для физики инварианты физических свойств подтверждают единство изучаемого мира, так как принципиальные свойства этого мира не меняются, переходя из одной системы наблюдения и изучения в другую. В художественном творчестве наблюдается та же ситуация: «В произведениях Достоевского мы встречаем свои «инварианты». Это отнюдь не идеи его героев. Достоевский переходит от идей Раскольникова к идеям Ставрогина, к идеям Ивана Карамазова. Инвариантом таких переходов служат некоторые психологические особенности героев Достоевского, не идеи, а отношения к идеям, не идеология, а психология. Инвариантами являются и способы, которыми раскрывается душевный мир героев, – то, что можно назвать поэтикой Достоевского» . 2 Это точное наблюдение ученого, действительно идеологичность героев Достоевского носит как бы абсолютный характер, она в этом отношении инвариантна. Каждый герой должен изложить, попытаться доказать, внушить другим героям самые существенные свойства и качества своей и д е и. Доказательство, установка на завершающее, предельное по аргументам (максимальное их количество с точки зрения героя), равнозначное по силе убеждение (независимо, насколько оно выглядит изощренным с логической точки зрения), настраивание на свою волну других персонажей – все это позволяет говорить об определенной типологичности (инвариантности) героев писателя. В этом смысле они похожи друг на друга, они, пожалуй, идентичны друг другу по своей ориентированности на идеологичность. Вне такой сильной проникнутости идеей, страстной укорененности в ней, неразделяемости себя и и д е и герой Достоевского как бы и не существует. Второе, что замечает Б. Кузнецов, это явное «экспериментаторство» Достоевского, которое могло быть близко Эйнштейну. Писатель Цит. по: Этюды об Эйнштейне. М. 1965. С. 119. Кузнецов Б. Г. 1 Указ. соч. С. 123. 2 142 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Для традиционного эстетического сознания текст Достоевского является «темным», требующим своего кода для расшифровки. Линейная («эвклидовская») логика описания действительности требует соединения частей текста друг с другом таким образом, чтобы внутренняя, еле заметная, закрытая многими слоями дополнительных деталей связь между ними, так или иначе, но существовала, чтобы ее можно было описать какой-либо формулой (формулами) эстетического толка. Автор «Братьев Карамазовых» использует иной тип логики, более сложный и многосмысленный, чем «линейный», одномерный. Поэтому-то эстетические «интегралы» его мира имеют крайне непростой характер, требующего подчас привлекать для их уточнения аналогии и примеры из других областей знания. 12. Литература как философия. Метафизика как художественное: странности русского духа. Позитивизм Толстого и негации Достоевского Утверждение в XIX веке реалистической литературы как наиболее влиятельного художественного течения было колоссальным прорывом в описании действительности (не будем сейчас говорить о явлениях средневекового реализма, реализма Возрождения и пр.). Литература получила возможность расширения мотивировок поведения своего героя. Он (герой) оказывается существует (в тексте) не потому лишь, что проникся особо возвышенной и страстной идеей (романтизм), что он чрезвычайно эмоционально развит и тонок (сентиментализм), но по- тому, что его жизнь определяется колоссальным количеством обстоятельств – важных и неважных. Он может оказаться на войне и погибнуть, он может учиться в гимназии, влюбиться в соседскую девочку, жениться на ней, тайно ненавидеть кого-то всю свою жизнь, пить чай на кухне по утрам, не понимая, зачем он живет и пр. и пр. Но для художника реалистического метода было важно увидеть почти все, что он (герой) делает в жизни, выделяя, конечно, те или иные ведущие линии в его поведении – социально-психологические прежде всего. Кто он таков по своей сути этот герой – представая нищим, разоренным 143 Часть первая. Достоевский буржуа, бедным чиновником, лавочником, офицером, Наполеоном в конце концов? Расширение художественных мотивировок поведения и внутренней жизни персонажа было определено исключительно реальными процессами усложнения социума периода становления нового типа общества, в котором на первый план выходили общественно-психологические аспекты существования человека. Достоевскому это все также безусловно интересно, особенно его занимает, как на человека влияет его социальная маргинальность. Вообще тяга русской литературы к постижению особенностей жизни и психологии людей, отодвинутых на обочину социального развития, не является чем-то особенным: подобные процессы мы обнаруживаем в большинстве европейских литератур этого периода. Это и понятно – перестраиваемая социальная структура общества неизбежно люмпенизировала значительную часть социума. Если средневековая иерархическая структура позволяла человеку так или иначе, но находить свое место в разделении труда почти не на конкурентной основе (цеха, гильдии мастеровых, наследственность получения профессии и т.п.), а также учитывая, что большинство населения проживало в сельской местности, обеспечивая свою жизнедеятельность непосредственно добывая себе пропитание на земле, и, по сути, всегда имело возможность сохранять низкий, но достаточный для выживания уровень доходов, то в эпоху становящегося буржуазного общества с резким увеличением наемного и плохо оплачиваемого труда объективно увеличивалось количество ниществующих и с трудом выживающих людей. Процесс переселения людей в города лишал их не только возможности обеспечить себя каким-то уровнем пропитания, «кормясь на земле», но исключал из системы коллективной взаимопомощи, характерной для сельских общин. «Атомизация» людей происходила чрезвычайно быстро именно в городах, лишая людей привычной ранее гуманитарной поддержки от своих соседей и членов сообщества. Так что русские писатели и в этом случае не выступили в качестве первооткрывателей. Но практически тотальная обращенность русских литераторов к данной теме говорит о том, что русская культура обнаруживала какой-то особый момент вины и соучастия в бедах и горестях других людей и стремилась хоть таким (художественым) образом 152 Е. А. Костин Достоевский против Толстого ных фактов и свидетельств. Без наличия этой «темной энергии» нельзя подтвердить теорию Большого взрыва, разлетающейся Вселенной, и самое существо в с е х физических процессов. Зло это та же «темная энергия», отсутствующая в прямом «физическом» выражении, но дающая знать о себе в колоссальном количестве фактов и обстоятельств жизни человека и общества. Это субстанция, без влияния которой невозможно объяснить почти никакой факт действительности. Понятно, что данное сравнение носит условный характер, но то, что писатель приближался к глубочайшему метафизическому пониманию сути з л а, как некоей универсальной составляющей человеческой природы, это очевидно. Продолжая эту аналогию, нель- зя не вспомнить о Григории Паламе, который утверждал, что в мире присутствует «Божественная энергия», и она может передаваться людям. Отец П.  Флоренский так писал об этом: «Палама же рассуждал: в Боге, наряду с Существом, есть и деятельность, самораскрытие, самооткрытие Божества. Эта Божественная энергия может сообщаться людям, и мы, приобщаясь к этой деятельности Бога, приобщаемся и Самому Богу» . 1 Успел ли Достоевский дать о т в е т на все те отрицательные интенции в природе человека и общества, какие он вопроизводил в своем творчестве (то, что он дал такой ответ в своей публицистике, это не подвергается сомнению)? Это вопрос. На него предстоит ответить в наших дальнейших рассуждениях. 13. Личность Достоевского как роман Достоевского И в собственной личности Достоевский видел «бездны», страшился их, но не боялся говорить о них и самому себе и окружающим. Вот несколько отрывков из писем позднего периода, когда его литературная репутация уже устоялась, и он становился мало-помалу властителем дум (соревнуясь здесь с Тургеневым и Толстым, причем он ощущал эту «соревновательность», понимая, применительно к Тургеневу, гибельность либеральных идей для России), он мог, в конце концов, У водоразделов мысли // Христианство и культура. М. Павел Флоренский. 1 2011. С. 319. 153 Часть первая. Достоевский влиять через К. Победоносцева на умонастроение власти, но, как человек, он продолжал быть «весь борьба» (Л. Толстой). – От 27 декабря 1879 г.: «Сегодня ночью был со мной припадок падучей болезни (которою я страдаю), и хоть я и на ногах, ходить и выходить могу, но очень болит голова, разбиты ноги и шея и хочется спать. К тому же чрезвычайно извращенные впечатления душевные» (Выделено здесь и далее нами – Е. К.) . 1 – От 9 января 1880 г.: «Готовлю к завтраму отослать часть рукописи в «Русский вестник». Всю ночь напролет буду сидеть... Сам хожу . чуть не помешанный... И во всей моей жизни страшный беспорядок» 2 – «...Характер знают очень многие, хотя очень мномой больной гие, чрезвычайно уважаемые всеми люди, любят меня и несмотря на мой нелепый характер, прощают мне мои выходки...» . 3 И, не умножая выписок, приведем одну из самых главных автохарактеристик писателя, данную им уже почти на самом излете жизни: – «...Я чувствую, что во мне гораздо более сокрыто, чем сколько я мог до сих пор выразить как писатель... Что Вы пишете о своей двойственности? Но это самая обыкновенная черта у людей... не совсем, впрочем, обыкновенных. Черта, свойственная человеческой природе вообще, но далеко-далеко не во всякой природе человеческой встречающаяся в такой силе, как у Вас. Вот и поэтому Вы мне родная, потому что это раздвоение в Вас точь-в-точь как и во мне, и всю жизнь во мне было. Это большая мука, но в то же время и большое наслаждение. Это  – сильное сознание, потребность самоотчета и присутствие в природе Вашей потребности нравственного долга к самому себе и к человечеству. Вот что значит эта двойственность... Но все-таки эта двойственность – большая мука» . 4 Достоевский открывал в самом себе «сокрытые» глубины психики человека, ее возможность быть одновременно повернутой в обе стороны – божественную и бесовскую. Мука и наслаждение, счастье и страдание – эти состояния Достоевского присущи почти всем его героям. Вместе с тем он создал не просто своего героя, но своего читателя, К Лоренцу В. В. Достоевский Ф. М. Т. XXX, книга 1. С. 137. 1 К С. П. Хитрово. Там же. С. 139. 2 К П. П. Казанскому. Там же. С. 144. 3 К Е. Ф. Юнге. Там же. С. 148–149. 4 159 Часть первая. Достоевский у Гоголя, Достоевского: читаешь и все время чувствуешь нечто большее, стоящее за словами, тогда как у Тургенева, например, читается без просвета в этот мир того общего ума: хорошо очень, ясно, легко, но слишком словесно и нет ничего сзади слова» . 1 В другом месте своих дневников М. М. Пришвин уточняет этот тезис, близкий размышлениям Достоевского, и еще раз проводит разделительную черту между Тургеневым и Федором Михайловичем: «Жизнь в своей прекрасной сущности, как она выразилась у Тургенева в «Записках охотника», преломляется в душе Достоевского, как «клейкие листики» Ивана Карамазова. Счастливый человек, кто может обнимать жизнь, как обнял ее Тургенев в «Записках охотника». И бесконечно несчастлив, кому жизнь остается лишь в клейких листиках грядущей весны» . 2 14. Достоевский и глобальные идеи     постмодернизма В современную, даже уже не «постмодернистскую», но «постхристианскую» эпоху, вопросы «преступания за черту», моральной ответственности рассматриваются все с меньшей актуальностью. Принято в качестве бесспорного как бы тезиса, что человеку доверять нельзя, что формами и содержанием регуляторики его поведения выступают уже не сформировавшиеся в стародавнюю христианскую эпоху нравственные апории Евангелия, но либеральные представления о действительности и индивиде, в рамках которых нет места Истории, Прогрессу, Идеалу, Прекрасному и всем другим «большим» понятиям времени предмодерна и самого модерна. Все э т о кончилось, и не представляет особой ценности для постмодернистского сознания. Без сомнения, и Вера также мертва для постмодерна. Это очевидно, исходя из фундаментального утверждения, что теоретический разум, лежащий в основе всех построений современного мира – от информационных технологий самого разного толка до проникновения в генетиСобр. соч. в восьми томах. М., 1986. Том восьмой. С. 269. Пришвин М. М. 1 Там же. С. 349. 2 160 Е. А. Костин Достоевский против Толстого ческую природу человека и любого живого существа, не нуждается в чем-то иррациональном, не доступном проверке и экспериментальному подтверждению. Поэтому Церковь понемногу, но сдала свои позиции, оставшись в современном мире (больше западном, конечно) ничем иным, как традиционалистским институтом, обладающим больше ритуальным, чем реальным воздействием на сознание и жизнь людей. Какие-то острова сохранения прежнего статуса религии можно обнаружить в тех или иных регионах мира (Латинская Америка, к примеру), но в целом либеральный мир Запада воспринимает церковь почти что как анахронизм. Да и вообще, как можно говорить о божественном происхождении жизни, о якобы нравственных законах, определенных в пределах религиозных вероучений, если современная цивилизация позволяет все исчислить и также пообещать человеку жизнь вечную, но только в связи с фантастическим прогрессом науки и медицины . 1 Во многих работах отмечается, что одной из методологических проблем современного либерального сознания является то, что, во-первых, оно не имеет равноценного критического оппонента, какой еще совсем недавно представал в виде «левых», марксистских концепций, а во-вторых, оно мутировало в определенную форму тоталитарного, догматического мышления. В книге известного исследователя, многолетнего директора Нидерландского 1 института мозга Дика Свааба «Мы – это наш мозг» (Русский перевод – 2014  год. Изд-во Ивана Лимбаха, Санкт-Петербург) вопросу религии уделяется немало места. Но исключительно для того, чтобы сделать несколько удивительных заявлений. Вот он задается риторическим вопросом: «Был бы человек лучше, не имей он религии?» и безапеляционно отвечает «Думаю, да» (Указ. соч. С. 382). Это поразительная уверенность в том, что в проанатомированном до самых последних нейронов человеческом существе нет места, в чем-то напоминающем о Боге или божественной сущности, аргументируется смешным с точки зрения простой логики утверждением, что в Ветхом Завете мы встречаемся с «многочисленными убийствами» и тем самым, эта книга никак не может выступать в качестве нравственного поводыря человека. Это типичный пример одного из тупиков постмодернистского сознания, не способного осознать тот простой факт, что отсутствие религиозной концепции о сложности и бесконечности духовного начала в человеке не только делало бы профессию исследователей мозга человека бессмысленной, но и невозможной по определению, по отсутствию интенции понимания Я человека. 165 Часть первая. Достоевский И уж, конечно, невозможно согласиться со следующими обобщениями А. Дугина: «И именно смердяковщина, которая легко угадывается в русской аристократии (и у героев Пушкина и Лермонтова, а особенно ярко в лице реального исторического персонажа Петра Чаадаева), является тем целым, которое представляет собой структуру гермевтического эллипса археомодерна» . 1 Тут уж напрочь нельзя принять такие утверждения, достаточно перечитать толстовские «Севастопольские рассказы» и «Войну и мир», да и письма Пушкина к Петру Чаадаеву. Но характерно другое – и это важно для нас – именно Достоевский создает возможидеологическую появления такого рода суждений, именно он вывел к жизни героев, артикулирующих это. Странным образом, но А. Дугин близок к суждениям Набокова. И там и здесь явно выраженное недоверие к адекватности воссозданной Достоевским жизни. 15. Христианское у писателя: ничего вне этого Достоевский по существу завершает громадную, почти двухтысячелетнюю историю культуры, основанную на религиозных началах. По крайней мере, острота поставленных им этических, философских, эстетических, собственно религиозных идей говорит как раз о завершении эпохи, которая перед своим концом наиболее остро и в последний раз пытается провести акт самосознания, прежде чем человечество перейдет к созданию культуры на иных основаниях. Без такого глобально-исторического подхода к пониманию места Достоевского в мировой культуре многое в его творчестве будет казаться неверным, претенциозным, стилистически «невыделанным» и пр., приблизительно так, как расссуждал о нем Набоков. Достоевский – грандиозное явление мировой культуры, не в меньшей мере он великий философ религиозного толка. Остановимся на его идеях именно в этом разрезе. В. Зеньковский справедливо поместил Достоевского среди самых выдающихся русских философов (История русской философии. В 4-х Там же. С. 51. 1 166 Е. А. Костин Достоевский против Толстого томах. Париж. YMKA-PRESS.1948). И указал на то, что его философия вырастает в «лоне религиозного сознания» . – «Он с огромной силой и 1 непревзойденной глубиной вскрывает р е л и г и о з н у ю п р о б л е - м а т и к у в темах антропологии, этики, эстетики, историософии» . Он 2 приводит слова писателя, который говорил, что всю его жизнь его «Бог мучил», – и мысль о Боге, суждения о нем составляют квинтэссенцию его романов и публицистики. При этом Достоевский никогда не разводил по разным сторонам христианство и культуру, что случилось на определенном этапе духовного развития с Толстым. Он отчетливо понимал, что данная культура замешана на основаниях христианского мировоззрения. В этом отношении не было случайным увлечение Достоевским идеями социализма и личностью Белинского, что в итоге привело его в Сибирь на каторгу. Но это стало и определенной прививкой от чрезмерного доверия к формам социальной организации жизни и решения через них основных проблем человека. Достоевский быстро переболел, в отличие от Герцена, к примеру, социалистическими идеями, так как они не сочетались с его фундаментальными представлениями о свободе человека в самом широком смысле – от свободы воли до свободы веры. Понятно, что та культурная пограничность Достоевского, о которой мы упомянули выше, не могла не породить его «философскую систему» (если вычленять ее из художественных текстов) без существенных, диалектических противоречий. Изменение и усложение социальной структуры общества, усложнение самого типа культуры, наконец, изменение самого человека по сравнению с прежними эпохами, не могло не отразиться у Достоевского в виде а н т и н о м и й (мы упоминали о них выше). Достоевскому приходилось оперировать по-своему равнозначными и равноценными в интеллектуальном отношении представлениями о природе человека, его предназначении, о целях развития земной жизни (социал-общинными и религиозными, к примеру). Каждая из этих идеологий обладала своей логико-философской правдой и влияла на всю систему психологических и художественных аргументов писателя. Указ. соч. С. 226. Зеньковский В. В. 1 Там же. 2 175 Часть первая. Достоевский Какая неимоверная по жизненному сюжету, хоть сейчас ложащемуся в основу романа, судьба, какой масштаб чувств и состояний – от презренного каторжника до безусловного властителя дум читающей России в самом конце пути! Последнюю книгу которого – «Братья Карамазовы» К. Победоносцев считает необходимым подарить наследнику престола, будущему императору Александру III с автографом автора. Вот такой маятник жизни русского гения Федора Достоевского. Но помимо этого Достоевский сделал колоссальную услугу человечеству – он раскрыл впервые в истории культуры с такой отчетливостью и определенностью ту «невидимую» часть человеческой психики, которая и до Достоевского реализовывалась в явлениях кровавых и беспощадных расправ одних людей над другими, но после него стало очевидно, что опасность ждет человечество вовсе не от отсутствия цивилизации в «гигиеническом» смысле, но ждет она его со стороны вот этого «подпольного», скрывающего до поры и времени свои инстинкты и пороки человека, способного, как теперь мы понимаем после трагедий ХХ века, буквально на все. И Христос здесь не преграда. Достоевский рентгеном просветил русскую душу и то, что он там увидел, в общем, скорее всего, ничем не отличалось от того, что можно было увидеть у других народов, но увидено было Достоевским именно у русского народа и с тех пор неизмеримо большая ответственность на этом народе, чем на другом, потому что Достоевский обозначил и «всечеловечность» идеала своего народа, и указал на опасности эгоистического аморализма, и потребовал по-своему исправления человека. 16. Мифология русской историии: скверные пророчества Достоевского и выбор пути Россией В работе В. Н. Топорова «О структуре романа Достоевского в связи с архаичными схемами мифологического мышления» приводится 1 несколько наблюдений над языковым пространством романа «Преступление и наказание». В. Топоров указывает на то обстоятельство, что Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифоТопоров В. Н. 1 поэтического. М., 1995. 176 Е. А. Костин Достоевский против Толстого некоторыми словесными формами Достоевский пользуется исключительно часто. К примеру, слово «вдруг» на 417 страницах текста он употребляет около 560 раз, слово «странный» также представлено на страницах произведения многажды. Исследователь на основании этой особенности мира писателя (и не только, весь анализ носит характер точнейшего вскрытия многомерного культурного кода романа с выходами в самое существо художественных процессов как в России, так и в мировом искусстве) делает значительные и обоснованные выводы. Но нас эти наблюдения привлекли с другой стороны. Нас интересует их связь с общими концептуальными представлениями писателя об жизни in corpore. организации Развитие сюжета таким образом, как предлагает Достоевский, не через литературную традицию (опираясь на существующие модели, связанные с теми или иными художественными направлениями или течениями), не через позиционирование себя «над» героями по примеру эпической традиции, – но помещая своих героев в пространство, где в с е возможно, где развитие самой жизни совершается не только в соответствии с представленными в тексте закономерностями биографии героев, обстоятельствами их жизни, но из целой совокупности случайнеожиданных поворотов судьбы. ностей, Нам представляется, что эта категория случайности, в малой степени связанная с необходимостями как эстетического, так и внеэстетического характера, является одной из самых существенных для Достоевского. Жизнь для писателя не она вся находится в застыла, состоянии горячей магмы , она вся укладывается, поэтому найти ка1 определенную и завершенную форму для нее не представляется возможным. М. Бахтин точно подметил в связи с изображением у Достоевского человеческого сознания и наличием диалога между разными сознаниями – он никогда не завершается, не кончается, всегда есть, ч т о сказать «впереди». Эта онтологическая относительность Достоевского носит неподражаемый характер прежде всего с эстетической точки зрения, Она Автор просит прощения у читателя, что он уже не в первый раз употребляет 1 это сравнение, но слишком оно выразительно для характеристики мира писателя, указывает на «огненность» творчества Достоевского, о которой говорил Н. Бер дяев. 184 Е. А. Костин Достоевский против Толстого привело Достоевского к постановке диагноза, к сигнализированию об этих опасностях развития человека для всего общества, но не к выработке иммунитета от злой, античеловечной, по сути, логики эгоизма и торжества голой субъективности. 17. Человек Достоевского: потрясение основ Одна из самых важных книг о Достоевском написана в 1921 году и принадлежит она перу Н. Бердяева. Перед самой высылкой из советской России философ осмысляет как раз творчество того писателя, который повлиял на изменение исторической судьбы страны самым определенным образом. Это труд «Миросозерцание Достоевского» . 1 Она написана в присущем Н. Бердяеву ключе философского эссе, в котором присутствует множество метафор, эмоциональных восклицаний, гиперболизированной лексики. В ней присутствует дух Достоевского, и ее автор не боится самых крайних высказываний в адрес героя своего исследования. Книга очень точно названа, так как именно м и - р о с о з е р ц а н и е является ключевым понятием для писателя. Бердяев называет Достоевского – «великим духовидцем», «величайшим русским метафизиком», «идеи у Достоевского – это огненные токи», он «открывает новые миры», у него есть «гениальная интуиция человеческой и мировой судьбы», «охлажденных идей у Достоевского нет – он ими не интересуется» и т.д. и т.п. Тут же он замечает, что «для понимания Достоевского нужен особый склад души», что очень справедливо, и по сути о Достоевском написано не так уж много верного, адекватного его творчеству, особенно на Западе. Бердяев обнаруживает в Достоевском его исключительную трагедийность, связанную с изображением самых глубин русской души. В ней он выделяет два основных а р х е т и п а – апокалиптику и ни2 составляет для него «антиномичную полярность» русского гилизм. В кн.: Николай Бердяев. Философия творчества, культуры и искусства. В 2-х 1 томах. Т. 2. М., 1994. Причем не раз и не два он обращается к ним в рамках своего анализа мира 2 Достоевского. В главе «Подступы к человеку: от «подполья» к «бесам» мы приводим несколько иную интерпретацию этих архетипов писателя Бердяевым. Они для него принципиально важны и, по нашему мнению, больший акцент он делает на понятии н и г и л и з м. 185 Часть первая. Достоевский духа, а «русский нигилизм есть извращенная русская апокалипсичность» . Заслугу Достоевского философ видит и в том, что он «углубля1 душевное до духовного» , то есть превращает еще неоформленное 2 в мировоззренческом плане психическое состояние «русской души» в нечто определенное, что потом приобретет в мировом смысле название «загадочной русской души, русского духа», что составит предмет изучения психологов, этнологов, историков и философов. Бердяев проводит необходимое сопоставление Толстого и Достоев ского, но делает это также в оригинальном плане: «Поразительна противоположность Достоевского и Л. Толстого. Достоевский был глашатаем совершающейся революции духа, он весь в огненной динамике духа, весь обращен к грядущему. И вместе с тем он утверждал себя почвенником, он дорожил связью с историческими традициями, охранял исторические святыни, признавал историческую церковь и историческое государство. Толстой никогда не был революционером духа, он – художник статический – устоявшегося быта, обращенный к прошлому, а не будущему, в нем нет ничего пророческого... Достоевский изобличает внутреннюю природу русского нигилизма. Толстой сам оказывается нигилистом, истребителем святынь и ценностей. Достоевский о знает совершающейся революции, которая всегда начинается в духовной подпочве. Он прозревает ее пути и ее плоды. Толстой не знает, что началась в духовной подпочве революция... Художество Толстого, быть может, более совершенное, чем художество Достоевского, его романы  – лучшие в мире романы. Он великий художник ставшего. Достоевский же обращен к становящемуся. Художество становящегося не может быть так совершенно, как художество ставшего. Достоевский более сильный мыслитель, чем Толстой, он более знает, он знает противоположности. Толстой же не умеет повернуть голову, он смотрит вперед по прямой линии. Достоевский воспринимает жизнь из человеческого духа. Толстой же воспринимает жизнь из души природы» . 3 Конечно, Бердяев не избегает, идущего от Д. Мережковского, «разведения» Толстого и Достоевского по разным полюсам русской культуры. Сегодня это выглядит определенным упрощением, позвоУказ. соч. С. 13. 1 Там же. С. 14. 2 Там же. С. 16–17. 3 212 Е. А. Костин Достоевский против Толстого нестись к нему, как к материалам Писатель окончательно следствия. складывает свой символ веры всех возможных будущих писаний: объяснить человека и помимо его собственных слов о себе, понять его там, где он себя до конца не понимает, передать ощущение всей п р а в д ы и с е р ь е з н о с т и жизни человека. Задача почти невыполнимая, но Достоевский берется за нее. Решая ее, он превышает возможности искусства, разрушает прежние правила и способы изображения и понимания человека; что из этого произошло, мы можем вычитать во всех текстах, созданных им после «Объяснения» и каторги. 18. Время и пространство у Достоевского Вышеотмеченные представления Достоевского об устройстве мироздания, о соотношении материального и духовного мира, о природе Вселенной имеют также прямое отношение к проблеме времени и пространства в его произведениях. Исследователи всегда отмечали особого рода ритм текстов писателя. Он носит рваный, прерывающийся, неравномерный характер. Замедления и ускорения, перерывы в повествовании и немотивированно оборванные финалы (как в «Братьях Карамазовых», к примеру). Романам Достоевского присуще какое-то особое дыхание, которое никак не назовешь дыханием спокойного и уравновешенного человека. Гнев, раздражительность, прорывающаяся наружу страсть, задыхающимся голосом высказанная ненависть, просто провалы в развитии темпоряда от того, что с героем случается припадок или он теряет сознание, становится больным или оказывается в беспамятстве. Чтение романов Достоевского – это всегда испытание для читателя: развитие темпа, ритма произведений никак не совпадает с привычной канвой обыденной жизни, в которой существует размеренные и понятные отрезки спокойного, привычного существования. Ничего жизнеподобного в передаче времени мы не встречаем у автора «Преступления и наказания». Достоевский ведет свое повествование, переключая своих героев и всю действительность в какую-то иную реальность, которая мало похожа на обыденную, подвластную каждому человеку с ее размеренностями физического и душевного существования, жизнь. 213 Часть первая. Достоевский Хорошо известно, что Достоевский отвергал упреки в фантастичности своих героев, содержания романов и пр. – наоборот, он был уверен в абсолютной реалистичности всего, что он воспроизводит. В итоге оказалось, что оппоненты Достоевского были не правы. «В высшем смысле» именно Достоевский оказался истинным реалистом, разглядев и передав в своих произведениях ту реальность российской действительности и ее людей, которая определила ее развитие (русской жизни) намного вперед. Стало быть и время у Достоевского не претендует на то эстетическое правдоподобие, к которому стремится любой автор эпического рода литературы. Ж. Катто верно замечает об этой особенности романов Достоевского: «Ускорение поражает больше всего... Читатель буквально сбивается с ног, он втянут в бурю событий – пощечин, встреч, сцен-собраний, взрывающихся скандалом, в нагромождение трупов (в «Бесах» в конце – не менее 13 трупов). Если в романе есть хроникер, то, подхваченный головокружительным потоком событий, он погружается с головой, тонет, то появляется на поверхности, то вновь исчезает, вертится как дьявол, бегает взад и вперед, поспевая всегда слишком поздно, как детектив, не настигающий преступника, оставляющего на своем следу теплые еще тела. И словно и эта бешеная гонка казалась автору недостаточной, он добавляет: «Жаль, что надо вести рассказ быстрее и некогда описывать» . 1 Время у Достоевского обладает сразу несколькими характеристиками. Прежде всего, оно, балансируя на грани жизнеподобности, никогда эту правдоподобность не покидает, далее – оно обладает своей линейностью и тем самым определенной связанностью, эпизоды соединены друг с другом и во временном континууме; оно на самом деле обладает крайней стремительностью, интенсивностью своего развития. Слово, одно из любимейших у Достоевского характеризующее время, – лихорадочно – так именно движется время у него, оно – больное, оно не знает своей меры, у него существуют разрывы в логическом соотношении секунды и вечности, часа и недели. Это время метафизипо самым основным своим сущностям, независимо на отсылки ческое автора к конкретным годам, месяцам, часам и дням. Пространство и время в романах Достоевского // Достоевский. Катто Ж. 1 Материалы и исследования. Выпуск 3. Л. 1978. С. 44. 218 Е. А. Костин Достоевский против Толстого они становятся отражением угловатой, непроясненной, мятущейся души героя. То же самое относится к одежде героев, к цветовой гамме, ими предпочитаемой, о чем немало написано в критике. Достоевский разрывает необходимую связь между временем и пространством в структуре своих произведений. Он нарочно, подчеркнуто игнорирует пространственный элемент текста, добавляет его почти что по необходимости, для самого простого прояснения обстоятельств жизни своих персонажей, чтобы не совсем уж фантастическими казались обстоятельства их жизни. Оно, пространство, дисгармонично, не обладает психологической самоценностью в том объеме, в каком это приписывается временной характеристике героя. По сути Достоевский выключает свой мимесис из состава эпического рода литературы и действует на площадке драмы. Все внимание Достоевский уделяет временному аспекту своей эстетики. Именно во времени сосредоточены проблемы организации текстов по развертыванию сознания и самосознания его героев, по тому содержанию, которое открывается в категориальном представлении времени через понятия «секунды», мгновения и вечности. Эти понятия коррелируются у него с вопросами развития нравственных представлений героя, со становлением его совести, с вопросами о существовании Бога. Также важнейшая категория мира Достоевского – с в о б о д а – реализуется через представленное в р е м я в произведениях писателя. 19. Достоевский и русская история:    инфицированность революцией Не только для Достоевского «человек – есть тайна», сам писатель и его мир представляются одной большой тайной для читателей и исследователей литературы. По нашему допущению Толстой и Достоевский обозначили в русской литературе XIX века две возможности для развития не только литературы и искусства, культуры в целом, но и для самой России. Это фантастическое, может быть, предположение вытекает из сопоставления, сравнения миров этих двух гениев русской культуры. И один и другой превысили возможности национальной и мировой литературы на тот момент и создали художественные миры 219 Часть первая. Достоевский такой сложности (эстетической, психологической, философской), что необходимо понять, как это могло произойти в русской литературе того времени и как это изменило реальность исторической парадигмы России. То, что Толстой и Достоевский влияли на эмоции, настроения, чувства, мысли, представления русских людей XIX века – это безусловно, и об этом существует громадная литература. Но нас занимает другой, более капитальный вопрос – как они повлияли на психотип своего народа, на его нравственные и философские представления, как они изменили (а очевидно, что изменили) отношение людей к социальным структурам общества, к самому государству, как, в конце концов, преобразовали самого русского человека. Все эти вопросы – не надуманные и не воображаемые – безусловно лежат в подкладке любого более-менее серьезного разбора творчества этих двух писателей. В нашей работе мы сделали предположение, что скрытая, невидимая, на первый взгляд, борьба между двумя моделями понимания и организации бытия, представленными у Толстого и Достоевского, во многом определила пути исторического развития России. Об этом писал еще Н. Бердяев. Он первым поставил вопрос об ответственности русской литературы за катастрофы русских революций начала XX  века. Получилось парадоксально, главные русские гении, величайшие гуманисты, проповедники добра и непротивления злу насилием, знатоки наитончайших глубин человеческой психики, обличавших (прямо  – Толстой в поздний период своего творчества, и непрямо, но от этого не менее сильно – Достоевский) недостатки государства и общества, всячески защищавших «униженных и оскорбленных», стали провозвестниками русских революционных потрясений. И стали не только пророками русской революции, но в большой степени ее и подготовили. И кто из них более причастен к этому процессу – Толстой или Достоевский? Вот один из существенных вопросов этой книги. Может быть, наоборот, особой парадоксальности здесь и нет. Россия, проходя в XIX веке через свою эпоху Ренессанса (о чем мы неоднократно говорили в данной работе), одновременно демонстрирует миру как зрелое, полное сил высокое русское Возрождение в лице Толстого, так и его поздний, завершающий этап у Достоевского. 226 Е. А. Костин Достоевский против Толстого причинам культурно-идеологического характера взять у русских гениев другое – опору на моральность и нравственность человека не в абстрактном – коммунистическом – духе, а в самом прямом христианском, евангелическом. Инерция и идеи о т р и ц а н и я не были уравновешены идеями у т в е р ж д е н и я, позитивности в в человеческом, гуманистически-индивидуальном смысле. Русская революция, совершая свои преобразования во имя блага и счастья большинства, не разглядела в этом большинстве «набор» индивидуальностей, субъектов. Толстой в «роевом» соединении в с е х ясно различал не только князя Андрея с Пьером Безуховым, но и Платона Каратаева, Тихона Щербатого; Достоевский, разложив на мельчайшие элементы эгоистическую душу отдельного человека, всегда видел и показывал, как образец, фигуру другой л и ч н о с т и – Христа. Идеи русского Возрождения, будучи разработанными в XIX веке с удивительной временной интенсивностью, реализовавшись в творчестве основных русских гениев, не смогли по ряду причин как временного, так и ментального свойства, победить архаичность русского общества, взрыхлить сознание русского народа до такой степени, чтобы индивидуальное предстояние перед жизнью и Богом, ответственность за все, совершаемое в жизни, стало русского человека. альфой и омегой Увы, этого не произошло. Вины Толстого и Достоевского в этом нет. 19.1. Советская идиосинкразия Достоевского Поразительно, но новая советская литература и культура с особым вниманием взялись именно за Достоевского. Ему посвятил немало слов в своей длинной и нудной (по утверждению многих свидетелей) речи на открытии первого съезда советских писателей М. Горький в 1934 году. «Буревестник революции» особенно напирал на характеристику человека, данную Достоевским. Признаться, употребление им уничижительных эпитетов производит впечатление; не о многих явлениях жизни Горький писал с таким остервенением: «Достоевскому принадлежит слава человека, который в лице героя «Записок из подполья» с исключительно ярким совершенством живописи словом (где он увидел «живопись словом» 227 Часть первая. Достоевский непонятно?  – дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата. Е. К.) С торжеством ненасытного мстителя за свои личные невзгоды и страдания, за увлечения своей юности, Достоевский фигурой своего героя показал, до какого подлого визга может дожить индивидуалист... Достоевскому приписывается роль искателя истины. Если он искал – он нашел ее в зверином, животном начале человека и нашел не для того, чтобы опровергнуть, а чтобы оправдать» . 1 Вот что удивительно. До эпохи террора еще три года, пережита кое-как, с неменьшими человеческими жертвами, чем в гражданскую войну, коллективизация, но риторические фигуры главного столпа советской литературы напоминают больше лексику разгромных заседаний конца 40-х годов, звучащих из уст до смерти перепуганных людей, оставшихся в живых в перипетиях прежних поворотов «красного колеса» и видящих, как оно наезжает на них вновь. Здесь же другое, здесь продолжающийся спор, длящийся еще с прошлого века – спор между «бесами», «победителями» в кровавой революционной буче, с ужасом увидевших, как в зеркале, свой собственный, отвратительный лик в фигурах разоблачаемых ими героев Достоевского, – и гуманным духом русской литературы, по-иному говоря, духом самого русского народа. По-своему перед нами защитная психологическая реакция. С энтузиазмом эта тема была подхвачена целым рядом участников собрания. Среди них обращает на себя речь В. Шкловского: «Если бы сюда пришел Федор Михайлович, то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира. Ф. М. Достоевского нельзя понять вне революции и нельзя понять иначе, как измен ника» . 2 В своих «Записках из СССР» (июнь 1934 года) А. Мальро, посетивший в том числе и Первый съезд писателей, отрефлектировал т а - к у ю реакцию на Достоевского: «Если не считать подростков, о Достоевском говорят здесь почти одни старики. Коммунисты его ненавидят, что достаточно разумно, и отчетливо сознают, насколько его мир проПервый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический 1 отчет. М., 1934. С. 11. Репринтное воспроизведение издания. М., 1990. Указ. соч. С. 154. 2 229 Часть первая. Достоевский сти «страдания» и «веры», пока на головы многих из них беспощадная логика истории не возложила свою тяжелую длань и не заставила пройти страшным путем мук и страданий в прямом смысле. Многим из них, вполне вероятно, вспоминался русский пророк, предупреждавший о безднах легкомысленного своеволия в играх с Россией и русским народом. парадоксально, но разложение целостности, единства русской истории и культуры, которое производилось по существу в теоретических работах русских формалистов, стало оборотной стороной беспощадности и террора русской революции. Фрагментарность и разрушение целого как главный посыл всякой революции – и русской в том числе, идеологически подпитывалось русскими формалистами, рожденными в лоне русского же футуризма. Примечательно, что власть крайне лояльно смотрела на их деятельность, вероятно, ощущая (да и понимая, если вспомнить посвященные им работы Л. Троцкого и Н.  Бухарина) свое кровное родство. Другое дело, что период разрушения заканчивается у любой революции периодом Термидора, и начинается собирание оставшихся частей и фрагментов в новое целое, и оно (целое, государство) начинает жить уже по законам, в которых не может не просвечивать то основное, что лежало в ядре прежнего общества и в измененном виде начинает переходить в новое. 20. Достоевский и Шолохов.    К поискам смысловой идентичности    русской культуры. Взгляд первый Уже неоднократно указывалась самая простая параллель между Достоевским и Шолоховым: русский писатель ХIХ века – «жестокий талант», классик русской литературы ХХ века «свирепый реалист» . 1 Укажем на основные работы, посвященные данной проблеме. В критике 1 30-60-х годов она по существу отсутствовала. За исключением ряда отдельных замечаний, никакого прямого сопоставления, попыток анализа взаимодействия не наблюдается. Первой развернутой работой стала статья П. Бекедина «Шолохов и Достоевский: о преемственности гуманистического пафоса» // Достоевский. Материалы и исследования. Вып. 5. Л., 1983. Серьезной добавкой к ней стала 230 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Такое сопоставление, безусловно, обладает своей правомерностью прежде всего по причинам культурно-генетическим. Понятно, что вне влияния автора «Преступления и наказания», «Братьев Карамазовых», не мог оказаться ни один писатель, создающий тексты на русском языке. При этом необходимо понимать, что влияние не может истолковываться узко, в конкретно-художественном смысле – как воздействие одного писателя на другого в плане художественных приемов, общности тематики, принципов изображения человека и т.п. Так подходя к вопросу влияния мы, за малым исключением, не обнаружим присутствия Достоевского в русской литературе прошедшего ХХ века. Мало кто сравним с Достоевским в узко-эстетическом плане; по существу наследовать ему как создателю уникального «достоевского» стиля, смог, вероятно, один Леонид Леонов. Для осознания и исследования связи между крупнейшими явлениями русской литературы необходимо опираться на представления о развитии всей национальной культуры, на то, как она коррелируется с эволюцией самого типажа человека, с историческими изменениями, происходящими в жизни народа. Сближение «больших» имен русской литературы может осуществляться на (смысловом) уровглубоком формирования и дальнейшего развития национальной культурной традиции. Иной подход грешит поверхностным взглядом на «похожесть-непохожесть» деталей, совпадение мотивов, тем, аспектов психологического раскрытия характера и всего того, что составляет конкретную сторону эстетики каждого писателя. Нет слов, и вышеуказанный подход является важным и необходимым в процессе исследования морфологии литературы и культуры, их сочетаемости с общими задачами национально-культурного строительства, которые неизбежно встают перед каждым народом, ответпубликация Ю. Дворяшина «Достоевский и Шолохов: диалог о человеке» // Ф. М. Достоевский и современность. Актуальные вопросы изучения творчества. Сургут, 2002. Наконец, есть отдельная словарная статья о Достоевском в «Шолоховской энциклопедии». М., 2012, принадлежащая перу Г. Романовой. Очень существенны параллели между Достоевским и Шолоховым, какие делает в своей книге «Мир прозы Михаила Шолохова. От поэтики к миропониманию». (М., 2005), Светлана Семенова. Отдельные высказывания о взаимосвязи миров писателей рассыпаны по тексту книги Ф. Кузнецова «Судьба и правда великого романа» (М., 2005). 246 Е. А. Костин Достоевский против Толстого даже тогда, когда это противоречит интересам самого человека и общепринятым нравственным законам. Таким образом, сопоставляя Достоевского и Шолохова, мы сравниваем эпоху подготовки русской смуты, описанную Достоевским через голову и душу русского разночинца, русского человека в целом, оторвавшегося от максим патриархального, патерналистского общества религиозного толка и внезапно обнаружившего свою бесконечную персоналистичность (с провалами в бездны страха смерти), имморальные возможности собственного «Я», с пренебрежительным отношением ко всему устойчивому и последовательному, – эпоху и совершения революции, фиксацию русским осуществления смуты, писателем ХХ  века как бы итогов преобразования природы русского человека в предшествующие периоды. Шолохов по-своему дает ответы на вопросы, сформулированные Достоевским, – что же будет с человеком, лишенным религиозно-нравственных опор, в пертурбациях глобального масштаба, когда гибнет государство, и значение личности и индивида сведено к минимуму. Можно с определенными оговорками согласиться с тем, что Шолохов замыкает своим творчеством процессы, начавшиеся в XIX веке. Россия с безумной интенсивностью пройдя в этом позапрошлом веке через весь спектр художественных эпох и идеологических движений, на которые другие страны тратили не одно столетие, пришла к началу ХХ  века не только с новой картиной совершившихся социальных изменений, с новым содержанием исторической жизни, с новым героем, но и встраиваясь в ситуацию подведения итогов в художественном смысле, намечая пути вхождения в новую эстетику. Достоевский и Шолохов. К поискам смысловой идентичности русской культуры. Взгляд второй Русская литература XIX века по большому счету не решила вопроса о ч е л о в е к е. Гениальность открытий этой литературы заключается в том, что она умудрилась поставить в пределах одного столетия самые существенные вопросы развития человека, общества, культуры, психологии, философии, в целом общественной идеологии, 247 Часть первая. Достоевский но не успела закрепить эти поиски и открытия в практической, если можно так выразиться, плоскости. Она не успела создать устойчивых, определенных, узнаваемых типов различных слоев русского общества. Вопрос не в том, что она, эта литература, их не видела или не фиксировала. Наоборот. От «маленьких людей» этой литературы до «униженных и оскорбленных», через типы «новых» и «лишних» людей, увидя в конце концов «мертвые души» среди всего этого обилия персонажей  – русской литературе нет в этом равных. Но в большинстве своем эти типы не успели «закрепиться» в русской реальности в окончательном виде. Какие «новые» люди? Какие сторонники «малых дел»? Все это во многом вырождалось в ничегонеделанье, скепсис, упадок и разложение. Один только типаж успел «выскочить» в реальность и в ней закрепиться, и авторство принадлежит как раз Федору Михайловичу  – это его «бесы». Это произошло по нескольким причинам. Во-первых, в конце XIX века формируется новая мировая ситуация, для которой ведущим началом становится развитие «монадного» человека во всех его ипостасях общественной и исторической жизни. Во-вторых, представление о человеке и его месте в истории с жесткой детерминированностью устойчивого буржуазного общества сменяется представлением об особой подвижности психики человека, о крайней лабильности социальных процессов, сменяется ощущением и интеллектуальными прозрениями у ряда мыслителей о готовящемся переустройстве мира в политическом, а стало быть, и в цивилизационном смысле. Русская революция, которая разразится в своем наиболее полном виде в 1917  году, завершит этот процесс полной сменой декораций на мировой арене, последствия чего чувствуются до сих пор. Наконец, все это сопровождалось революционными научными открытиями, которые радикально изменили суть мировоззренческих представлений человека по самым широким вопросам понимания действительности, в том числе о природе человека (теория относительности, развитие психоанализа и пр.). Русская культура позапрошлого века и преимущественно литература, проделали колоссальную работу по всей почвы взрыхливанию российской жизни. Количество вопросов, поднятых этой культурой, было крайне велико, что и понятно, так как Россия ускоренным образом передвигалась из одного своего состояния в другое, из феодализма 264 Е. А. Костин Достоевский против Толстого сама то ли англичанка, то ли из Америки к нам приехала. Так вот в этом своем научном труде она приводит массу высказываний англоязыких литературоведов и критиков по моему адресу. Запомнилась мне одна цитата, где говорится о том, что у Достоевского маленькая трагедия маленького человека создает у читателя впечатление, будто рушится мир. А у Шолохова, дескать, рушится мир, а у читателя сохраняется чувство оптимизма, чувство прочности, несокрушимости жизни...» 1 20. Запад о Достоевском: французский концепт Рецепция русской культуры и литературы на Западе – это существенный факт не только западного, но и русского сознания. Поставленная в ситуацию постоянного оправдания, что она не является в а р - в а р с к о й, примитивной, русская культура постоянно оборачивалась к своему восприятию другими культурами, с одной стороны, чтобы понять и лучше усвоить собственное своеобразие, а с другой, попротиворечить устоявшимся суждениям, резким и однозначным отрицанием почти всего, что ею было сделано. Здесь, правда, необходимо внести существенные коррективы в стереотипы, которые присутствуют как в западном, так и в русском сознании по отношению друг к другу. Возьмем, к примеру, широко распространенный тезис о том, что, якобы, Запад, западная культура и цивилизация это есть торжество индивидуального начала, в то время как Россия, русская цивилизация, напротив – это сосредоточение всякого рода коллективных эмоций, коллективного менталитета и тоталитарности самого типа мышления. Но вот на что обращает внимание глубокий знаток русской и западной культур С. С. Аверинцев: «Каждому известно, что славянофилы хвалили сельскую общину («мир») и выставили идеал «соборности»... забавно, однако, что вульгаризация подобных идей в сознании определенной части наших современников и соотечественников порождает штампы, явственно опровергаемые именно феноменом раннего славянофильства: когда с аффектом «русофильским» расписывается сила русского коллективизма (и еще «государственничества»), а с аффекТам же. С. 169. 1 265 Часть первая. Достоевский том «русофобским» произносятся воздыхания о том, что русской культуре недостает-де, бедной, чувства личного начала. На правду похоже чуть ли не противоположное. Удивительное, с трудом постигаемое нами, русскими, подчас неразумно потешающее нас или, напротив, непомерно идеализируемое в нашем сознании свойство Запада, – это жизненность и дееспособность институционального и корпоративного, его участие и в том, что вроде бы является борьбой личности за свою свободу» . 1 Проблематика этой книги имеет самое прямое отношение к тому очевидному противостоянию между Западом и Россией, которое не только не нивелировалось в условиях глобального рынка и торжества информационных технологий, но становится все более актуализированным в современной ситуации. Различия между Востоком и Западом, понимая под Востоком Россию, неоднократно отмечались исследователями как на одной, так и на другой стороне, начиная чуть ли не с XVI века. Замечательны письменные свидетельства русских послов и купцов о своих поездках в Англию, Швецию, «Неметчину», наблюдения английских, итальянских и немецких путешественников и мастеров, работавших в России. Громадна литература, посвященная этому вопросу. Но ответа как не было, так и нет. И вопрос состоит не только в том очевидном критико-оппозиционном взгляде на ч у ж о е, который всегда лежит в основе первоначального освоения иного опыта проживания, другого образа жизни, объяснения людей, говорящих на д р у г о м языке, а в очевидном отсутствии взаимопонимающего диалога. Нельзя, правда, не заметить, что Россия обладала странной притягательностью для множества людей из Западной Европы; Россия принимала их с удивительной открытостью и без боязни, и они легко ассимилировались самым глубинным образом в пределах жизни одного поколения. Плеяда верных Петру Великому голландцев и немцев, поразительный пример немки Екатерины II, ставшей без сомнения русской по д у х у, громадное число французских, прусских, немецких, австрийских генералов, блестяще проявивших себя в Отечественную Русское подвижничество и русская культура // Сергей АвеАверинцев С. С. 1 ринцев. Собр. соч. Киев, 2005. Том «Связь времен». С.193. ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТОЛСТОЙ 1. Ландшафт гения: попытка описания Лев Толстой, наряду с Достоевским, – другой исполин русской литературы, взявший в своей жизни года, не прожитые Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем. Стоит только представить, что Толстой умер бы в 37 лет как Пушкин, в 1865 году. Это оказалось, что у нас был бы только первый том «Войны и мира», но не было бы ни «Анны Карениной», ни его «Исповеди», ни дневников, ни «Хаджи Мурата», не было бы того решительного поворота в европейском взгляде на русскую литературу как на явление исключительное и великое. Насколько бы мы были беднее духовно. Одно из величайших чтений для каждого человека – это «Дневники» Льва Толстого. Другого такого текста в истории русской словесности нет. Последовательное, бескомпромиссное, откровенное повествование о внутренней жизни великого писателя и великого человека – один этот документ может служить оправданием всей русской литературы XIX века. Наряду с «Дневником писателя» Достоевского, он дает представление о русской духовной силе лучше и глубже, чем какое-либо научное исследование. Безмерно важным этот «Дневник» может быть для взрослеющего молодого человека. Толстой писал в Дневнике: «Одно из величайших заблуждений при суждениях о человеке в том, что мы называем, определяем человека умным, глупым, добрым, злым, сильным, слабым, а человек есть все: все возможности, есть текучее вещество... <...> Как бы хорошо написать художественное произведение, в котором бы ясно высказать текучесть человека, то, что он, один и тот же, то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо» . 1 Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати томах. М., 1965. Т. 20. С. 94–95. В даль1 ссылки на тома 19 и 20, том 16, будут даваться по Дневник – Исповедь – этому изданию в тексте, с указанием даты записи или тома и страницы. 283 Часть вторая. Толстой Его работоспособность была совершенно неправдоподобной. Полное собрание сочинений Толстого состоит из 90-ти томов, включая, конечно, и черновики, варианты произведений. Но восхищает даже не сам его труд по созданию текстов – художественных, публицистических, философских, религиозных, а грандиозность и универсальность его подхода к описанию жизни. Он как бы вознамерился описать в с е, обо всем высказаться, дать всему оценку. Сам з а м а х Толстого не имеет равного в мировой культуре. Поражает и другое – напряженная, ежедневная, ежеминутная мыслительная работа Льва Толстого. И эта работа совершалась им прежде всего для себя самого. Конечно, особенно на рубеже веков, его идеи нравственного совершенствования человека, знаменитая теория «непротивления злу насилием» сделали эту его духовную работу известной и важной для всего человечества (без преувеличения, мало кто из мыслителей того времени мог встать рядом с Толстым по степени своего прямого воздействия не просто на отдельных людей масштаба Махатмы Ганди, который по-своему реализовал идеи писателя в освобождении такой страны как Индия, но на целые слои писателей и интеллектуалов в Европе и Америке), и Толстой прекрасно отдавал себе в этом отчет, но его внутренняя деятельность была важна прежде всего ему самому. Подумать только, один из самых нравственных людей своего времени, сделавший для морального развития человечества, может быть, больше всех, был одновременно – и это очень точное определение «классика марксизма» – «зеркалом русской революции», в добавление 1 став отлученным от лона христианской церкви. Читая одно место у Толстого в «Войне и мире», внезапно удивляешься одной умозрительной возможности. Хирург на Бородине, делая князю Андрею операцию, после нее, вытирая кровь с рук, нагибается и крепко целует его в губы. Странное соединение, – подумал автор книги  – отец Достоевского был на бородинском поле и был одним из многих, делавших это жестокое и святое дело. Тут, говоря словами самого Федора Михайловича, какая-то ниточка завязывается, люди вступают в вышние отношения и с судьбой, и с культурой, и друг с другом. В. И. Ульянова-Ленина. Странное дело, думалось ли еще лет 15–20 назад, 1 что для определенного читателя придется делать подобную сноску? 306 Е. А. Костин Достоевский против Толстого 2. Толстой как «интегратор» русской цивилизации В широком культурно-историческом контексте явление Толстого связано с тем, что можно назвать русским Просвещением, причем в своей особой русской форме. Если Пушкин – это наша античность, в рамках которой были определены основные темы, сюжеты, герои, проблематика всей национальной культуры в ее развитии в обозримом будущем (200 лет, как говорил Гоголь), то Толстой – это самоопределение русской культуры, всей русской цивилизации в ее остро рациональном, просветительском духе, с беспредельной верой в разум человека, в его способность все постичь собственными интеллектуальными усилиями, с атеизмом (подчас скрытым), поскольку места для воли и мысли другого существа в этой системе не было, ибо все подвластно самому человеку, его разуму. Это – наличие безусловной программы совершенствования общества и самого человека (вот откуда эти постоянно создаваемые Толстым, особенно в молодости, правила не только поведения, но и мышления, морали), определение через эту программу новой философии самодостаточной личности, замешанпросвещения уже не только на гегелевском абсолютном аналитизме, но с пробившимися экзистенциальными поисками раздвоенной и трепещущей души «нового человека» европейской цивилизации (Кьеркегор, Шеллинг, Шопенгауэр). Через Толстого в русскую культуру приходит громадный массив идей, не то что не известных прежней традиции, но именно с ним обозначившиеся как важнейшие, приоритетные для самой сути этой культуры . 1 До Толстого русская культура была во многом автохтонно онтологична – с великими прорывами Пушкина, Гоголя и Лермонтова в сами возможности русской художественной речи, в развитие литераЕще в апреле 1857 года в письме к П. Анненкову он пишет о своих поисках 1 необходимого и правильного тона в творчестве: «Дело в том, что эта субъективная поэзия искренности – вопросительнвая поэзия – и опротивела мне немного и нейдет ни к задаче, ни к тому настроению, в котором я нахожусь; я пустился в необъятную и твердую положительную объективную сферу (выделено нами – Е. К.) и ошалел: по-первых, по обилию предметов, или, скорее, сторон предметов, которые мне представились, и по разнообразию тонов, в которых можно выставлять эти предметы» (Т. ХVII–ХVIII. С. 479). 307 Часть вторая. Толстой туры как главного выразителя национального духа. С Толстого же начинается вовлечение русской культуры в мировой контекст: появление первой и самой значимой до сих пор национальной эпопеи – «Войны и мира», где через войну с Наполеоном впервые для всей нации встал вопрос о сохранении государства в прежнем виде и обозначилось тотальное сопротивление народа иноземному вторжению. Это способствовало окончательному утверждению архетипа общенационального сопротивления нашествиям, которое неоднократно будет проявляться в русской истории и поражать наблюдателей своей непонятной витальной логикой и силой общего единения. Именно Толстой описал этот  – по сути главный – феномен русской жизни. Толстой первым воссоздал русского человека «в глубину», обозначил его как равноправную фигуру мировым персонажам всеобщей литературы. И эта глубинность русского персонажа в определенном смысле стала образцом, мерой для мировой культуры. Эта «дикая» (с точки зрения многих и многих ее оппонентов), «не-европейская», находящаяся в тисках непросвещенного самодержавия культура вдруг явила западному наблюдателю утонченный мир самых сложных переживаний, такие нюансы психологической жизни людей, по сравнению с которыми собственные открытия в области «диалектики души» казались чуть ли не ученическими опытами. (А тут еще в параллель начавший работать во всю силу Достоевский с дальнейшим развитием психологического изображения человека в какие-то запредельные метафизические высоты). Толстой на протяжени всей своей творческой (и личной) жизни дал рассмотрение и анализ главных субъектов и главных проблем русской жизни: война и мир, народ («мысль народная»), интеллигенция, социальный протест, поиск новой религиозности, предельная по накалу моралистика («мысль семейная»), создание правил жизни для каждого человека (этика), несопротивление злу насилием. Немыслимо, как это он все успел сделать. *** Разделение, проведенное еще Д. Мережковским, что, мол, Толстой  – это «ясновидец плоти», а Достоевский – «ясновидец духа», 311 Часть вторая. Толстой трица русской культуры надломилась, не выдержав напряжения между столкновением прежнего, архаического способа жизнедеятельности через подчинение коллективу, государству, некой общей силе, и нового, индивидуалистического способа существования. По-своему, может быть именно сейчас Россия вступает в эпоху своего Ренессанса. Каким будет практическая его реализаистинного – это большой вопрос. Может не хватить ни исторического времени, ни творческого потенциала народа, подорванного испытаниями XX  века. Да и есть сомнения в достаточном наличии пассионарного элемента в обществе плюс явная нехватка «свободных» ресурсов, которые в расцветающую Европу периода Ренессанса в изобилии поставлялись из многочисленных колоний. 3. Переформатирование Толстым русской культуры: феноменология стадиальности В культурном, а по существу в национально-историческом смысле XIX век стал для России ключевым. Именно в эти 100 с лишним лет Россия смогла подняться на самые вершины своего духовного развития, в определенном отношении определить содержание целого пласта мировой цивилизации. Завершая этот век, Россия становится одним из центральных звеньев цивилизационного развития Европы, а в дальнейшем и мира. Констатация этого обстоятельства приводит к необходимости с особым тщанием вглядываться в такие фигуры, как Толстой, Достоевский, Чехов, которые были одновременно и фигурами развития нового этапа русской цивилизации, но также – в безусловном смысле – и фиксацией результатов, достижений русского этноса . 1 Особый статус русской литературы в истории России заставляет обратить на нее особое внимание. Ориентированность русской культуры на слово, исключительное положение модуса вербальности в русской культуре не только вывели деятельность всех выдающихся участников литературного процесса за пределы собственно литературного процесса, в котором происходит смена течений, направлений, В его многонациональной синтетичности, о которой не будем далее упоми1 так как это альфа и омега в разговоре о р у с с к о м вообще. 312 Е. А. Костин Достоевский против Толстого стилевых тенденций в соответствии в том числе и с европейскими или мировыми общими трендами (об этом так много и хорошо, особенно у русских религиозных философов написано), но и приводит к ситуации, когда нормальная привычная стадиальность в литературе разрушается, по существу отсутствует. Это позволяет фиксировать тот факт, что в одно и тоже время в русской литературе XIX века могут присутствовать совершенно различные, по сути противоположные явления, которые в другой иерархии литературных ценностей будут разведены на различные ее уровни. Ну вот, к примеру, русская литература 20–30 годов XIX века. Основная масса текстов – это во многом подражательная словесность (особенно поэзия) сентиментального и ложно-романтического толка, с неразвитым поэтическим языком, слабая в техническом отношении. Но в это же время в ней, как в параллельной Вселенной, присутствуют Пушкин, Лермонтов, Боратынский, Батюшков, Жуковский, начинает творить Тютчев, пишет Гоголь, доводит до блеска свой литературно-критический язык Белинский, сформирован первый собственно русский философский дискурс у Чаадаева, и это тогда, когда основная масса литераторов была из эпохи неразвитой и еще не состоявшейся литературы (надеюсь, что читатель простит неупоминание и, соответственно, неразъяснение особенностей таких авторов как Языков, Загоскин, А. Погорельский и пр. и пр.; они, не взирая на безусловные и явные их достижения, не отменяют тенденции). В конце концов сошлемся на Пушкина. Его заметки «О причинах, замедливших ход нашей словесности», написанные в 1824 году как ответ на статью А. Бестужева о русской литературе, были впервые опубликованы в 1874. Суждения Пушкина «изнутри» литературного процесса крайне существенны: «Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются: 1) общее употребление французского языка и пренебрежение русского. Все наши писатели на то жаловались – но кто же виноват, как не они сами... У нас еще нет ни словесности, ни книг, все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов... но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись – метафизического языка у нас вовсе не 318 Е. А. Костин Достоевский против Толстого отталкиваясь от достижений последнего по времени художественного явления, но выбирая, что ему необходимо, поскольку все существует почти в одном культурном пространстве . 1 4. Толстой и эпоха Просвещения в России Замечено, что подчас серьезные прорывы в культуре совершаются тогда, когда появляется новый подход, новая методология в исследовании культурологических объектов. Феномен этого связан с тем, что явления искусства, уже созданные, существующие, находятся в пространстве культуры как бы не востребованными, они не поняты до конца. По сути они еще не вошли в состав более широких явлений социокультурной жизни общества, поскольку общество еще «не разобралось» с ними, не «увидело» их. Этот эффект запоздания характерен для всех культур, не только для русской. То же самое происходит и в вопросах изучения литературы. При этом чаще всего, сторонний наблюдатель обращает внимание не на разработанную вполне методологию (из которой, кстати, и проистекает конкретная аналитика особого – подчас действительно нового – изучения литературного текста), но на терминологию, изменения привычных понятий, с которыми подходят к произведению. Но изменения – и разительные – происходят тогда, когда происходит совпадение художественного явления (творчества отдельного автора, направления или школы, целой художественной эпохи) и понятийного ряда, категорий и концепции в принципе, которые адекватны, соразмерны с исследуемыми явлениями, Разительным примером н е с о в п а д е н и я такого рода может выступать применение догматической терминологии квази-марксизма к произведениям искусства, явлениям культуры, как это было в основном массиве советской гуманитарной науки. Ложные (мнимые) понятия почти что бытового, публицистического языка накладывались Тот же Пушкин в письме к П. А. Вяземскому замечал о Катенине: «Он опоз1 родиться – и своим характером и образом мыслей весь принадлежит 18 столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как в прославленном веке философии». Около 21 апреля 1820 года. (Пушкин ПолА. С. ное собрание сочинение в десяти томах. Том десятый. М., 1965. С. 16). 319 Часть вторая. Толстой на сложнейшие тексты и уродовали их истинное содержание и, безусловно, не добирались до ухищрений смысла и формы произведений. Но мы сейчас не об этом – всем понятном и, надеемся, пройденном периоде, но о характере взаимодействия между новыми научными теориями, причем проникающими подчас из других сфер знания (скажем, как плодотворно и свежо рассуждали физики-теоретики в период оттепели о литературе, особенно о поэзии) и непосредственным художественным материалом. Появление нового понятийного ряда на самом деле может взорвать привычный антураж исследования творчества того или иного автора, как это произошло с использованием М. Бахтиным понятий диалога, полифонии и мениппеи применительно к творчеству Достоевского. Такую же роль будирования новых подходов в литературоведении сыграло использование методик французского структурализма Ю.  Лотманом и его школой в 60–70-е годы, в рамках которой активно использовались и естественно-научные представления о сложных системах, информации, энтропийности и т.п. Толстой еще в ожидании свежего взгляда на его творчество, хотя в самом его эстетическом и публицистическом наследии хранится немало подсказок, каким образом может быть продуцирован этот новый подход к его миру. Как отмечалось нами выше, Толстой концентрирует в себе, в своем творчестве (в том числе и в моралистике, в эстетических трактатах, в эпистолярном наследии) громадный пласт новаторского содержания в русской культуре. Главная характеристика этого содержания нами выше определялась как П р о с в е щ е н и е. В основе эпохи Просвещения в Европе лежит безусловная и незыблемая установка на рациональность и предельную логизируемость описываемой действительности. Концептуально просветительство исходит из тезиса, что предшествущие эпохи были недостаточно ориентированы на объяснение (изъяснение, описание, воспроизведение и т.д.) реальности, в силу чего возникает аберрация знания, и человек не осваивает действительность и самого себя, как это ему позволяет его разум, его рациональные суждения о жизни. Этот посыл чрезвычайно много объясняет в Толстом. Особенно, что касается его знаменитой диалектики души. Подробность воспро- 336 Е. А. Костин Достоевский против Толстого 5. Россия и Запад в творческом сознании русских мыслителей (Пушкин, Чаадаев, Толстой) Свой взгляд на процессы взаимоотношений России и Запада высказывал почти каждый значительный русский мыслитель XIX и XX  веков. Да это и не могло быть по-другому, так как всем было очевидно, что анализ различного рода и уровня притягивания и отталкивания между западной и восточной цивилизацией в лице России несет в себе ответы не только на вопрос, отчего совершился глобальный переворот 1917 года на русской земле и почему он был столь отличен от всего, что наблюдалось на «западном берегу», но уже в позапрошлом веке понималось, что ответы на данные вопросы имеют далеко идущие последствия, связанные с европейской (мировой) цивилизацией в целом. И надо сказать, что этот прогноз полностью подтвердился. Ключевой (для метафизики русской истории) дискуссией такого рода был спор между П. Чаадаевым, автором знаменитых «Философических писем» и Пушкиным. Письмо Пушкина не было отослано, так как П. Чаадаев подвергся репрессиям, и поэт не хотел усугублять его положение, так что столкновение их точек зрения носит культурно- исторический характер как концептуальное изложение различных вглядов на судьбу и предназначение России. Чаадаев одним из первых в русской культуре скептически высказался об историческом прошлом, предсказал печальное будущее России. Ответ Пушкина носит развернутый, аргументированный и не оставляющий никакого сомнения в его позиции. Приведем его, ввиду важности, почти целиком. – «Благодарю за брошюру, что вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъ единила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой 337 Часть вторая. Толстой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве... Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» . 1 19 октября 1836 года, перевод с французского. Пушкин А. С. Полное собр. 1 соч. в десяти томах. Том десятый. М., 1965. С. 874-875)*. Автор книги не считает нужным представлять здесь позицию П. Чаадаева, * во-первых потому, что многие его тезисы понятны в изложении А. С. Пушкина, 342 Е. А. Костин Достоевский против Толстого воспоминаний – Жозеф де Местр, приснопамятный маркиз де Кюстин и далее по списку вплоть до XX века. Несколько поправляла ситуацию реакция коллег по литературному цеху – в целом благожелательная рецепция европейскими писателями русской литературы и русской культуры, но и здесь мы встречаемся с разительным непониманием духа и сути р у с с к о г о. Сегодняшняя ситуация практически ничего не изменила. Даже в либеральнейшие 90-е годы, когда ни у кого не было сомнений в смене вектора развития российского государства, как бы потерпешему поражение в «холодной войне», мировое мнение (западное) было таким же по сути пренебрежительным и недоверчивым к России, как и в прошлые эпохи (помните Пушкина?). Все равно – Россия не любимая страна у Запада, и культура русская какая-то для него не такая, «неправильная», а по сути – враждебная западной цивилизации, о чем неоднократно приходится читать, особенно в последнее время. Что же говорить об отношении к главному продукту русской цивилизации – ее человеку? Какой новый Достоевский может помочь Западу понять его? Нет пока ответа... 6. Русская античная классика: роман-эпопея «Война и мир» «Война и мир» Толстого – это вершина не только творчества самого писателя, но и русской литературы XIX века. Может быть, это главное произведение всей русской литературы. По крайней мере, так утверждать можно по ряду важных обстоятельств. «Война и мир» (время создания 1863–1869) – располагаются точно в середине этого, великого для России, столетия, если исчислять его начало от войны 1812 года, ставшего предметом изображения в романе, а конец обозначить событиями первой мировой войны (1914). Эта книга, как и положено таким произведениям, не случайно отделяет Россию дореформенную (реформа – это 1861 год) от послереформенной, от периода, завершившегося русской революцией, и концом старой – толстовской России. Это роман, в котором Толстой выступает как художник гомеровского плана, дающий миру затвердевшие интеллектуальные и художественные формы целой нации. До «Войны и мира» в России не эпопеи 343 Часть вторая. Толстой было (не считать же таковыми эпические поэмы Хераскова и Тредиаковского), и стало быть, по одному этому обстоятельству она не могла претендовать на статус мировой державы, несмотря на свои размеры и численность населения. Толстой через свой эпос дал самосознание целому народу. Все, конечно, началось с Пушкина и, скорее всего, наш гений не главный успел создать нечто похожее на толстовский эпос, судьбе было угодно устроить все иначе. Хотя то, что Пушкин сделал в «Борисе Годунове» и «Медном всаднике», о чем он размышлял в своих заметках и переписке с друзьями, позволяет с высокой долей уверенности предположить, что историческое сознание «солнца русской поэзии» было именно что эпического свойства. Применительно к суждениям об античном начале в эпосе Толстого можно сослаться на замечание А. Ф. Лосева о теоретической позиции Аристотеля, осмыслявшего эстетическую реальность антики: «Аристотель занимается в «Поэтике» и «Риторике» особого рода бытием, средним между «да» и «нет». Он прекрасно почувствовал эту нейтралистскую природу художественного произведения, и ее логику он как раз и назвал логикой «возможной», «нейтральной», нейтрально-бытийной, поэтической, риторической и в конце концов диалектической» . 1 Это очень верно, так как эпос балансирует на грани между крайним правдоподобием, предельным «подражанием» действительности и (по итоговым результатам) фантазией художника, божественной одухотворяющего весь этот им созданный мир. В итоге произведение такого эпического рода и такого уровня отражения национальной жизни, как в «Войне и мире», в равной степени принадлежит сразу двум мирам – миру творческого воображения и субъективного преобразования бытия и миру объективному, продолжая реальность таким образом, что данный текст почти сразу встраивается в ментальность целой нации, начинает на нее влиять, становится в итоге неотъемлемою частью сознания этноса. Паралельно к этим рассуждениям сошлемся и на мнение О.  М.  Фрейденберг, которая писала об отношениях субъективного Комментарии к «Риторике» Аристотеля // Античные риторики. Лосев А. Ф. 1 Изд.МГУ, 1978. С. 292. 347 Часть вторая. Толстой Вот и ответ Толстого Достоевскому на тезис «подпольянца» – «миру ли не стоять или мне чаю не пить?» Связь всех со всеми, зависимость каждого от всех и всех от каждого. «Роевой» принцип Толстого ничуть не отменяет индивидуальности человека и ее выражения в романе. Он совсем не случайно и полемически заметит, что в описываемое им время была «сложная умственно-нравственная жизнь, даже иногда более утонченная, чем теперь в высшем сословии» . Но утон1 эта и связанная с нею свобода воли и поведения человека опеределяется «границами» свободы и воли другого человека. Если герой Достоевского, вслед за автором, стремится всякий раз переступить эту черту, границу между людьми, и поставить (подчас не только теоретически, но и практически) во главу существования п р а в о на такой жест, на т а к у ю свободу (право свободно переступить за черту), то Толстой заранее объясняет читателю меру свободы и объем пространства действия своих героев. 6.1. Философия бытия в романе.     Платон Каратаев как смысловой центр произведения Одно это произведение является безмерной заслугой Толстого перед русской культурой. Приближение к роману через «Севастошло рассказы», «Детство», «Отрочество», «Юность», «Казаки», через рассказ «Люцерн» и другие. Именно в них Толстой разрабатывает свои основные подходы к изображению человека, к способу изъяснения жизни, что создаст предпосылки для толстовского дискурса его «больших» романов. Но концентрированное выражение мировоззрения, его взгляд на мир окончательно определяется во время работы над «Войной и миром». Вот один пример толстовского художественного оборота, который представляет собой нечто вроде модели, передающей основные характеристики и свойства жизни. Он пишет о Пьере Безухове: «Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашТам же. С. 116. 1 348 Е. А. Костин Достоевский против Толстого нем состоянии, не в силах был распутать» . Здесь привлекает внима1 выражение – «сложной путаницы требований жизни». Хорошо известно, что Толстой часто допускает известную усложненность в стилевом отношении как раз для того, чтобы быть понятым до самого конца, выразить все предельно ясно (с его точки зрения). «Сложная» и «путаница» – это по своему выражение которое тавтологическое, к тому же накладывается на типичную толстовскую генерализацию – «требований жизни». Заметим, что это пролог описания того периода жизни Пьера, которая начинается у него в осажденной французами Москве. События этого периода приводят его на самую грань существования, в ситуацию пленения его французами, когда только «обмен взглядами» (человеческий контакт) во время допроса между ним и маршалом Даву спасают его от расстрела. Это долгие недели жизни в плену, это возникновение не бывшего прежде чувства признания ничтожными всех условий и привычек прежней жизни комфорта, бытовых удобств, наконец, это встреча с Платоном Каратаевым, который понемногу начинает «распутывать» его «путаницу». В конце концов – это и смерть (убийство Каратаева) и духовное прозрение самого Пьера. Это крайне важный кусок повествования романа, который в определенном смысле является «замком» всего текста, тем более что он перемежается описаниями гибели еще двух героев эпопеи – князя Андрея и Пети Ростова. Как и в случае с Пьером, для которого смерть друга Платоши становится толчком к его нравственному возрождению, в котором нет места «мелкоте путаницы», его предстоянию перед н а с т о я щ и м и «требованиями жизни». Но этот же процесс происходит и с Наташей Ростовой, через ее движение к новой жизни, к продолжению существования, когда ей кажется, что это уже невозможно. Толстой усложняет и дает Наташи в античном трагическом ракурсе, через возрождение двойную смерть любимых князя Андрея и брата Пети. Возвращаясь к началу этой «внутренней эпопеи» Пьера внутри текста большого романа, укажем на то, что Толстому, как всегда, недостаточно описания – и в меру подробного – причин, мотивов и импульсов, которые подталкивают героя к поступку (напомним, что Пьер Толстой Л. Н. Т. VI. С. 370. 1 356 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Толстой отвечает де Местру именно по счету пренравственного и добавляет, что эта победа была одержана не просто российской армией, но русскими. 6.2. Герцен как «соавтор» «Войны и мира» Внутри «Войны и мира» есть перекличка с герценовским «Былое и думы». Два самых больших интеллектуала – именно что по европейскому образцу, повлиявшими на западную мысль в плане ее отношения и восприятия русской мысли, Толстой и Герцен обоснованно судили о России как о части европейской цивилизации, находя, правда, каждый свои особенные преимущества в западном образе жизни и действий. Для Герцена, конечно, главной была идея социального преобразования самодержавия, монархии, или же помещения ее под конституционный контроль, и именно это он ставил в заслугу западной революционной мысли и пытался привить ее русскому общественному сознанию. Герцен – один из самых замечательных мыслителей XIX века, в общем выпал из перечня тех философов и интеллектуалов, которые вошли в обыденный набор имен и фамилий, привычно склоняемых в России в условиях вечной полемики о путях развития страны и о судьбах русского ума. И виной, по сути, стало «неудачное» для него замечание Ленина о том, что декабристы только и сделали, что «разбудили Герцена», ну и дальше так все излагаться в «святцах» пошло и поехало ленинизма и соответствующих учебниках. Герцен же был той уникальной фигурой русского общественного самосознания, который не только опирался на конкретное знание реалий русской действительности (достаточно он послужил, хотя бы и под надзором, чиновником в русской провинции), но был лично устремлен к экзотическим в России по тем временам идеалам личной свободы и независимости, безусловно посвятил свою жизнь борьбе с русским правительством как главным тормозом на пути прогресса, и чуть ли не единственный соединил в своей мыслительной деятельности то, что бесповоротно в России тогда разъединялось, – идеологию западников и славянофилов. Помимо свой практической общественной деятельности, выразившейся в издании знаменитого «Колокола», Герцен оставил рус- 357 Часть вторая. Толстой ской литературе блистательное сочинение «Былое и думы», которое опять-таки в силу вышеозначенной марксисткой маркировки не легло в основу настоящего либерального гражданского самосознания в Рос- сии в XX веке. Прошло оно мимо русской интеллигенции, осталось по существу неосвоенным. С оценками Герцена не поспоришь и сейчас. Вот что он писал о вечном разладе в русском сознании между отечеством и Западом: «В России люди, подвергнувшиеся влиянию... мощного западного влияния, не вышли историческими людьми, а людьми оригинальными. Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, для Запада – русскими привычками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в нестерпимом эгоизме» . 1 Россия и Запад – это одна из самых сложных проблем русской мысли. Вполне вероятно, что в самой постановке вопроса кроется известная неразрешимость, и мы обречены постоянно на каждом новом историческом этапе всматриваться в наши отношения «и ненавидя, и любя». Сама историческая предопределенность заключена в этой устремленности русской мысли понять не только место России в положении «между», не только яростно добиваться прав на свое присутствие в хоре западных народов, но и тут же, добившись каких-то подтверждений своей легитимизации в пространстве западной цивилизации, не менее яростно доказывать свой «особый путь», связь с Востоком. выражение одного исследователя о России как «подсознании Запада» (Б. Гройс) в полной мере может быть зеркально перенесено на нас, русских: Запад является некой неявной, но мощной доминантной нашего самосознания, настоятельно требующей выработки к нему (Западу) отношения. Герцен писал на сей счет: «Мы до сих пор (это «до сих пор» имеет какую-то константу бесконечности, мы сейчас именно так и мыслим – до сих пор – Е. К.) смотрим на европейцев и Европу в том роде, как провинциалы смотрят на столичных жителей,  – с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую Герцен А. И. Письма издалека. М., 1981. С. 85. 1 365 Часть вторая. Толстой пишет о разности в восприятии «греческого» искусства людьми «христианской» и «нехристианской» ориентации: «Письма Чаадаева очень интересны, и место, которое вы выписали, мне очень по сердцу. Он смотрел так правильно на греческое искусство, потому что был религиозный человек. Если я так же смотрю на греческое искусство, то, думаю, что по той же причине. У меня был приятель Урусов, севастополец (то есть человек, прошедший через Крымскую войну 1854– 1855  года и защиту Севастополя – Е. К.), шахматный игрок, математик и очень религиозный человек, он с отвращением и ужасом смотрел на греческое всякое, и пластическое, и словесное, искусство. И я разделял его взгляд. Но для людей не религиозных, для людей, верящих в то, что этот наш мир, как мы его познаем, есть истинный, настоящий, действительно существующий так, как мы его видим, и что другого мира никакого нет и не может быть, для таких людей, каким был Гете, каким был наш дорогой Герцен и все люди того времени и того кружка, греческое искусство было проявление наибольшей, наилучшей красоты и потому они не могли не ценить его...» 1 Толстой выводит себя из круга людей, «не христиански» мыслящих об искусстве, проводит разделительную черту между собой и воззрениями Герцена, но во многом это реакция «от обратного», свидетельство перехода к другой стадии восприятия действительности, в котором есть место не только представлениям о рациональности и неповторимости жизненного бытия, но и ощущение «иного» мира, иных ценностей. Зрелый Толстой – это соратник Герцена, близкий ему человек по своей гносеологии. 7. Рецепция Западом русской культуры и литературы:    место и роль Толстого и Достоевского Толстой, безусловно, связан, как мы писали выше, с традицией европейского Просвещения и опирается в своем представлении о развитии общества и человека на «большую теорию» о рациональной, просвещенной нравственности, ведущей к улучшению как человека, так и общества. Но Толстой в силу своего гения и, опираясь на результаТам же. С. 594. 1 366 Е. А. Костин Достоевский против Толстого ты художественных открытий, сделанных им и в автобиографической трилогии, и в «Казаках», и в «Севастопольских рассказах», и, конечно, в «Войне и мире», преодолевает ограниченность идей просветительства и конструирует свою собственную концепцию мироустройства, соединения в ней частной человеческой жизни, общества и бытия всей нации. Ключевым выступает момент создания романа-эпопеи «Война и мир». Созданная в эпоху Просвещения концепция бесконечного прогресса в развитии общества была во многом принята и усвоена Толстым. Да и его личный пафос был связан с процессом бесконечного совершествования самого себя, своих душевных качеств, представлений о жизни et cetera. Даже там, где Толстой беспощадно отдается духу критицизма по отношению к недостаткам социального устройства, он исходит из того, что данное положение вещей можно изменить, исправить. Да и в своей критике искусства «древних», «старинных» авторов  – Шекспира, Гете и многих других заключался тот самый дух Просвещения, который наконец-то отказался от преклонения перед традицией и величием достижений прошлого и стал ориентироваться на современное состояние искусства и человека. Критики русской цивилизации, – а основной смысл ее для них заключается в том, что она, эта цивилизация, в своих общественных, культурных, психологических, гуманитарных формах чрезвычайно разнится от образцов и моделей Запада, и если приближается к ним, то лишь на время и не очень уверенно, – говорят о невозможности преодолеть различие, противоположность западных и восточных (российских) форм культуры. Вместе с тем в таких суждениях присутствует известное противоречие, связанное с тем, как Запад осваивает продукты этой цивилизации – вначале с пренебрежением, после с увлечением, даже страстностью, а впоследствии, все же, с отторжением – не замечая, что произошла незаметная, но не менее от этого влиятельная «инфильтрация» р у с с к о г о в западную культуру. Для того, чтобы не быть голословными, приведем некоторые из суждений известных западных писателей, с большим уважением относившихся к русской культуре. Вот, к примеру, статья Проспера Мериме о Гоголе, написанная в 1851 году, еще при жизни русского писателя. Безусловно, что Мериме не может пройти мимо общего ме- 375 Часть вторая. Толстой 8. Пределы художественного: метод Толстого Психология человека; жизнь и смерть; «смутность» и рациональность нарратива: тайны национального стиля; эстетические близость и расхождения с Достоевским; феномен времени; художественная перекличка с автором «Бесов» Толстой каким-то особым образом совершил открытие России и русского человека, независимо от того, что до него делалось Пушкиным и Гоголем, а одновременно с ним Тургеневым, Достоевским и немалым числом других первоклассных писателей. Он нарушил устоявшиеся до него эстетические правила, одновременно демонстрируя и высшую художественность, о которой, кстати, с удовольствием рассуждает в своих трактатах и статьях, как правило, ниспровергая своих предшественников. Он выбрал логику обыденной разумности в объяснении целей, задач и способов художественного творчества, которое в таком его объяснении творчеством уже как бы и не является (замечательно суждение Толстого о том, «кому же надо учиться писать – нам у крестьянских детей или крестьянским детям у нас», отражающее его искреннюю позицию в этом вопросе). Толстой начинает писать («Детство», «Отрочество», «Юность», «Казаки», «Севастопольские рассказы») совсем по-иному, чем это сложилось до него в литературе. Главным предметом его внимания становится отдельная человеческая психология, которая изначально видится как некий бесконечный по своей глубине и перспективе процесс. Этот процесс, оказывается, регулирует поведение человека, объясняет мотивы его поступков. Детальная мелочность в раскрытии психики человека, которая приобретает в дальнейшем художественную конструкцию «диалектики души», очень быстро оказывается у него не только дополнительным (по сравнению с тем, что было в предшествующей традиции – у Гоголя, Пушкина, Лермонтова) способом усложнения эстетического С.  242). И позже он развивает свою мысль: «Западные народы далеко впереди нас на ложном пути. Для того чтобы им идти по настоящему пути, им надо пройти длинный путь назад. Нам же нужно только немного свернуть с того ложного пути, на который мы только что вступили и по которому нам навстречу возвращаются западные народы» (2 сентября 1906 года. Там же. С. 245). 376 Е. А. Костин Достоевский против Толстого воссоздания человека, но позволяет по-иному взглянуть на психологический и интеллектуальный потенциал самого человека. Толстой создает новую эстетическую (то есть философски мотивированную) установку на понимание и объяснение человека. Статуарность, определенность и завершенность предшествующих героев в литературе у Толстого переходит в осознание б е с к о н е ч - внезапно н о с т и внутреннего мира человека. С этим надо было делать что-то художественно. Нельзя же было оставить этот процесс передачи тонкостей психики человека, не оформив его идеологически, философски, эстетически, наконец. Толстой прекрасно понимал, ч т о он совершает в литературе, какие новые образные формы он порождает и, наконец, во имя какой мысли, идеи происходит такая перемена в дискурсе всей русской литературы. Это была почти революция, смена эстетической «формации» на корню, это было безусловным отрицанием того материала, который был наработан до него. Он нарушает предшествующую эстетическую н о р м у и в том отношении, когда рассуждает о том, что мало писать как-то необычно и ярко, но надо писать – п р а в д и в о. Об этом же думали и говорили многие из его предшественников – и Пушкин, и Гоголь, но у Толстого обращенность к правде воспроизведения бытия носила сугубо оригинальный характер. Эта правдивость была замечательна тем, что она исходила из представлений самого Толстого, каким должен быть человек, как он может и должен чувствовать. Перейдя на новый уровень художественности, создав, по сути, ее как нечто неповторимо оригинальное, ориентируясь на преимущественное углубленное изображение человека, он стал одновременно и величайшим нравственным учителем русского общества. Если в сознании русской читающей публики Тургенев был писателем, который прежде всего стремился показать «скверные» стороны действительности, угнетающие простого «мужика», и открывал человека, желающего нарушить данные правила жизни («новые люди»), если Достоевский представлялся читателю не просто писателем, а прокоторого необходимо разгадать, проникнуться его идеями, то роком, Толстой с первых шагов в литературе заявил – я буду писать так, чтобы вы увидели саму жизнь, самого человека, я постараюсь снять с него все 402 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Бесстрашие Толстого, которое подчас выглядит наивным и примитивным, – чего стоят его филиппики против классических форм искусства, оперы и балета, к примеру; его критика многих авторов мировой литературы, включая Шекспира и Гете! – скрывает в себе поиск такой и с т и н ы, которая еще не обнаружена людьми и не открыта культурой и наукой, но должна непременно б ы т ь, так как в существовании людей слишком много неправды, насилия, предрассудков, фальши, всего того, что не позволяет человеку приблизиться к ней (истине), ощутить ее; но существование истины бесспорно, очевидно, и новая жизнь, дети, рождающиеся на свет, это только лишний раз подтверждают. Онтология русской литературы. Толстой Русская литература была устремлена к мимесису (подражанию) действительности не как к воссозданию в форме эстетического слепка бытия и человеческой субъективности, но была направлена на понимаи жизни художественными способами (через ние оценку художество к правде). Разница более чем принципиальная. Художественный отклик, создание текста в рамках художественной традиции, литературного направления – это нечто другое, чем базовая мировоззренческая установка писателя на гносеологическое и аксиологическое отношение к действительности, а в перспективе и воздействие на нее. Чтобы ни говорили современные теории, отказываясь от всякой стадиальности в искусстве и литературе, от анализа своеобразия и существа тех явлений, какие мы можем обозначить словами направление и (романтизм, сентиментализм, реализм и пр.), тем не менее течение литература, создавая обобщающие способы описания человека и мира, вырабатывает в себе некую универсальную на том или ином этапе своего развития систему художественных форм, резонируя складывающимся в обществе представлениям о самых существенных сторонах действительности. Усложение самой действительности усложняет и способы ее воссоздания, поэтому более аргументированные и развернутые художественные системы, реализм, к примеру, представляют куда больший простор для проявления авторского своеобразия, чем иные, строго регламентированные подходы, скажем, сентиментализм. 403 Часть вторая. Толстой Реализм, без которого невозможно вообразить мир Толстого, появляется как способ нарушения им прежних правил воссоздания бытия, где на первое место выходит не просто усложненная внутренняя жизнь человека, но ее взаимосвязь и зависимость от явлений быта, социальной жизни, от той наполненности существования человека в Новое время (все же основного периода развертывания реалистического метода), где он вовсе не замкнут только в рамках сословия, профессии, «гендерной» психологии, родовых свойств этноса, что так выразительно было использовано романтизмом. Реализм (в широком смысле этого понятия) выводит искусство на новый уровень изображения человека. Ни чрезвычайдробности обстоятельства, ни особые черты характера, ни что-то особенное в быте и в жизни (война, заключение в тюрьму, странствие и пр.) не становятся ведущими и по-своему окончательными характеристиками выведенного характера человека. Человек объясняется через громадное число бытовых и приземленных жизненных обстоятельств. Его развившаяся социальная жизнь воплощается большей частью в ежедневных, серых, незаметных условиях существования. Но основным элементом этого изображения становится психологическая жизнь человека. При этом недостаточно, чтобы об этой жизни повествовал сам автор или какой-то другой герой (хотя и это является частью реалистической характеристики), сам герой выпрастывает свои усилия по самообъяснению и самопониманию. Реализм был призван нарушить доминирование некой определенной точки зрения на человека – на его героизацию или упрощенность, на его возвышенное или, напротив, исключительно приземленное описание. Та дихотомия, которая началась в европейской культуре с периода Просвещения: борьба и спор цивилизации и естественности, натуры и культуры, в Новое время внешне прекращает свое действие. Цивилизация как бы побеждает естественность, причем в своих наиболее пошлых, низко-социальных формах. Быт торжествует над фантазией, эстетической выдумкой. Толстой замечательным образом возвращает всю эту проблематику эпохи Просвещения к жизни. Мало того, что он особым образом учится у Ж.-Ж. Руссо, Фильдинга, Дидро, отдавая предпочтение естественности, натуре перед ложными представлениями о принципах по- 409 Часть вторая. Толстой Удивительно, как стилистически совпадают Толстой и Достоевский – частое употребление неопределенных словосочетаний: «что- то», «чем-то», «не то», «и да и нет», «вечно будет не то», «не про то». И в том и в другом случае перед нами парадокс, представленный как ясность смутно чувствуемого, определенность слабо выраженного, рождающие убежденность в главном. Но близость и похожесть двух гениев в этом моменте и заканчивается. Для Толстого это ситуация, которая сама по себе обладает ценностью и определенностью – эмоциональной, жизненно-плотской, эпически-устойчивой, и, будучи т а к укрепленной в мире писателя, уже дальше с дальнейшими поворотами жизни героев, с сцепливается развитием сюжета произведения, входит, как «часть», в общую картину воссозданного бытия. У Достоевского – это всего лишь момент душевного равновесия для героя, связанный с обнаружением истинного христианского чувства у простого народа (крестьянской матери), мир, которой разрушается всякий раз, когда он возвращается в обыкновенный для себя круг общения с Настасьей Филипповной, Рогожиным, Ганей Иволгиным и многими другими. Эта временная гармонизация бытия в переданном кратком миге душевного просветления «молодки» для князя Мышкина (и для Достоевского) – недостижимый идеал, к которому никто так и не может пробиться, за исключением самого главного героя, «идиота». Моменты такого равновесия окружены у Достоевского неуложившейся, «взорванной» разного рода событиями, действительностью, в то время как у Толстого это есть отражение самой себе равной жизни. 9.1. Русский язык как философия В творчестве Толстого и Достоевского перед нами предстает реализованный в творчестве величайших гениев феномен русского мышления, во многом предопределенный самой природой русского языка. Сошлюсь в своих рассуждениях на работы Анны Вежбицкой, много сделавшей для исследования когнитивной природы русского языка . 1 Заслуга ученого заключается в том, что она преодолела аспект собственно лингвистический и показала безусловную связь лексики, синНе будем загружать работу подобными изысканиями других исследо в ателей. 1 410 Е. А. Костин Достоевский против Толстого таксиса и в целом грамматики русского языка с основами культуры и ментальности людей русской языковой картины мира. А. Вежбицкая пишет о «важных семантических характеристиках, образующих смысловой универсум русского языка» . Среди основных 1 она выделяет следующие: «(1) Эмоциональность – ярко выраженный акцент на чувствах и их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков; (2) «иррациональность» ( или «нерациональность») – в противоположность так называемому научному мнению...; подчеркивание ограниченности логического мышления, человеческого знания и понимания, непостижимости и непредсказуемости жизни; (3)неагентивность – ощущение того, что людям неподвластна их собственная жизнь, что их способность контролировать жизненные события ограничена; склонность русского человека к фатализму, смирению и покорности; недостаточная выделенность индивида как автономного агента, как лица, стремящегося к своей цели и пытающегося ее достичь; (4) любовь к морали – абсолютизация моральных измерений человеческой жизни, акцент на борьбе добра и зла (и в других и в себе), любовь к крайним и категоричным моральным суждениям» . 2 Эти констатации особенно ярко подверждаются конкретным анализом особенностей русского языка в сопоставлении с другими языками. И здесь открывается целый мир несовпадения русского языка с иными языковыми системами именно что культурно-философского, онтологического плана. К примеру (с искренней благодарностью ссылаюсь на параллели, приведенные А. Вежбицкой), «английские непереходные эмоциональные глаголы, как правило, имеют негативные неодобрительные оттенки» ; в то время, как «в отличие от английского 3 языка, русский исключительно богат «активными» эмоциональными глаголами... большинство из которых совершенно непереводимо на английский язык: радоваться, тосковать, скучать, грустить, волВежбицкая Анна. Семантические универсалии и базисные концепции. М., 1 2011. С. 331. Там же. С. 331–332. 2 Там же. С. 339. 3 416 Е. А. Костин Достоевский против Толстого *** Развитие русского языка совершалось своими особыми ходами. Самыми видимыми среди них были тексты наших гениев, начиная с Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского и заканчивая в веке ХХ – явлениями Шолохова, Леонова, Есенина, Булгакова, Твардовского, Распутина, Белова и ряда других писателей. Но развитие языка было не просто эстетическим фактом, отражением свободы, возможностей самого языка, но воссозданием сознания народа, его души. Совершенно определеннно можно говорить, что угасание литературы в России есть самый верный признак болезни, проблем в развитии самого народа, его самосознания. Русский язык стал настолько един с мыслительной тканью русского человека, что это как бы носит и не совсем нормальный характер с точки зрения сложившихся (западных) образцов. Не в простоте речения, не в этнографизме и прочих экзотических вещах можно разглядеть эту идентичность языка и мысли, слова и духа, что мы наблюдаем в феномене русской речи, но в сосредоточенной сложности понимания и отражения бытия как некоего цельного, неразложимого никакими аналитическим процедурами явления, на препарирование которого и не поднимается «язык» русского человека. Он сглаживает, соединяет, ищет внутреннее взаимопроникновение между словами, фактами жизни, человеческими эмоциями. Это язык, который не отделяет себя от действительности и не стремится управлять ею, но хочет понять, освоить ее, найти ей соответствующую словесную форму. 9.2. Философия русского Нам доводилось уже писать о принципиальных отличиях культуры и философствования западного типа от того, что мы обнаруживаем в русской . Приведем основные наши тезисы. 1 См. наши работы: «Философия и эстетика русской литературы» (Вильнюс, 1 2010), «Шолохов forever»(Москва–Вильнюс, 2013), «Понять Россию. Книга о свойствах русского ума: доказательство от литературы» (СПб., 2016), в которых на разнообразном литературном материале рассматриваются эти вопросы. 417 Часть вторая. Толстой Обратиться придется к самым основаниям. Платоновский Сократ, а равно сам Платон, Аристотель, Анаксимандр и т.д., прямо создает структуру своих умозаключений, чтобы прийти к определенным суждениям о верности или неверности какого-либо тезиса. Перед нами структурированая мудрость. Она знает путь и механизмы доказательства. Мудрость «простых» героев русской литературы, к примеру Платона Каратаева, (скажем условно, русская мудрость) обращена к другим основаниям, нежели логика и цепь доказательств. Ее «непрямая логика» основана на чувстве жизни и размытом (то есть не имеющем четких границ) представлении о и законах ее устройства. правде жизни Эта «размытость» дает соблазн подумать, что она – не о п р е д е л е н - н а. Но это совсем не так. У нее есть свои границы, и правда обнаруживается всякий раз на той именно территории, с какой и ведутся разговоры об истине, совести или будущем. То есть эта мудрость – и нигде и она везде. Проявление философии или философских идей в литературном творчестве обладает своеобразной двойственностью в рамках теоретического подхода. Как и литература, философия использует язык в качестве материала для создания моделей существенных аспектов мироздания; как и литература, философия стремится к обобщению, чтобы через анализ частного, конкретного рассмотреть некую суть, присущую классу или ряду явлений и предметов; как и литература, философия во многом обращена к проблематике исследования человека, его внутреннего бытия, его связей с природой и социумом в принципиальных генерализированных вопросах. Непосредственная разница между литературой и философией заключается в инструментарии: литература оперирует образами, конкретным художественным вымыслом, в котором тесно соединены интеллектуальное и эмоциональное начала, в то время как философия устремлена к созданию внеэмоциональных и максимально абстрактных формул, адекватно описывающих объективную реальность. Философия XX века расширила свои границы и придала многим направлениям философского знания качество литературного способа анализа действительности (экзистенциализм, персонализм и др.). И тот и другой способ описания и – одновременно – исследования бытия связан с проникновением в суть постигаемого явления: обще- 428 Е. А. Костин Достоевский против Толстого 10. Толстой о Достоевском: непонимание и любовь В записях Толстого есть слова, свидетельствующие, что, помимо чувств привязанности и понимания общих идеалов, с Достоевским их разделяли существенные расхождения. Вот уже на склоне жизни, перед самым своим уходом из Ясной Поляны он читал не что иное, а первый том «Братьев Карамазовых». И оставил несколько записей в «Дневнике». – «12 ...Читал Достоевского. Хороши описаоктября 1910 года. ния, хотя какие-то шуточки, многословные и мало смешные, мешают. Разговоры же невозможны, совершенно неестественны. – 18 октября. Читал Достоевского и удивлялся на его неряшливость, искусственность, выдуманность. – Дочитал, пробегал 1-й том Карамазовых. Много есть 19 октября. хорошего, но так нескладно. Великий инквизитор и прощание Зосимы» . 1 В эти же дни он в письме к А. К. Чертковой усиливает свое восприятие: «Я, – все забывши, – хотел вспомнить и забытого Достоевского и взял читать «Братьев Карамазовых» (мне сказали, что очень хорошо). Начал читать и не могу побороть отвращение к антихудожественности, легкомыслию, кривлянию и неподобающему отношению к важным предметам» . 2 В «Яснополянских записках» Д. Маковицкого эта тема уточняется: «Лев Николаевич заговорил о поучениях старца Зосимы Достоевского и великом инквизиторе. «Здесь очень много хорошего, но все это преувеличено, нет чувства меры, – сказал Лев Николаевич... – Великий инквизитор – это так себе. Но поучения Зосимы, особенно последние, записанные Алешей, мысли очень хороши.... У Достоевского отталкивают его странные манеры, странный язык; его лица поступают все время оригинально, и в конце концов к этому привыкаешь, и оригинальность становится пошлостью.... Он расшвыривает как попало самые серьезные вопросы, перемешивая их с романтическими. По-моему время романов прошло» . 3 Толстой Л. Н. Т. 20. С. 430–432. 1 Л. Н. Толстой о литературе. Указ. соч. С. 610–611. 2 У Толстого. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. Книга четвертая 3 // Литературное наследство. М., 1979. Том девяностый. С. 381, 388 и др. 429 Часть вторая. Толстой Стилистика рассуждений Толстого понятна: если уж он отказал Шекспиру в художественности, да и своего любимого Чехова считал плохим драматургом, о чем пишет Бунин по следам встречи Толстого и Чехова в Крыму, то и Достоевскому с его стилем пропульсирующим этого он не может. Разведя максимально далеко друг от друга литературную деятельность и духовную, мыслительную, нравственную работу, Толстой обостренно реагирует на любую несерьезность в подходе к главным темам жизни человека, оставляя за художеством право важного, но инструмента в воздействии на читателя. В то же время расхождение Толстого и Достоевского фиксируется самым определенным образом: позитивная серьезность Толстого несогласна ни с каким редуцированием этой серьезности в художественном творчестве . 1 Монологически-утвердительная точка зрения автора «Войны и мира» вступила в противоречие со стилевым многообразием Достоевского, тем более, что в самом деле обработанность текстов Достоевского с эстетической точки зрения оставляла желать лучшего, о чем он сам не раз рассуждал, говоря о нехватке времени для завершения своих вещей. Но главное все же в другом. Идеология Просвещения, пронизывающая все аспекты творчества Толстого, включая публицистику и религиозно-философские сочинения, не может согласиться с смешением различных уровней описания действительности. В то время как Достоевский, представлявший уже идеологию следующей – по ранжиру и исторической стадиальности – эпохи модернизма, совершенно спокойно включал различные и по форме и по содержанию слои материала. Это может показаться труднопредставляемым, но в письме к А. А. Фету в 1 мае 1866 года, расказывая о завершении работы над тем, что мы сейчас знаем как «Войну и мир», Толстой говорит, что он назовет свое произведение «Все хорошо, что хорошо кончается» (Т. ХVII–ХVIII. С. 650). Здесь все – и отражение увлеченности Толстым народной психологией, педагогикой, известное морализаторство, но главное – просто кричащая установка писателя на сверх-позитивность, устойчивость и незыблемость изображаемой действительности. Характерно, что в письмах того периода разным адресатам Толстой не специально, но каждый раз говорит о своем прекрасном здоровье, о превосходных и счастливых отношениях в семье, о том, что он чувствует в себе избыточную, почти невозможную силу. И параллельно, для сравнения подходов: это год выхода в свет «Преступления и наказания» Достоевского. 432 Е. А. Костин Достоевский против Толстого тор, и литераторы все тщеславны, завистливы, я, по крайней мере, такой литератор. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним  – никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом – я один обедал, опоздал – читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу. На днях, до его смерти, я прочел «»Униженные и оскорбленные» и умилялся» (5–10 февраля 1881 года). 1 Кто знает, какой в этом был особый смысл, но последней книгой Достоевского, которую перечитывал Толстой перед своим «уходом», была «Братья Карамазовы». И старец Зосима, его слова и поучения неоднократно всплывали в разговорах Толстого со своими собеседниками; не отпускали они его. Да и то сказать, разве случайно, что первой остановкой Толстого в его у х о д е была Оптина Пустынь (понятно, что он хотел встретиться с сестрой Марией Николаевной, но не толь- ко). Он непременно хотел увидеться со с т а р ц е м о. Иосифом, и пошел к нему, но в самый последний момент остановился («К старцам сам не пойду. Если бы сами позвали, пошел бы» . 2 10.1. Вопрос народа у писателей: утопические попытки русской Реформации Одним из самых острых вопросов русской литературы позапрошлого века является отношение ее главных авторов к н а р о д у. Мы писали в свое время о том, как советская власть умело «прихватила» эту, взращенную русской элитарной культурой, тему и раскрутила ее на «полную катушку». Но сама проблема вовсе не ушла на периферию теоретического сознания, несмотря на ее полную скомпроментированность приснопаТ. XVII–XVIII. С. 878–879. Достоевский Ф. М. 1 В передаче Д. П. Маковицкого. Яснополянские записки. Указ. соч. С. 405. 2 433 Часть вторая. Толстой мятными адептами демагогической фразы «реального марксизма». Мы, конечно же, вычленяем из этого ряда выдающиеся работы Д. Лукача,   М. Лифшица, А. Зиновьева и других независимых мыслителей, уделявших данной проблеме немало внимания. Но нас волнует преломление «народного» вопроса через русскую литературу XIX века, через творчество и мыслительные построения Толстого и Достоевского. О недоверии русской культуры к индивиду, о посрамлении всяческого персонализма написано немало и глубоко. Теоретическое сознание в русской традиции, если оно не находится на религиозных основаниях, как у С. Аверинцева, к примеру, неизбежно попадает в ситуацию безусловного противоречия, рассматривая рациональные основания «благости» индивидуализма и неизбежные его конфликты с обществом, столкновение с интересами большинства людей. Как могла русская культура, и особенно литература, развивая формы высокодуховного, утонченного отдельного самосознания героя, быть одновременно враждебным по отношению к нему (другой вопрос, насколько эта враждебность открыто декларировалась или проявлялась в текстах), данному герою? Ведь очевидно, что русская литература последовательно разоблачала индивида, героя, «Наполеона». Все подобные персонажи русской литературы были дезавуированы независимо от симпатий и намерений автора, что, к примеру, происходит со всем великолепным с художественной точки зрения рядом «лишних людей», (которые в иных литературах составили бы ее славу), включая и Онегина, и Печорина, и всех других «дворянских героев», которые были виноваты уж тем, что не вписывались в тренд русской ментальности, не терпящей превышения отдельного Я над некой общностью, над «хором». Отрицание «сверхчеловека» делается в русской традиции безаппеляционнее и решительнее, чем в любой другой. Нравственный, философский, человеческий крах героев Достоевского доказывает это как дважды два. Рядом с отрицанием «сверхчеловеческого» находится отрицание в русской литературе патетически героического. Подвиг совершается незаметно, часто анонимно и никогда не требует внешнего признания. Здесь же по-особому проявляет себя любовное чувство, которое также не может быть аффектированным и принимать особо бурные формы выражения. Достоевский очень точно угадал главную 441 Часть вторая. Толстой 11. Гуманистические смыслы русской литературы    как зеркало запоздалого русского Ренессанса Обратимся к конкретным аспектам становления новой социальной реальности в России в XIX веке, на которую так явно влияли русская культура и литература. И это прежде всего проблема г у м а н и з - м а, то есть развитие всей совокупности проблем культуры, связанных с человеком. Помните, у Достоевского – «найти в человеке человека». В целом гуманизм русской культуры носит иной характер, чем гуманизм западноевропейской ци в илизации, но нельзя не видеть, что во многом он развивался и развивается в границах определившейся в истории человечества основной матрицы духов н о-нравственных представлений о личности человека, его ценностях, смысле бытия. Вместе с тем очевидно, что некая «дополнительная хромосома» была внедрена в мировую традицию именно русской культурой, и особенно отчетливо это проявилось в рамках проблемы гуманизма. Особенности этого «русского» гуманизма связаны с формированием восточнославянской цивилизации, как бы запоздало, по сравнению с основными европейскими народами, вступившей на стезю устойчивого цивилизационного развития в «технологическом» смысле, но определившей свое своеобразие через восточнохристианскую – православную – линию гуманистического мироощущения. Эта линия изначально была ориентирована на известную «контрреформацию» , где само религиозное вероучение не претерпело каких-либо существенных изменений и сохраняло те внутренние опоры своего бытия, которые были разрушены в западной культуре в период европейской Реформации, последовавшей сразу за Ренессансом (распадение основного корпуса западного христианства на отдельные направления). концепция западной Реформации, связанная прежде всего с идеями о том, что путь к спасению – это личный путь каждого человека, и он не нуждается в институализированном посреднике в виде церкви и ее обрядов, прошли, безусловно, мимо русской цивилизации, став одной из самых существенных отличительных ее черт. Не считать же на самом деле такой аналогией последствия реформы Никона, произведшей раскол в русской церкви и вытолкнувшей «русских протестантов» – старообрядцев на периферию российской империи. 442 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Да и возрожденческая философия и эстетика, как свидетельству е т А. Лосев, испытывала немалые колебания по отношению к абсолют ному статусу человеческой личности: «Я – вот новый миф, которым прославился Ренессанс, хотя он и пытался все время этот абсолютизированный субъективизм объединить с остатками средневековой веры в абсолютную и надчеловеческую личность» . 1 Вместе с тем до сих пор в науке нет отчетливого представления о развитии гуманистических идей в культуре после эпохи европейско го Возрождения. Говоря о гуманизме, исследователям приходится довольствоваться, по сути, лишь первоначальным этапом в разви т ии гуманистического духа культуры, проецировать именно на него последующие линии движения и самой человеческой природы, и то, как она выражалась в различных формах общественного сознания. Главная духовная проблема Возрождения – это становление в эпоху готовящейся и осуществляющейся смены социально-экономиче с к ой парадигмы нового человека и всего комплекса идей (интеллек туальных, психологических, философских, этических), связанных с этим. На грани с эпохой Возрождения в европейской культуре еще раз определяется – и в этом смысле наиболее отчетливо выражен н ое  – прежнее представление о человеке как носителе корпоратив н ой, цеховой, замкнутой морали, как, по существу, неиндивидуали з ированной персоне, адекватное свое воплощение находившей в карнавально-смеховой стихии. Возьмем, к примеру, живопись эпохи, предшествующей Ренессансу, – И. Босх, П. Брейгель-старший . Это отражение прежних 2 представлений о человеке и одновременно попытка прорыва в новую духовную сферу, однако при помощи ста р ых средств – через неиндивидуализированного человека. Брейгель особенно характерен в этом плане. Он воссоздал в своих полотнах стадию существования человеческого общежития как единства личностно еще не определенных человеческих существ. Человек у него сам по себе близок к чудовищу, Лосев. А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 428. 1 С Брейгелем ситуация интересна и тем, что формально, по времени создания 2 своих картин, он творит как бы в пределах Ренессанса, но по а т м о с ф е р е, по смыслу творчества он его п р е д ш е с т в е н н и к. Подобный культурный феномен рассматривался нами на материале творчества Достоевского, его соответствия духу эпохи модернизма. 462 Е. А. Костин Достоевский против Толстого 12. Оппозиция западным дискурсу и смыслам:    нескончаемая борьба русской культуры    (влияние Толстого и Достоевского) Современная западная теория для себя определилась в том, что привычные формы мышления исторического процесса и развития самого человека ни в коем случае не должны опираться: а) на принципы историцизма, б) любые проявления социальной общности. И то и другое, по мнению ведущих мыслителей (К. Поппер и вся линия постмодернистских исследователей), будет приводить к явлениям тоталитаризма и неизбежной в этом случае деформации социальной материи в виде общественных кофликтов, войн, выдвижения на первый план плохо осуществимых утопических идеалов о человеке и социуме. Поэтому расхождение между двумя типами цивилизаций – восточно-христианской и западно-христианской имеет не только гносеологический характер, они устремлены – в плане освоения мира  – на разные объекты и соответственно порождают разные ценности. И в целом глобально мировоззренческая ситуация приобретает черты эпистимологического раскола по линии отказа со стороны Запада от детерминистско-аксиологического инструментария осознания бытия. При этом производится над природой не только мышления насилие человека, но и над фундаментальными свойствами физического времени, которое имеет линейную природу, и, соответственно, все формы отражения действительности неизбежно обладают этой линейностью, приводя общую эпистомологическую матрицу к структуре п р о ц е с - с а – к пониманию того, что есть д о и п о с л е, с н а ч а л а и п о т о м. Сама человеческая жизнь представляет собой процесс развития и накопления информация, биологической энергии от точки зарождения до точки исчезновения. Этому типу сознания не только но он выстраивает докажется, продвинутую теорию фрагментарной картины бытия, в по тому одному, что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и Бога! Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами, или равнодушными» (Достоевский Ф. М. Т. Х. С. 34). 463 Часть вторая. Толстой которой каждый элемент обладает своей безусловной онтологической ценностью, и связь между ними осуществляется лишь на уровне поверхностных сочетаний и взаимодействий, не более того. Катастрофа (с точки зрения оппонентов) для такого типа сознания наступает не только потому, что оно по своим генетическим корням, как писал М. Хайдеггер, «беспочвенно», оторвано от реальности и отражает действительность преломленным образом, но и потому, что оно отказывается от восприятия бытия как некоей целостности, предопределенной в своем развитии рядом генеральных закономерностей. Другой вопрос, что эти закономерности могут быть не увидены и осознаны человеком в пределах ограниченного жизненного эмпирического и психологического опыта и, как правило, остаются за скобкой осуществляемого аналитического процесса. Сознание древних греков останавливалось как раз перед загадкой истории, не видя в ней того ясного словесно-мыслительного эквивалента происходящим событиям. Поэтому-то Аристотель отдавал предпочтение поэзии (литературе) перед историей, поскольку первая стремится говорить о главном (всеобщем), а история устремлена к изображению «единичного» и конкретного. Поэтому-то, заключал он, поэзия «глубже и серьезнее» истории. Сознание древних греков решило эту теоретическую проблему, отдав права регулирования исторического процесса богам, их воле и желаниям. Внешняя скрепа, тем самым, давала интеллектуальное объяснение земным конкретностям. Для древнего сознания история обладала своей собственной субъектностью и тем самым освобождала человека от чрезмерного сосредоточения на закономерностях, «правилах» совершающихся событий. Человек влиял на события своими мотивами, страстями, пониманием предопределения своего пути. Но в целом это было «соподчинение» человека тем процессам, которые понять иначе как «волю богов» или прихоть и намерения царей и вождей, он не мог. В рамках древнего сознания, безусловно, определялись дискурсы политической истории  – борьба республиканских, тираноборческих тенденций и линии авторитаризма. Но это все равно поглощалось более общей матричной структурой: борьба за власть, измены, предательства, уничтожение ближайших родственников без всякой жалости и чужих племен без ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДОСТОЕВСКИЙ ВМЕСТЕ С ТОЛСТЫМ: ОНТОЛОГИЧЕСКОЕ ЕДИНСТВО СМЫСЛОВ И ПОРОЖДЕНИЕ НОВЫХ МЕНТАЛЬНЫХ СТРУКТУР РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ 1. Эпистема и мировоззрение в культуре:    русская парадигма Что ситуация в современной культуре сложнее, чем это кажется на первый взгляд, очевидно. И дело не в том, что новые формы так культурной деятельности человека находятся за пределаназываемой «добра и зла», не попадают ни в какие прежние оценочные рамки. А в том, что незаметно совершилась эрозия самого смыслополагания, открываемого через слово мира. Подобное могло произойти потому, что оказался размытым сам фундамент онтологического отношения к действительности, исчезли мировоззренческие опоры сознания современного человека. Конечно, в таком универсальном охвате кроются многие неточности и спрятаны в нем истинные праведники и философы, т.е. немногие, прямо скажем, люди, продолжающие мыслить и чувствовать действительность, исходя из некоторых принципиальных оснований. C. С. Аверинцев точно описал эту ситуацию (может быть, и трагикомическую во всемирно-историческом смысле): «На проповедь веры всегда можно было возразить «критическим» вопросом: «а что такое «веровать»? В прежние, невинные времена этот вопрос предполагал ответ, позитивный или негативный ответ, но ответ. Тот, кто выбирал негативный ответ, скажем: «веровать – значит быть обманутым» – был всего-навсего атеистом, т.е. человеком, который не верил в Бога, но верил в ответы. Он твердо верил, что его негация действительно отве- 475 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... чает на вопрос, т.е. преодолевает и снимает его... Только одна греческая буква – альфа – создает различие между «атеизмом» и «теизмом». Предложения: «Бог существует» и «Бог не существует» имеют в основе ту же грамматику» . 1 Размытость постмодернистского сознания не предполагает и ответа на этот вопрос о вере и субъекте этой веры. Сама постановка вопроса носит в рамках этой системы сознания мнимый, смехотворный характер, поскольку она налагает на т а к мыслящего субъекта обязательство сразу мыслить о сущностях изначально находящихся вне этого сознания – о ценностях и об определенном (твердом) к ним отношении. Отрицается возможность самого акта веры/неверия, так как он «методологически» носит догматически-условный и тем самым ограничивающий для постмодернистской онтологической релятивности характер. С. С. Аверинцев прямо называет это «распадом значащего слова», а «послеатеистическую ситуацию» – «шедевром Ада» . В самом деле, 2 если перед нам произошла аннигиляция «значащего», то есть обращенного к духовным ориентирам человека, слова, то сам вопрос о Вере носит мнимый характер, потому что невозможна истинная словесная структура, его описывающая. Перспективы культуры, основанной на таком отношении к Слову (а под словом можно разуметь любой значимый и содержательный фрагмент смыслового отношения к действительности, независимо от собственно словесной формы выражения – это может быть и живописный образ, музыкальный такт и т.п.), конечно же печальны, и здесь нельзя не согласиться с С. С. Аверинцевым. Выход по его мнению один – обретение словом той же силы (по сути – сакральной), которая формировала не только и не столько структуры прежних культур, сколько создавала возможность в их рамках мыслить далеко за пределами словесной прагматики и утилитарности. Возвращение слову его божественного смысла – вот, что может быть целью и задачей культуры будущей. Осуществим ли это процесс – вопрос не праздный. Аверинцев С. С. Слово Божие и слово человеческое // Сергей Аверинцев. 1 Собр.соч. Том «София-Логос. Словарь». Киев, 2006. С. 828. Там же. С. 828. 2 496 Е. А. Костин Достоевский против Толстого «слово», «речь», «язык», «словесное построение» и вообще все, относящееся к словесной области. На европейской почве это является единственным и замечательным отождествлением мышления и языка, так как всякий другой европейский язык для той или другой сферы имеет свои специальные обозначения. Ясно, что и для учения о красоте и искусстве такое отождествление мышления и слова должно иметь громадное значение» . 1 Мы выше уже говорили о своеобразной русской «эйдологии», которая замешана на особом соединении слова и реальности, определенного звукового комплекса и действительности, мышления и речи. В этом также проявляется связь с древнегреческой эстетикой и тем, первородным, способом мышления. В другом месте в развитие этого тезиса у А. Ф. Лосева обнаруживаем другое, близкое русскому уму замечание: «Платон погружает свои идеи в недра живого телесного . космического бытия» 2 В этих высказываниях русского философа перед нами представлено логико-онтологическое обоснование того без-условного, а для нас априорного, подхода как для проведенного ранее, в разделах о Достоевском и Толстом, рассмотрения смыслов и содержания русской культуры, представленных в текстах великих писателей, так и для теоретических обобщений третьей части данной книги. Мы исходим из позитивности русской эпистемологической системы (проявленной и реализованной через все богатство русского языка), из понимания ее влияния на словесную эстетику национальной культуры, на образ мысли, на ментальность и стереотипы поведения, на исторические представления людей, числящих себя по разряду русской культуры. 2. Эпистемологические потенции и ресурсы русского языка Мишель Фуко искал эпистемологические особенности языков, опираясь прежде всего на круг романо-германских языков, в их функциях сопоставления и сравнения. Язык формировался в своей познавательной функции как инструмент бесконечного процесса отбора Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969. 1 С. 532–533. Там же. С. 180. 2 497 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... и сравнения присущих тем или иным явлениям действительности свойств и их выражения в языке. Фуко выделял несколько так называемых «познавательных полей», определившихся в развитии европейской цивилизации – античное, средневековое, возрожденческое, просветительское (эпохи Просвещения) и современное (начиная с Нового времени). Сама система и процедура сопоставления может носить усложненный характер всякого рода, и об этом у него глубоко написано в книге «Слова и вещи». Об этом аспекте достаточно подробно сказано в первой главе данного раздела книги. Что же в этом смысле происходит в русском языке? Какие механизмы (если взять в качестве рабочей модель Фуко) определяют своеобразие познавательной системы русского языка? Русский язык, являясь флективным языком, большое внимание уделяет мельчайшим особенностям предметов и явлений действительности. У него выработан громадный арсенал многократного описания одного и того же предмета или явления в каких-то, подчас не существенных, аспектах. Это язык постоянного уточнения свойств и качеств предмета, как будто ему недостаточно прямого, однозначимого обозначения вещи. Он подходит к ней с разных сторон, как бы примериваясь и не удовлетворяясь полученным результатом. Эти уточнения по большей части сосредоточены в сфере эмоционально-чувственного отличия одного обозначения вещи от другого. Примеры этому бесконечны (друг, дружочек, дружка, дружбан; река, речка, речушка, реченька; человек, человечек, человечище, сердце, сердечко и т.д. и т.п., все эти примеры человек русского языкового сознания приводит, не заглядывая ни в какие словари). Бесконечные уменьшительные или увеличительные суффиксы, ласкательные, эмоционально-принижающие или возвышающие, – они, эти новые слова, как бы говорят о том же самом предмете или вещи, но меняют субъективное к ним отношение. «Он подошел к реке или он подошел к речушке//английский вариант второго примера: He came to the small river. Это разные картины действительности. В одной упрятано значительное личностное эмоциональное отношение к вещи и действительности, в другой происходит логическая, очищенная от эмоциональных коннотаций констатация факта (подошел к большой, мелкой, спокойной и т.п. реке). 510 Е. А. Костин Достоевский против Толстого Отвечая в письме А. А. Фету на присылку им стихотворения «Майская ночь», Толстой по сути говорит об этом же феномене неразделяемости звука, слова, выражения и эмоции: «Стихотворение одно из тех редких, в которых ни слова прибавить, убавить или изменить нельзя; оно живое с а м о и прелестно. Оно так хорошо, что мне кажется, это не случайное стихотворение, а что это первая струя давно задержанного потока» . 1 «Звуки для выражения всего», лучший регулятор – это сам язык, и язык прежде всего народа, то есть ориентированный на ясное, простое изложение обо всем в мире. Можно допустить, что автор «Войны и Мира» по-своему говорил о некоторых аспектах «русской эпистемы», формулируя это в своем духе и стиле. Толстой и в творчестве своем стремится следовать этой установке, создавая так называемые «народные» рассказы и пьесы, «опрощаясь» не столько в идеях, но в самом «потоке» речи. Тем самым «словотворчество» Толстого оказалась работой над понятийным составом русского языка, шлифовкой его познавательных и оценочных представлений, уточнением эпистемологической системы. 3. Словоцентричность русского способа   понимания действительности Здесь вновь и вновь приходится обращаться к тем сущностным особенностям русского языка, которые повлияли не только на развитие русской литературы, но, как мы старались показать выше, влияли на формирование миропонимания человека русской культуры, на совокупность его ментальных представлений о действительности, на психологию самого человека, а также, опосредованно, (и похоже, что структура данного языка позволяла это), на социальные изменения, происходившие в ареале, в котором использовался русский язык, а так- же на сами исторические процессы. Анализ русского языка показывает, что он не является только лишь формой мышления, способом передачи представлений о действительности и что за пределами полученной через язык картины Там же. С. 689. 1 511 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... мира ничего больше не происходит. Русский язык убедительно свидетельствует, что в нем содержатся некие сущности, которые превышают собственно познавательные и оценочные функции языкового дискурса и которые описывают что-то конкретно (пусть даже и в виде абстрактных суждений). Рассуждая о русском языке, приходится опираться на суждения феноменологической философии такого рода, как она представлена, к примеру, у Хайдеггера. Для немецкого философа язык не заключен в «клетку» логики и не ограничен, поэтому, функцией логического описания данной человеческому сознанию действительности. Сам язык для него выступает как самостоятельная «форма жизни». Эта «форма» склонна обнаруживать себя в тех своих проявлениях, которые в меньшей степени, чем формализованная научная или даже обыденная речь, связаны с логикой, для нее наилучшая сфера своего осуществления – это поэзия, то есть язык неточных определений и «сомнительных», с точки зрения голого аналитизма, сравнений. Но эти неточные и преувеличенные (или, наоборот, преуменьшаемые) метафоры и подобия одного явления действительности другому, пусть даже и фантазийные, всего лишь обладают больпомысленные, витальностью и истинностью в постижении сути всеобщей жизни в ее феноменологическом единстве, чем формальная логичность и безупречная завершенность доказательств в пределах сознания. Такого рода представление о природе языка объясняет, собственно, то главное, к чему стремится человек, – это поиск смысла и содержания присутствия человека в бытии. Это присутствие не растворяемо в каких-либо мыслительных процедурах и вовсе не адекватно тому, что предлагает нам сухая логика. Она, эта логика, оставляет за скобкой все другое содержание человеческой жизни – эмоции, веру, надежду, ужас перед смертью и бесконечностью Вселенной, перед непостижимостью идеи Бога. Вычитание этого содержания из жизни человека делает ее пустой и именно что формальным приложением к неким функциям социального существования. При этом, данный процесс «вычитания», как правило, приводит к отвратительным эксцессам уничтожения истинно человеческого во многих действия Homo. Неразъемная целостность самоосознания человека в бытии возможна не только в обыденном языке, но и в тех его потенциях, какие 516 Е. А. Костин Достоевский против Толстого заключается в правильности, полноте и неискривленности карэтой мира, убежденности в том, что главное, основное не упущено, а замечено и исследовано человеческим сознанием. По существу, ключевой процесс верификации подобного допущения, как ни странно, находится в пределах художественной, поэтической речи. Именно она позволяет добраться до такой истины бытия, какая не выразима в логических построениях, но определяется через сложные, метафизические, аналитически не объяснимые языковые построения (условно говоря – образы и им подобные образования). Но именно в них происходит раскрытие в каких-то иных, не научных с точки зрения дескриптивности и логической точности, свойств бытия. Именно в языке поэзии, как неоднократно говорил Хайдеггер, язык становится домом бытия, все остальные языковые формы (развивая метафору философа) являются этого дома или иными, не прихожей жилыми пристройками этого дворца жизни. Удивительно (и не в сравнении по ранжиру с другими языками), но кажется, что именно русский язык является одним из постоянных постояльцев этого д о м а бытия. Это видно хотя бы по тому количеству откровений, которые были порождены его носителями в пределах развития русской литературы. Некоторые вещи, которые в ней изъяснились, были доступны для стороннего наблюдателя только в случае, если он попадал внутрь этой непонятной и грандиозной конструкции, которой нас снабдил Некто (как говорил один из героев Достоевского, – «русский Бог»), рассчитывая на наши догадливость и умение в управлении русским языком. Попадание внутрь русской литературы обеспечивается всего лишь одним свойством сегодняшних и будущих ее потребителей – толерантности и любви к ней. 4. О платонизме и апофатике русской мысли:    Толстой и Достоевский Представленные на страницах этой книги рассуждения об исходном платонизме русской культуры, тесно связанной с существом и формами восточного христианства, имеют также прямое отношение 517 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... к эпистемологическому своеобразию русского языка (русской словесной культуры), о чем шла речь в предшествующих главах . 1 Здесь же, в данном разделе работы, уточним взаимосвязь между платонизмом как таковым и определившейся в восточном христианстве линией апофатики , в переводе с древнегреческого – молчания, 2 отказа от прямых словесных определений главных сущностей и смыслов жизни русского человека в его языковой практике во всех ее видах, включая художественное творчество. Об этом мы рассуждаем в статье о полемике между П. Я. Чаадаевым и А. С. Пушкиным . Перед нами 3 безусловное логическое противоречие. С одной стороны, апофатика требует от человека как бы абсолютного молчания, так как все необходимые и существенные слова уже произнесены, и они существуют – в текстах Ветхого Завета, Евангелиях, трудах отцов церкви, записанных поучениях старцев и т.п., с другой, даже само следование сути и принципам апофатизма не может отказать в праве изъяснения тех же самых правил молчания. Молчание требует артикуляции, а злоба дня и потребности примирения «высшего, горнего» суждения с повседневным, обыденным разумом заставляют отказаться от позиции «замкнутых уст» и высказаться по существу. Но традиция становится как бы искусственной, привносимой извне, нарушающей исходные правила. В силу того, что данное соображение (об апофатике русской мысли) будет одним из существенных в наших дальнейших рассуждениях, стоит дополнить его еще одним замечанием. Это, вышеотмеченное противоречие, порождает определенную иерархичность высказываемых истин, а именно: на первый и главенствующий план в неусложненном сознании древнерусского человека помещаются представления (ощущения в большей степени) о невозможности точного и адекватноОпределенной частью эти работы (главы1 и 2 третьего раздела) вошли в 1 нашу книгу «Понять Россию. Книга о свойствах русского ума: доказательство от литературы». СПб. «Алетейя». 2016. «Апофатизм, – писал В. Н. Лосский, – учит нас видеть в догматах Церкви 2 прежде всего их негативное значение, как запрет нашей мысли следовать своими естественными путями и образовывать понятия, которые заменяли бы духовные реальности» (Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной церкви. Догматическое богословие. М., 1991. С. 35). См.: Пушкин: духовный путь поэта. Книга вторая. Мир пророка. Е.  Костин. 3 СПб., «Алетейя». 2018. С. 155–202. 528 Е. А. Костин Достоевский против Толстого его же имени культурной эпохи. Да и само общество пушкинского времени не было готово к той форме воссоздания своего внутреннего состояния (семейной парадигмы), как это случилось уже в толстовскую эпоху через великий текст его «любовного» романа. Таким образом, коммуникационная интенция творческих сдвигов в русской литературе (культуре) определялась взрывоподобным определением духовных констант ментального рода, которые не могли быть освоены в предшествующую эпоху, так как для этого формально не были созданы объективные условия. Ни язык, ни отягощенность ментальных характеристик прежними архаическими представлениями о человеке, Боге, природе, отношениях между людьми и т.п., ни сама социальная устроенность российского общества начала XIX века, еще не повернутая к активной субъективности Нового времени в русском варианте, не были готовы к такому развороту, какой произошел по отношению ко всему этому комплексу идей (переформатировав его во всем объеме) в творчестве других русских писателей, следовавших за Пушкиным, – у Достоевского и Толстого, прежде всего. Тот предел в русском невысказываемости (и невысказанности) языке через логическое утверждение, аналитическое слово, о котором говорилось чуть выше и которое реализует себя в ключевых понятиях русской ментальности, таких, как Вера, Любовь, Добро, Духовность, Надежда и других, подвел к тому состоянию русского ума (в широком смысле этого, опорного для русской интеллектуальной традиции, слова), что возможные оппозиции в рамках дискурсивного мышления выглядят так, что Вера всегда берет вверх над доказательством, Духовность над эгоизмом, Любовь над смертью. 5. Этно-психологические и историко-культурные    предпосылки Ренессанса русской литературы XIX века Многие исследователи совершенно правомерно отмечают, что расцвет России в XIX веке, и прежде всего в культурном плане, был бы невозможен без века предыдущего – XVIII. И это справедливо. Позволим себе остановиться на некоторых особенностях и чертах этого века героев, как его часто называют в исторической литературе. 529 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... Во-первых, он начинается с удивительной по своему длительному историческому дыханию деятельности Петра Великого, который  – не будем останавливаться на всей его государственно-творческой работе  – решил задачу «вставить», «вдвинуть» Россию в Европу. Пушкин гениально напишет в «Медном всаднике» – «в Европу прорубить окно». Конечно, это был всего лишь начальный этап по сближению, соединению России с Европой, уже пережившей и Средневековье, и Ренессанс, и Реформацию, и постепенно приближающейся к новому цивилизационному этапу своего развития. Это была деятельность не только по созданию новой для страны армии, строительству новых городов, среди которых сияет до сих пор непревзойденным блеском северная Пальмира – Санкт-Петербург, появлению мануфактур, первых заводов, по расширению самого пространства государства и т.д. и т.п., но – и в культурном, психологическом, человеческом планах. Запрет старинной русской одежды, прививка обществу европейского времяпрепровождения с ассамблеями, веселыми пирами, танцами, вообще, кардинально меняющийся быт русского дворянства, которое, кстати, именно получает свой «Табель о рангах», как бы сейчас и становится на ближайшие полтора-два столетия легимитизируется главной движущей силой развития российского государства. Все это существенно, но – главное в другом: Петр своими преобразованиями задел и переделал во всей этой изумительной истории сам этнический элемент России – человека. Он начал «перетаскивать» субъекта древней Московской Руси в новое время и новое же пространство, невиданные для него, субъекта, – фантастической, имперской, похожей на Европу, России. Без изменения самого человека нечего было и думать Петру о строительстве модернизированного, не архаического, государства. Засылая своих питомцев на учебу на европейские верфи, к венецианским флотоводцам, которые, кстати, обучали русских моряков в своих реальных баталиях с турками, к архитекторам, скульпторам, живописцам Италии, Франции, привлекая громадное количество западно- европейских умельцев разного рода к себе на службу, Петр преобразовывал человеческий менял его психологию. материал, Некоторые его решения были до умопомрачения важны для русской культуры и русской истории – один пример появления в России 541 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... 6. Об аналитизме и синтетизме художественного    мышления Толстого и Достоевского Большой художник, особенно эпического рода литературы, не может не быть исследователем, по существу, так или иначе, но самостоятельным мыслителем. Все внутренние задачи, какие перед ним ставит текст, требующий разворота во времени, показа изменения героя, отражения своего собственного существования в эпохе, – для их решения необходим определенного рода замысел, идея, пусть даже она и не оформляется сразу, в полном виде, перед началом создания произведения. Не все из писателей сильны в этом отношении, и примеры существуют самые разнообразные – от Бальзака и Золя до Пруста и Сартра. О русской литературе речь будет чуть позже. Но независимо от общей картины, которая так или иначе, но будет представлена в произведении сама по себе, и даже помимо умысла автора, она уже будет говорить от имени своей завершенной осуществленности. Нам уже доводилось выше рассуждать об этой особенности русской художественной речи, где, помимо субъективности самого автора и некоторой эстетической воли, которая эту субъективтранслирует в том числе через персонажей, тему и проблематику произведения, его композицию и избранный жанр (пусть даже в дальнейшем он подвергнется сильной трансформации и получается нечто совсем оригинальное), существует и очевидная и подчас очень сильная субъективность самого языка, которая вторгается в нарратив автора и говорит и действует как бы от своего имени. (Мы подробно рассматриваем эти особенности языка в первых главах третьей части книги). Автор идет вслед за теми свойствами дискурса художественной речи, который в определенной степени от него и не зависит, а зависит от возможностей и особенностей самого языка. Если мы полагаем, что в русском языке присутствует особый модус воспроизведения действительности, связанный со становлением самого языка, воздействием на его структуру и семантику специфики религиозного сознания, позднего формирования собственно литературного дискурса, «запоздалого» в определенном смысле развития литературы не только как рода искусства, но и как способа передачи 542 Е. А. Костин Достоевский против Толстого основных суждений о жизни, оценочных принципов, то логически мы можем предположить, что в итоге генерируется способ воссоздания реальности, чем в других литературных традициямх, в других языках. Эта «особость» обнаруживает себя в создании дискурса по воспроизведению природного мира, общества во всех его проявлениях (от государства, колхоза до партийной ячейки или литературного кружка), но в том числе и при описании самых существенных мировоззренческих вопросов жизни человека. Этот индивидуальный авторский способ высказывания обладает своей непреложной субъективностью и принадлежит только ему и никому больше (не будем же говорить здесь о плагиате или формах графоманства), но оно, это высказывание, заключено в скорлупу многослойного языкового отношения к действительности, от которого, как ни желает автор, он не может отказаться. Это будет, во-первых, язык его личной временной эпохи, фиксирующей его, автора, положение в пространстве и времени национальной культуры, которая создает свой языковой ландшафт, во-вторых, он, следуя какой-либо, определяемой многими факторами, литературной (языковой) традиции (направления, течения, литературной школы), пользуется плодами этого сегмента эстетически структурированной речи и уже внутри нее порождает свой индивидуальный дискурс; наконец, в-третьих, он продолжает пребывать в пределах своего национального языка как словесной атмосферы своей эпохи в ее назывном и оценочном осуществлении. И самое основное – в этом языке упрятана диахроническая линия его собственного развития, так что в языке современного автора вполне может зазвучать голос и интонации речи, к примеру, протопопа Аввакума, автора «Слова о полку Игореве», Тредиаковского и Державина и т.д. и т.п., не говоря уже о Пушкина, который всегда пробъется, обнаружится у каждого настоящего русского писателя. Одними из самых блистательных примеров такой «разбуженности» архаических структур русского языка уже в современную эпоху является творчество таких гениев русской литературы, как Хлебников, Ремизов, Мандельштам, Платонов, Есенин, Твардовский, Шолохов (да и многих других, не упомянутых автором). Следуя логике вышесказанного, получается, что мы не можем не делегировать самому языку, его «внутренним» формам и структурам 551 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... «Войны и мира», «Анны Карениной», но это сердцем, всей потребностью жизни и любви, но разумом мы понимаем, что, скорее всего, был прав создатель Раскольникова и братьев Карамазовых – слишком инфицирована злом и эгоизмом нравственная основа человека, слишком далек он от идеалов гуманности и человеколюбия. 7. Достоевский вместе с Толстым: переформатирование   смыслов и ментальных констант русской культуры Вот как по существу (вместе) должна звучать та часть работы, которая разбирает глубинные связи миров Толстого и Достоевского с той совокупностью ментальных особенностей, духовных предпочтений, религиозных верований, которые складывались в русской культуры до их прихода в литературу. Достоевский и Толстой пришли к несмотря одному и тому же, на разницу в подходах в описании действительности. Вспомним, как плакал Толстой, узнав о смерти автора «Преступления и наказания» – «опора какая-то отскочила». Можно, конечно, посмотреть на явления Толстого и Достоевского, как на разные стороны русской духовности. Об этом, собственно, говорил и Д. Мережковский в своем знаменитом разделении их на «ясновидца плоти» (Толстой) и «ясновидца духа» (Достоевский). Как всякая простая формула, она укоренилась в русской культурологии, да и на Западе ею много и с удовольствием пользуются. при всей правде, выраженной в этой формуле («ясновидцы»), это только один из разделяющих этих писателей аспектов («плоть» и «дух»), в то время, как родственных, сближающих элементов у них было гораздо больше. Если выделить главное, основное, то им окажется поиск писателями соединительной ткани между людьми. И один и другой воспринимали свое творчество не только как использование данного им дара, как потребность в художественном творчестве, а как, прежде всего, средство проникновение в тайны человека и поиски путей исправления человеческой природы. Эти поиски носили глобальный характер, во многом невиданный для предшествовавшей мировой традиции. 552 Е. А. Костин Достоевский против Толстого «Дойти до края», до упора, понять то, что, кажется, и понять невозможно, так как автор при этом вторгается в прерогативы и планы существа гораздо более значительного, чем обыкновенный человек, хотя бы и писатель. Это была попытка (и одна из самых успешных в истории мировой культуры в лице Достоевского и Толстого) проникновения в некую тайну устройства бытия, тайну чепроисхождения в духовном смысле, изучение проблем его совести, просмотр исходных его качеств, данных Богом, – любви, веры, смысла жизни, тайны смерти и др. Но это совсем не то, что, к примеру, было сделано Бальзаком в его «Человеческой комедии», в которой грандиозный анализ человеческих грехов и достоинств, доблестей и низости, все же осуществляется в пределах понятных и рационально определяемых обстоятельств. Это – тоже реализм «в высшем смысле», но в западном его варианте. У Толстого и Достоевского это уже и не совсем реализм, не энциклопедия человеческих пороков и достоинств (хотя всего этого предостаточно в их произведениях), но почти каждый их текст – это «Книга бытия» и «Книга судеб». «Ветхозаветность» – вот слово, какое можно применить не только по отношению к Толстому, что очевидно и понятно, но и по отношению к Достоевскому, несмотря на всю публицистичность и социальную его злободневность. Они – истинно пророки, какие прежде всего своей субъективной жизнью переживают и пропускают через себя все то, что они берутся описывать. Вот – Достоевский, сжигаемый собственными страстями, подчас переходящий в своих чувствах за грань нормальности, находящийся по причине своей болезни время от времени в состоянии между жизнью и смертью (эпилептические припадки), кидающийся с головой в объятия то рулетки, то женщин с силой не меньшей, чем у его героев. Сама жизнь Достоевского – это его в котором есть собственный роман, именно в с е, что надо для авантюрного, философского и остро психологического произведения: быть приговоренным к смерти «через расстреляние», в последнюю минуту жизни обнаружить себя спасенным и посланным в каторгу (с кандалами) на четыре года, и вдруг всего лишь (а что такое 15–20 лет для истории России) – увидеть себя духовным наставником наследника престола, писателем, чьи книги читает царствующий дом (помимо другой российской публики). 563 Часть третья. Достоевский вместе с Толстым... подхода волнует больше феноменологический аспект: то, как они переформатировали сознание и, во многом, ментальность русского человека (и не только в XIX веке, а в принципе). Об этом – ниже. 8. Ментальность и тип сознания в русской культуре:    формообразующая роль литературы Во многих главах этой книги автор ссылается на ментальные концепты, константы, ментальные образы, определившиеся в русской культуре и нашедшие выражение также и в русской литературе, – в случае нашего особого предмета рассмотрения – у Толстого и Достоевского. При всей очевидности этого термина – – которое ментальность широко распространилось в научной литературе последнего времени (да и вошло в обиход общих рассуждений о своеобразии национального характера, образа мысли и т.п.), еще раз, применительно к целям нашего исследования, поподробнее всмотримся в это понятие, уточним его параметры. Известный исследователь в этой области И. В. Кондаков рассуждает о том, что существует определенного рода набор (значительный по объему) свойств и признаков существования того или иного народа на протяжении всей его национальной истории. Вот что он пишет в своей книге «Культура России»: «Для описания и осмысления всех этих разнообразных, но тесно взаимосвязанных, даже слитных (в одно трудно структурируемое целое) явлений… принято понятие «менталитет»… понятие, призванное объединить в себе многообразие смыслов и значений, так или иначе ассоциирующихся с проблемой национального (или иного обобщенного) своеобразия культуры» . 1 Известная размытость этого определения (оно является переводом с французского mentalite – мышление, помысленное), применяемое к различным сферам духовной жизни (религиозный менталитет, этнический, культурно-исторический и т.д.), тем не менее кстати пришлось в эпоху постмодернизма и стало устойчивым понятием, используемым в разнообразных гуманитарных, прежде всего, исследованиях. И. Кондаков в своих дальнейших рассуждениях уточняет некое общее содерКондаков И. В. Указ. соч. С. 39. 1 564 Е. А. Костин Достоевский против Толстого жание возможных употреблений этого своеобразного (без длительной традиции все же) термина: – «Во всех… вариантах этого понятия менталитет понимается как совокупность глубинных, в принципе не рефлексируемых индивидуальным и коллективным сознанием, но всегда подразумеваемых смысловых и поведенческих структур, довольно аморфных, размытых, составляющих малоизменяемый в течение длительного времени (в случае эпохального, национального, религиозно-конфессионального и подобного им менталитетов – нередко в течение нескольких столетий), а значит, фундамент социокультурной истории, метаисторический способствующей самоидентефикации данной формы или разновидности культуры, вообще какой-либо духовной общности на всем протяжении ее становления и развития как ценностно-смыслового единства. Это – совокупность констант, включающих жизненные установки, принципы, модели поведения, эмоции и настроения, опирающихся на глубинные (во многом дорефлексивные) зоны смысла (которые присущи данному обществу, его социальному наследию и культурной традиции), а потому имеющих системообразующий характер для национальной культуры и ее истории, для становления и развития данной цивилизации. По видимому, резкая «ломка» и распад существовавшего веками менталитета, несшего в себе энергию и жизненную силу (витальность) той или иной культуры, целой цивилизации приводит культуру и цивилизацию к серьезному и глубокому кризису, а в конечном счете и к краху, национальной катастрофе, гибели цивилизации. Во всяком случае, ни один конец великой цивилизации… не наступал лишь в результате воздействия внешних факторов: войн, нашествий, истощения природных ресурсов и т.п., но всегда дополнялся, усугублялся, а нередко начинался или завершался разрушением ее менталитета – духовного основания» . 1 Об ментальном аспекте русского самосознания немало написано в других разделах книги, особенно в связи с мирами Достоевского и Толстого. Но, исходя из желания уточнить эту чрезвычайной важности проблему, которая отзывается на всех обстоятельствах жизни русского человека до сих пор, автор хочет несколько уточнить некоторые тезиТам же. С. 40–41. 1 ЗАКЛЮЧЕНИЕ Достоевский и Толстой: (не) сбывшиеся пророчества Работая над книгой, автор в определенный момент прервал свои рассуждения о Толстом и Достоевском, ему стало не хватать какого-то «отстраненного» взгляда. И он решил обратиться к тем суждениям Василия Розанова, которые помогли бы снизить пафос и обнаружить реальный критический противовес восхищению и восторженным восклицаниям. Подойдя с этой стороны, автор книги обнаружил у Розанова то, что всегда знал раньше и чему поражался, читая еще в советское время, – но это было все о об уже состоявшемся. тогда прошлом, А открыв сегодня, внезапно осознал, что все повторяется, что русская история продолжает нарезать свои круги, что в определенном смысле «сбита резьба», и Россия ходит по кругу, только ход этого механизма  – век, столетие. Неожиданно оказалось, что актуальность и важность открытий и откровений Толстого и Достоевского никуда не исчезли; наоборот, они приобрели какой-то еще более острый смысл, и все их рассуждения о судьбе России, русском народе, о его ментальности прочитываются сейчас как созданные в контексте двадцать первого века. вчера, Главная претензия у Розанова была – литературе (в этой же парадигме понятий – интеллигенции русской), которая ничему толковому не научила собственный народ, а все упивалась собственной сложностью и неповторимостью. Все эти «всечеловеки из литературы» (выражение Розанова) только и делали, что поучали, наставляли с л о в а - м и, не отвечая ни за что – даже за само произносимое и написанное слово,  – вот что сказал тогда Розанов и что приходится повторять сейчас. 575 Заключение И произошло в России катастрофическое, ужасное событие (конечно же Розанов говорит о русской революции) – от самого дорогого и любимого, от литературы: «Гибель от литературы, единственный во всей всемирной истории образ гибели, способ гибели, метод гибели. Собственно – гениальное, и как-то гениально-урожденное – в Рос- сии и была только одна Ни вера наша, ни церковь наша, литература. ни государство – все уже не было столь же гениально, выразительно, сильно. Русская литература, несмотря на всего один только век ее су- ществования, – поднялась до явления совершенно универсального, не уступаюшего в красоте и достоинствах своих ни которой нации, не исключая греков и Гомера их, не исключая итальянцев и Данта их, не исключая англичан и Шекспира их и, наконец – даже не уступая евреям и их Священному Писанию, их «иератическим пергаментам». Тут дело в самоощущении, в душе, в сердце. Тот век, который Россия прожила в литературе так страстно, этот век она совершенно верила. Во всякой строчке своей верила, что переживает какое-то священное писание, священные манускрипты...» 1 Удивительны эти слова Розанова. В них и гордость за такую литературу, уникальную, неповторимую, одну из величайших в мире, и горечь за то что она невольна принесла русскому народу, и скорбь, зло, поскольку ему не было видно, как все это продолжится (Розанов умер голодной смертью в 1919 году). И правды в этих словах много, и преувеличений не меньше, и главное – ощущение и мука об этой русской о судьбе России. неправильности, Здесь В. Розанов, в этих своих высказываниях, совсем уж близок к Достоевскому – т а к высказаться о своей (не) любви к литературе русской, «за край перейти», чтобы тут же, «захлебываясь и обливаясь слезами», в одной этой любви и представить смысл существования целого народа. Это ли не нота без-граничного чувствования достоевская в немыслимом для другой культуры диапазоне – от ненависти до обожания, причем о д н о в р е м е н н о, в один и тот же миг. Но розановские боль, тоска и анафема – все от страстной любви, от понимания своей русской особости, которая и счастье, и проклятье. Нет другой литературы, которая так тесно срослась бы с самой душой Розанов В. В. Сочинения. М., 1990. С. 463–464. 1 ПРИЛОЖЕНИЕ Объяснения и показания Ф. М. Достоевского по делу петрашевцев (объяснение Ф. М. Достоевского) От меня требуют, чтобы я передал всё, что я знаю о Петрашевском и о тех людях, которые у него бывали по пятницам, то есть показания фактов и личного мнения моего об этих фактах. Соображаясь с первым допросом моим, я заключаю, что от меня требуют отчетливого ответа на следующие пункты: 1) О том, каков характер Петрашевского как человека вообще и как политического человека в особенности? 2) Что бывало на тех вечерах у Петрашевского, на которых я присутствовал, и мое мнение о тех вечерах? 3) Не было ли какой тайной, скрытой цели в обществе Петрашевского? Вредный ли человек сам Петрашевский и до какой степени он вреден для общества? Я никогда не был в очень коротких отношениях с Петрашевским, хотя и езжал к нему по пятницам, а он, в свою очередь, отдавал мне визиты. Это одно из таких знакомств моих, которым я не дорожил слишком много, не имея сходства ни в характере, ни во многих понятиях с Петрашевским. И потому я поддерживал знакомство с ним ровно настолько, насколько того требовала учтивость, то есть посещал его из месяца в месяц, а иногда и реже. Оставить же его совсем я не имел никакой причины. Да к тому же мне бывало иногда любопытно ходить на его пятницы. Меня всегда поражало много эксцентричности и странности в характере Петрашевского. Даже знакомство наше началось тем, что он с 589 Приложение первого разу поразил мое любопытство своими странностями. Но езжал я к нему нечасто. Случалось, что я не бывало у него иногда более полугода. В последнюю же зиму начиная с сентября месяца, я был у него не более восьми раз. Мы никогда не были коротки друг с другом, я думаю, что во всё время нашего знакомства мы никогда не оставались вместе, одни, глаз на глаз, более получаса. Я даже заметил положительно, что он, заезжая ко мне, как будто исполняет долг учтивости; но что, например, вести со мной долгой разговор ему тягостно. Да и со мной было то же самое; потому что, повторяю, у нас мало было пунктов соединения и в идеях и в характерах. Мы оба опасались долго заговариваться друг с другом; потому что с десятого слова мы бы заспорили, а это нам обоим надоело. Мне кажется, что взаимные впечатления наши друг о друге одинаковы. По крайней мере, я знаю, что я очень часто езжал к нему по пятницам не столько для него и для самих пятниц, сколько для того, чтоб встретить некоторых людей, с которыми я хотя и был знаком, но виделся чрезвычайно редко и которые мне нравились. Впрочем, я всегда уважал Петрашевского как человека честного и благородного. Об эксцентричности и странностях его говорят очень многие, почти все, кто знают или слышали о Петрашевском, и даже по ним делают свое о нем заключение. Я слышал несколько раз мнение, что у Петрашевского больше ума, чем благоразумия. Действительно, очень трудно было бы объяснить многие из его странностей. Нередко при встрече с ним на улице спросишь: куда он и зачем? – и он ответит какую-нибудь странность, расскажет такой странный план, который он только что шел исполнить, что не знаешь, что подумать о плане и о самом Петрашевском. Из-за такого дела, которое нуля не стоит, он иногда хлопочет так, как будто дело идет обо всем его имении. Другой раз спешит куда-нибудь на полчаса кончить маленькое дельце, а кончить это маленькое дельце можно разве только в два года. Человек он вечно суетящийся и движущийся, вечно чем-нибудь занят. Читает много; уважает систему Фурье и изучил ее в подробности. Кроме того, особенно занимается законоведением. Вот всё, что я знаю о нем как о частном лице, по данным весьма неполным для совершенно точного определения характера, потому что, повторяю еще раз, в слишком коротких сношениях с ним я никогда не находился. Л. Н. Толстой ИСПОВЕДЬ (Вступление к ненапечатанному сочинению) Отрывки I Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во все время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили. Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил серьезно, а имел только доверие к тому, чему меня учили, и к тому, что исповедовали передо мной большие; но доверие это было очень шатко. Помню, что, когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володенька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что бога нет и что все, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году). Помню, как старшие братья заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное. Помню еще, что, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг, с свойственною его натуре страстностью, предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все, и даже старшие, не переставая поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем. Помню, Мусин-Пушкин, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцевать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и 607 Л. Н. Толстой. Исповедь Давид плясал пред ковчегом. Я сочувствовал тогда этим шуткам старших и выводил из них заключение о том, что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует. Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня. Отпадение мое от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут. А живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от нее. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением. По жизни человека, по делам его как теперь, так и тогда никак нельзя узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частию встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью встречались в людях, признающих себя неверующими. В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину еще больше, мог прожить десятки лет, не вспомним ни разу о том, что он живет среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру. Так что как теперь, так и прежде вероучение, принятое по доверию и поддерживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живет, воображая, что в нем цело то вероучение, которое сообщено было ему с детства, тогда как его давно уже нет и следа.