Пожалуйста, введите доступный Вам адрес электронной почты. По окончании процесса покупки Вам будет выслано письмо со ссылкой на книгу.

Выберите способ оплаты
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы уверены, что хотите купить их повторно?
Некоторые из выбранных Вами книг были заказаны ранее. Вы можете просмотреть ваш предыдущий заказ после авторизации на сайте или оформить новый заказ.
В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете просмотреть отредактированный заказ или продолжить покупку.

Список удаленных книг:

В Вашу корзину были добавлены книги, не предназначенные для продажи или уже купленные Вами. Эти книги были удалены из заказа. Вы можете авторизоваться на сайте и просмотреть список доступных книг или продолжить покупку

Список удаленных книг:

Купить Редактировать корзину Логин
Поиск
Расширенный поиск Простой поиск
«+» - книги обязательно содержат данное слово (например, +Пушкин - все книги о Пушкине).
«-» - исключает книги, содержащие данное слово (например, -Лермонтов - в книгах нет упоминания Лермонтова).
«&&» - книги обязательно содержат оба слова (например, Пушкин && Лермонтов - в каждой книге упоминается и Пушкин, и Лермонтов).
«OR» - любое из слов (или оба) должны присутствовать в книге (например, Пушкин OR Лермонтов - в книгах упоминается либо Пушкин, либо Лермонтов, либо оба).
«*» - поиск по части слова (например, Пушк* - показаны все книги, в которых есть слова, начинающиеся на «пушк»).
«""» - определяет точный порядок слов в результатах поиска (например, "Александр Пушкин" - показаны все книги с таким словосочетанием).
«~6» - число слов между словами запроса в результатах поиска не превышает указанного (например, "Пушкин Лермонтов"~6 - в книгах не более 6 слов между словами Пушкин и Лермонтов)
 
 
Страница

Страница недоступна для просмотра

OK Cancel
Е. А. Масальская-Сурина ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ Е. А. Масальская-Сурина ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ Москва Издательство им. Сабашниковых MMXIX УДК [929:81]+82.161.1-94Шахматов А. А. ББК 81д(2Рос)Шахматов А. А.+84(2Рос=Рус)6-44 М31 Издание подготовлено при финансовой поддержке Представительства Университета Осло в Санкт-Петербурге Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Составитель Т. П. Лённгрен Перевод с французского (IV часть) И. В. Матвеевой Редактор Л. И. Заковоротная Масальская-Сурина, Евгения Александровна М 31 История с географией / Е. А. Масальская-Сурина. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 2019. – 568 с. ISBN 978-5-82420-167-3 Евгения Александровна Масальская-Сурина (рожд. Шахматова, 1862 – 1940), автор «Воспоминаний о моем брате А. А. Шахматове», рассказывающих о молодых годах выдающегося русского филолога Алексея Александровича Шахматова. «История с географией» – это продолжение семейной хроники. Еще в студенческие годы, в 1888 г. А. А. Шахматов познакомился с норвежцем Олафом Броком, приехавшим в Москву изучать русский язык. Между ними завязалась дружба. Масальская продолжала поддерживать отношения с Броком и после смерти брата в 1920 году. Машинописная копия «Истории с географией» была переправлена Броку и сохранилась в его архиве в Норвежской национальной библиотеке в Осло. В 1903 году Евгения Александровна выходит замуж за Виктора Адамовича Масальского-Сурина, первое время они живут в фамильном имении Шахматовых. Но в 1908 году супруги решили обзавестись собственным хозяйством. Сначала выбор падает на имение в Могилевской, затем в Волынской губернии. Закладные, кредиты, банки, посредники… В итоге Масальские покупают имение Г лубокое в Виленской губернии. В начале Первой мировой войны Виктора Адамовича призывают на службу в армию, а в 1916 г. он умирает от дизентерии. После революции Г лубокое оказывается за границей. Евгения Александровна несколько раз приезжает туда, пытаясь сохранить хозяйство, но с каждым годом это становится все труднее. Такова история с географией, воспроизводящая атмосферу частной жизни начала XX века, служащая фоном к рассказу об академических делах брата и собственных исторических изысканиях Е. А. Масальской. © Издательство им. Сабашниковых, 2019 © Т. П. Лённгрен, сост., вст. статья, примеч., 2019 © И. В. Матвеева, перевод, 2019 ISBN 978-5-82420-167-3 Находка в Осло В августе 2016 года в Осло, в архиве профессора славянских языков Олафа Брока, среди несистематизированного и неописанного материла я нашла рукопись в четырех частях под общим названием «История с географией». Автор этой рукописи – Евгения Александровна Масальская-Сурина (Шахматова, 1862 – 1940), старшая сестра академика Алексея Александровича Шахматова (1864 – 1920), автор «Воспоминаний о моем брате А. А. Шахматове», опубликованных в Издательстве им. Сабашниковых в 2012 году. В изданных воспоминаниях повествование доходит до 1894 года, то есть до избрания Шахматова академиком. В неизданной рукопи1 хранящейся в Москве , речь идет о жизни Шахматова-академика с 1908 по 1914 год, а в рукописи, найденной в Осло, повествование доведено до декабря 1919 года. До находки в Осло о существовании последней части воспоминаний известно не было, но о том, что Евгения Александровна хотела завершить воспоминания о брате, упоминается 2 в архивных документах. Несмотря на тяжелые условия, сложные отношения с близкими и неимоверные страдания, Евгения Александровна не прекращала работу над завершением воспоминаний, в которых светлый образ ее гениального брата-академика показан как бы со стороны, свозь многогранную призму жизни большой дворянской семьи Шахматовых в период надвигающейся катастрофы революции 1917 года и в первые годы страшных потрясений в стране, охваченной красной чумой. Найденные в Осло архивные материалы не только проливают свет на судьбу и окружение академика Шахматова в последние годы его жизни, но и приоткрывают неизвестные страницы жизни самой Евгении Александровны, заботливой старшей сестры, верного друга, любящей жены, одаренного исследователя, талантливого писателя и биографа, человека твердой воли и благородной души. 1 РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 87, 1920-е годы, 491 л. 2 РГАЛИ, ф. 318, оп. 1, ед. хр. 399, л. 5; НИОР РГБ, ф. 369, карт. 299, ед. хр. 42, л. 87-89. 5 Т. П. Лённгрен Е. А. Масальская-Сурина и ее воспоминания Жизнь Евгении Александровны сложилась так, что самые ее счастливые годы прошли в переездах и закончились трагедией: первые девять лет счастливого детства – в переездах с родителями, рано умершими; счастливые тринадцать лет замужества – в переездах с любимым мужем, скоропостижно скончавшимся в 1916 году. О личности Евгении Александровны до сих пор известно было немного. Наиболее полное описание ее детских и юношеских лет находится в «Воспоминаниях о моем брате А. А. Шахматове», где по 1 меткому определению И. А. Кубасова «местами автор положительно собой заслоняет маленького брата». 2 Именно этот «изъян» блестящего литературного труда Евгении Александровны помогает наглядно представить картину взросления и становления характера будущей мемуаристки в дворянской семье в последние десятилетия позапрошлого века. Описание жизни Евгении Александровны в первые двадцать лет прошлого века складывается из мозаичных фрагментов в найденной и теперь публикуемой здесь «Истории с географией», а отрывочные сведения о последних двадцати годах ее жизни, полных горя, страданий, мучений и отчаяния в бесконечной борьбе за выживание, разбросаны по архивам. В течение четырех лет после переезда в 1894 году в Петербург избранного в академики Алексея Шахматова (Лели, как называли его в семье), энергичная Евгения управляла хозяйством в родовом поместье Г убаревке, с Саратовской губернии и продолжала заниматься попечительской деятельностью. В голодные 1899-1901 годы она, как и в 1892 году, занималась устройством столовых для голодающих, яслей для детей, организацией общественных работ по устройству дорог, очистке прудов и колодцев в Херсонской, Т аврической и Бессарабской 3 губерниях. Осенью 1899 года норвежский славист Олаф Брок был в 1 Кубасов Иван Андреевич (1875 – 1937), русский и советский литературовед и библиограф, специалист по русской литературе XIX века. 2 РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 398, л. 1. 3 Олаф Брок (Olaf Broch, 1867 – 1961), норвежский славист, первый профессор славянских языков Университета Осло (1900 – 1937), генеральный секретарь Норвежской академии наук (1924 – 1945), автор фундаментальных трудов по диалектологии и фонетике славянvon der slovakisch-kleinrussischen Sprachgrenze im ских языков («Studien östlichen Ungarn» [1897], «Описание одного говора из юго-западной части Тотемского уезда» [1907] «Очерк физиологии славянской рeчи» [1910] и др.); перевел на норвежский язык романы Л. Н. Толстого: «Анна Каренина» (1911) и «Братья Карамазовы» (1915). Автор публи6 Е. А. Масальская-Сурина и ее воспоминания диалектологической экспедиции на территории южных славян, в Бессарабии. В письме к своему другу со студенческих лет и коллеге А. А. Шахматову он спрашивал: «Это ли Ваша сестра, которая работает в 1 Бессарабии?» По окончании работы в Бессарабии Евгения вернулась в Г убаревку и опять занялась управлением поместья. Летом 1902 года Олаф Брок, находясь в России по приглашению Императорской Академии Наук, навестил своего друга Шахматова в Г убаревке, где тот с семьей проводил лето, и оставил такую запись в своих «Путевых заметках»: «В третьем доме живет сестра, энергичная Эжени, Евгения, которая сейчас, на самом деле, является управляющим поместья. В ее уютном, красиво обставленном салоне, бывшей библиотеке, с наступлением 2 темноты мы часто пьем вечерний чай». В этом уютном доме Евгения готовилась к супружеской жизни. Еще в Бессарабии в Сарате в ноябре 1900 года она познакомилась со своим будущим мужем надворным советником Виктором Адамовичем Масальским-Суриным. В то время Виктор был женат, имел в этом браке двух детей, но брак был очень несчастливым. Влюбившись в Евгению, он пытался развестись, но его жена требовала внушительную сумму денег, без которой не давала согласия на развод. Таких денег у Виктора не было. Мучения продолжались в течение трех лет, и когда уже Евгения стала терять всякую надежду соединиться с любимым человеком, тетя Ольга Николаевна дала будущему зятю необходимую сумму, и вопрос с разводом был благополучно решен. Но, как оказалось, жениться во второй раз по российским законам того времени было практически невозможно, поэтому свадьба была устроена за границей, о чем 12 августа 1903 года А. А. Шахматов 3 писал своему учителю и наставнику Ф. Ф. Фортунатову : «Пишу Вам, только что вернувшись из-за границы. Ездил туда с сестрой Евгенией Александровной и тетей устраивать свадьбу сестры. Она должна цистических работ, впервые переведенных на русский язык и опубликованных в Издательстве им. Сабашниковых в 2018: «Путевые заметки» (1902) и «Диктатура пролетариата» (1923). 1 NB, Brevs. 337: из письма О. Брока к А. А. Шахматову от 13.1.1900. 2 Олаф Брок. Диктатура пролетариата. М., Из-во им. Сабашниковых, 2018, с. 199. 3 Фортунатов Филипп Фёдорович (1848 – 1914), российский лингвист, профессор по кафедре сравнительной грамматики индоевропейских языков Московского университета, член Российской академии наук (1902), основатель московской «формальной» (или «фортунатовской») лингвистической школы, один из наиболее значительных лингвистов дореволюционной России, учитель А. А. Шахматова и О. Брока. Т. П. Лённгрен была повенчаться с разведенным и утратившим право на вступление в брак человеком. В России трудно было бы устроить такую свадьбу, пришлось бы прибегать к подкупу. Вот почему мы решили ехать за границу. Прямой путь вел нас в Вену. Сначала нас постигла полная неудача, и я ездил в Белград, надеясь добиться там успеха. Но и в Белграде не повезло, пришлось вернуться в Вену. После многих хлопот удалось наше дело, причем оно обставлено со всех сторон самым законным образом. Священник, венчавший сестру, оказался с епископской почти властью, а такая власть давала ему право, по его мнению, разрешить то, что было запрещено нашим духовным судам. Большую нравствен1 поддержку и помощь я нашел в Северьянове , с которым провел несколько дней почти неразлучно. Он и я оказались единственными 2 свидетелями венчания. Ягич , узнавший от Северьянова, что я в Вене, также помог своей телеграммой из Абруции в местное гражданское 3 правление, ставившее нам некоторые серьезные препятствия». Первые пять лет супружеской жизни прошли в Саратовской губернии. Вести хозяйство в имении становилось все труднее. С 1905 по 1908 год Шахматовы распродали почти всю свою землю. «В Саратовском уезде стоял опять период засух и неурожая. Крестьяне совсем не платили аренды, а банк собирал проценты все также усердно; пени росли с неимоверной быстротой; приходилось занимать деньги и еще на них платить проценты, чтобы не лишиться последнего достояния на торгах Дворянского банка: так, в последние годы, уходила вся помещичья земля, и не в одной Саратовской губернии! Быстро, на нет, 4 сходила вся дворянская Русь». Из-за волнений, беспорядков и погромов, охвативших юг России, в ноябре 1905 года по настоянию брата и поддавшись на уговоры мужа Евгения Александровна, находившаяся в ожидании ребенка (первого она уже потеряла), уехала в Петербург. Поскольку в Петербурге тоже было неспокойно, то Алексей Александрович с супругой Натальей Александровной настояли на том, чтобы Евгения Александровна остановилась у них в квартире, и окружили ее заботой и вниманием. Рождение 1 Северьянов Сергей Николаевич (1840-е – 1918), палеограф, специалист по старославянскому языку, ученик Ф. Ф. Фортунатова. 2 Ягич Игнатий Викентьевич (Vatroslav Jagić,1838 – 1923), филолог- славист, палеограф, профессор Петербургского (1880 – 1886) и Венского (1886 – 1908) университетов, учитель А. А. Шахматова и О. Брока. 3 Алексей Александрович Шахматов. Избранная переписка в трех томах. Том 1. Переписка с Ф. Ф. Фортунатовым, В. Н. Пертцем, В. М. Истриным. Санкт-Петербург, 2018, с. 325. 4 Здесь и далее текст воспоминаний Е. А. Масальской «История с географией» цитируется по настоящему изданию. 8 Е. А. Масальская-Сурина и ее воспоминания ребенка ожидалось около рождества, но мальчик родился 14 декабря и в тот же день умер. Алексей Александрович называл его маленьким Декабристом, поскольку он родился в день рождения декабриста Рылеева. «Эта кончина ребенка была так неожиданна, – пишет Масальская, – что 1 Отт назначил совет, чтобы выяснить, кто виноват: ребенок, мать или Институт? Виноватым оказался Институт: неуход, невнимание... Но как было его требовать в дни Московского восстания? Одновременно тогда погибло несколько младенцев (двадцать неудачных рождений)». Одновременно с тяжелой новостью о смерти сына Виктор Адамович получил долгожданное сообщение о переводе в Минск. С одной стороны, объективно, Евгения Александровна понимала, что для мужа служба в Минске будет намного интереснее и перспективнее, чем в Саратове, но, с другой стороны, одна только мысль о расставании с родными и Г убаревкой была для нее невыносима. В этой сложной ситуации Евгения Александровна продолжала заниматься не только делами, связанными с имением, но и семейным архивом: она привела в порядок, описала и систематизировала обширный и богатый, главным образом вотчинный архив конца ХVII – начала ХІХ веков. Историко-генеалогическое исследование Евгении Алек2 – это «очерк истории нескольких помещичьих семейств и имений Саратовского и Симбирского края. Старинный быт и уклад, родовые отношения, условия землевладения и сельского хозяйства, старо-дворянские службы, сведения генеалогического характера – все это в связанном и талантливо написанном повествовании изложено в статьях Е[вгении] А[лександровны] с такою полнотою, точностью, обстоятельностью и знанием предмета, которые делают ее работу впол3 научно значительною» , – писал генеалог и историк русской литературы, основатель Пушкинского дома Борис Львович Модзалевский. Переехав в 1908 году в Минск, Масальские-Сурины хорошо устроились в апартаментах гостиницы «Греми». С одной стороны, Евгению Александровну увлекала богатая история и предметы церковной старины Западного края, она стала активным членом Минского церковного историко-археологического комитета, принимала участие в заседаниях, выступала с докладами. Один из докладов Евгении Александровны, прочитанный на торжественном открытии историко-археоло1 Отт Дмитрий Оскарович (1855 – 1929), профессор клинического института великой княгини Елены Павловны; с 1893 года – директор Императорского клинического повивального института. 2 Из семейной хроники: [Очерки] в 3-х частях. Е. А. МасальскаяСурина (Шахматова), Москва, 1907-1908. 3 РГАЛИ, ф. 318, д. 1, ед. хр. 400, л. 1-2. 9 Часть I. МИНСК Г лава 1 ОКТЯБРЬ 1908. ПЕРЕВОД В МИНСК Осень… Г убаревка пустела. Сперва уехал в Петербург Леля * , в начале сентября, вскоре затем Наташа, забрав своих «душечек» (как называла Тетя-бабушка своих внучек), забрав гувернантку, бонну и свой штат прислуги; сестра Оленька с приятельницей своей старушкой Ольгой Александровной Лидерт уехала в Петербург позже, в десятых числах октября. И нам с мужем пора было уезжать в Минск на службу: месячный отпуск Вити кончался 14 октября, но мне пришлось отпустить его одного, предстояло дожидаться Тетушку , у которой все еще не были закончены ее ** «душевные дела», связанные с ее школами. Я дожидалась ее, по- тому что она решила зимовать у нас в Минске, а Оленька обещала к нам приехать не раньше как через месяц. Тетушке было теперь под семьдесят лет и, хотя все еще бодрая духом, она начинала сдавать физически, отпускать ее в далекую и непривычную дорогу не хотелось. Но, кроме того, мне предстояло завершить последний акт нашей земельной ликвидации, а наша последняя купчая на Липяги была назначена на конeц октября. За эти три года, начиная с 1905 года, мы продали всю нашу землю. Хозяйничать становилось все труднее. В Саратовском уезде стоял опять период засух и неурожая. Крестьяне совсем не платили аренды, а банк собирал проценты все так же усердно; пени росли с неимоверной быстротой; приходилось занимать деньги и еще на них платить проценты, чтобы не лишиться последнего достояния на торгах Дворянского банка – так, в последние годы, 1 уходила вся помещичья земля, и не в одной Саратовской губернии! Быстро, на нет, сходила вся дворянская Русь. * Так в семье называли Алексея Шахматова, младшего брата Евгении Масальской. См.: Масальская Е. А. Воспоминания о моем брате А. А. Шахматове. – М.: Из-во им. Сабашниковых, 2012. – Примеч. ред. ** Шахматова Ольга Николаевна (рожд. Челюсткина), тетя, заменившая детям Шахматовым рано умершую мать. Здесь и далее: в этом значении сохраняется написание с прописной буквы. – Примеч. сост. 33 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией С помощью Крестьянского банка все земли переходили кре2 усадьбы пустели или продавались с молотка. Особенно успешно работал Крестьянский банк после Гессенских иллюминаций 3 лета 1909 года, когда масса усадеб была разорена, сожжена со всеми постройками и ценным инвентарем: не щадили ни племенной скот, ни заводских коней – им вырезали языки, им выпускали кишки! Фруктовые сады и парки вырубались дотла и то, что бы при мирной ликвидации осталось бы тому же народу, во имя которого все это делалось, было сметено с лица земли. Были не только сожжены, но взорваны минами каменные дворцы, пущены по ветру ценные библиотеки, картинные галереи, произведения искусства, рукописные памятники прошлого… Невозвратимые потери… Немало в этих разоряемых имениях было погублено школ, яслей, больничек и богаделен. Не жалели выгоняемых из своих родных усадеб разоренных людей, но какой смысл руководил и направлял это варварское истребление, это уничтожение культуры, насажденной десятками поколений? И кто жалел это? Кто принимал разумные меры к тому, чтобы погасить этот страшный пожар, гулявший по России? Ведь, если не знали, то кто же не слыхал о таких светочах культуры, как Зубриловка князей Голицыных в Балашовском уезде на Хопре; Надеждино князей Куракиных в Сердобском уезде, Елань Устиновых; имений Воронцовых-Дашковых; Пады Нарышкиных и целый ряд имений, известных всей России, в других губерниях: князей Кочубеев в Полтавской губернии, Юсуповых в Воронежской губернии, Мусиных-Пушкиных в Черниговской губернии, Орловых-Давыдовых, Гагариных и пр., и пр.! Целые уезды были разгромлены, особенно Волчанский и Верхне-Днепровский. * Не пощадили и Погорельцы Перовских, хранилище не барских затей, а таких памятников старины, с которыми тесно связаны воспоминания о выдающихся людях нашей родины (графа Алексея Толстого, Жемчужникова и др.), то, чем гордятся в других государствах и что берегут, как зеницу ока. Как реагировало «начальство», прокуратура? Были ли приняты предупредительные разумные меры? Пострадала тогда и Тамбовская, и Рязанская губернии, и наши тетушки «из племени Бистром». Богатое Солнцево Ивановых было разгромлено и тетю Любу ** преданные люди вовремя увезли ночью в карете и отпра* Аграрные беспорядки 1905 г. ** Любовь Антоновна Иванова, урожденная Бистром, двоюродная сестра мамы. 34 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 2 НОЯБРЬ 1908. ЛИКВИДАЦИЯ ЗЕМЛИ Кроме отравы из-за разлуки с Г убаревкой и своими, кроме заботы о посеве, покосах, жеребятах и пр., меня связывали с Г убаревкой наши денежные дела, давно ставшие моей задачей, те аренды за сдаваемые земельные участки, на которые мы жили. Сбор этих денег, уплата процентов, повинностей было дело сложное и пренеприятное, а поручить его было некому. Конечно, Г агурин, наше доверенное лицо из крестьян Г убаревки (судья, писарь и т. д.), очень помогал мне в этих делах, но, во-первых, он сам был очень занят своей общественной службой, а во-вторых, все же надо было вести отчетность, общее руководство. А так как эти сборы начинались поздней осенью, когда и Леля уезжал в Академию, а сборы эти были очень сложные, потому что тормозились неурожаями (в Саратовском уезде опять настал период засух), то положение становилось довольно серьезным. Еще летом 1906 года на семейном совете мы решили, что так продолжать нельзя, и первой нашей заботой, ввиду полной невозможности мне сидеть в Г убаревке до глубокой осени, было приступить к продаже этих земельных участков. Общими усилиями мы с Лелей в августе того, 1906, года наладили продажу земли в Г убаревке через Крестьянский банк своим же крестьянам по сто рублей за десятину. Это было очень дешево, потому что в том числе была двадцать одна десятина поливной земли под огородами, спасавшими в самые засушливые годы, участок леса и шестьдесят десятин усадебной земли, на которой стояла деревня с садами и выпасом. В марте я приезжала из Минска выписать купчую. Леля оставлял себе только усадьбу со старым парком (и двадцать десятин пашни в нем) и лесной участок, всего сто двадцать восемь десятин. Получив через полтора года ссуду Крестьянского банка в двадцать четыре тысячи за двести сорок три десятины, Леля все же теперь мог спать спокойно, так как без всяких хлопот и тревог получал свои шесть процентов – то, чего земля никогда ему и не * давала в последние годы. Затем шел черед Новополья, земельного участка Тетушки в семи верстах от нас. Он был запродан нами летом 1907 года, и купчая на двести семьдесят восемь десятин по девяносто рублей была написана в мае 1908 года. Из полученной ссуды в двадцать пять тысяч было вычтено около девяти тысяч * Тысячу триста восемьдесят рублей за шесть процентов. Обязательство в двадцать три тысячи. 42 Часть I. Минск долга Дворянскому банку, и Тетя получила от Крестьянского банка 6% обязательство 16 550 рублей. За ней оставался еще лесной участок в двести десятин, с которым я лично хлопотала, разбивая с землемером на мелкие участки и продавая их крестьянам за наличные исподволь и в рассрочку. Вырученные деньги шли на покрытие процентов, пени и повинностей, которые росли с каждым годом и насчитывались на земельном участке Тети, тоже мало приносившем. Все эти дела были очень сложны, требовали массу хлопот, с Новопольем в особенности, так как банк всячески старался урезать ссуду под предлогом, что земля эта терпит от засухи, потому что находится в какой-то зоне «воздушного водораздела». Приходилось ездить в Петербург, и не раз, хлопотать в банке, доказывать, что эта зона не мешает земле очень хорошо родить хлеб, когда перепадают дожди, а не выпадают они по всему уезду, а не только в этой зоне. В сентябре того же 1907 года запродали мы и Липяги, земельный участок в соседнем Пензенском уезде, по семейному разделу присужденный нам с сестрой. Хлопот с ним было еще больше. Летом ездил дважды Витя, осенью ездил Леля, разделявший все наши труды по ликвидации земли, ездила и я два раза. Г агурин ездил несколько раз: то опоздал землемер, то не доехал оценщик, то крестьяне раздумали, то поссорились. Особенно тормозил дело крестьянин Нагорнов с братьями, не желавший покупать землю с обществом, а отдельно, на хутора: его межа не нравилась обществу, ему не нравилась отведенная ими грань. Мало того, обманом он еще прирезал себе пять десятин земли у общества. Опять вызов землемера, проверка и т. д. без конца! Наконец Крестьянский банк назначил к выдаче ссуду в пятьдесят две тысячи шестьсот. Но так как земля, участок отличного чернозема, совсем не знавшего засухи и неурожая, была куплена у нас крестьянами по сто восемнадцать рублей, то крестьяне внесли верхи до купчей, а Нагорновы рассрочили свои платежи на два года. Купчая была теперь назначена в Пензе, и мы с Тeтей двадцать четвертого октября 1908 года, закончив «миллион делишек» в Г убаревке наконец двинулись в Саратов с расчeтом двадцать седьмого октября быть в Пензе, где нас ожидали к этому дню Нагорнов и липяговские крестьяне. Не желая стеснять родных, в Пензе мы остановились в гостинице. Но как только я показалась в банке, меня увидел Кандыба , * * Зять Тети, Евгений Николаевич Кандыба, женатый на ее родной племяннице Елизавете Григорьевне Челюсткиной. 43 Часть I. Минск благотворительных дам». И хотя «эти благотворительные дамы» распоряжались мной только в фантазии Урванцевой, но Витя успокоился только тогда, когда, отправившись к Шидловским, лично разъяснил Татà, что впредь я буду участвовать в делах ее приюта платонически, т. е. деньгами и советами, но не «физически», и отказываюсь быть членом правления, потому что ты всецело можешь участвовать лишь в Археологическом Обществе и у себя дома, пояснил он ей. Тата сперва возмутилась, но потом объяснила все это случившееся моим нездоровьем и вскоре успокоилась, зная, что я никоим образом не откажусь от приюта, из-за которого мы с ней столько хлопотали в прошлом году. ГЛАВА 3 ДЕКАБРЬ 1908. МИНСКОЕ ЦЕРКОВНОЕ ИСТОРИКО-АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО Но что же это было за общество, только в котором разрешалось Витей участвовать? Помнится, еще весной, я как-то писала брату, что не «успеваю за жизнью». «И визиты, званые вечера, обеды, а сверх того масса общественных обязательств, заседаний и пр. Кроме Второго Благотворительного Общества и приюта и Т атà, архиерей зовет меня в Красный Крест, врачебным инспектором во вновь учреждаемое «гигиеническое общество». Вчера меня выбрали в попечительство Домов трудолюбия. Состою членом покровительства животных и Археологического Общества 11 . А по утрам перевожу на французский язык один реферат, который знакомый техник Опоков готовит к конгрессу гидрологов пятнадцатого мая. Гонорар пойдет в пользу нашего приюта». * На это письмо Леля мне тогда ответил: «Очень жалею тебя, что ты взялась за перевод специальной работы на французский язык. Вещь очень трудная и ответственная. Береги свои силы и не разбрасывайся. Получится в результате полное неудовлетворение. Сужу по себе, а силы наши в общем одинаковые. Лучше всячески сокращать свою деятельность, чтобы делать ее производительнее. Если бы ты сосредоточилась на Археологическом Обществе, было бы, думаю, целесообразнее и вышел бы действительно толк». ** Я всегда считала брата неизмеримо выше себя по мудрости житейской (ученые * Письмо Е. А. от 18.3.1908. ** Письмо А. А. от 31.3.1908. 49 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией достижения мало меня трогали), и я послушала его совета. Работу Опокова пришлось, конечно, закончить. Она, действительно, была очень специальна (о речных системах) и нестерпимо скучна. Но, хотя от приюта Татá я не могла отказаться никоим образом, я смогла, числясь членом других обществ, ограничиваться одними пятирублевками и внимательнее отнестись к Археологическому Обществу, как мне рекомендовала Леля, а теперь и Витя, по-видимому, как панацею от всех зол. Это общество не привлекало внимания дам патронесс: там, кстати, ни одной из них и не было. Оно скромно, по инициативе епископа Михаила, работало под сенью архиерейского дома, занимая в нем две комнаты и два сухих подвала. Средства были очень ограниченные, зато любви к делу премного. Председателем общества был скромный старичок Былов – директор народных училищ. Далее главными действующими лицами были Панов, инспектор духовной семинарии, Смородский – преподаватель малой гимназии, Скрынченко 12 – редактор епархиального ведомства, А. К. Снитко – помещик. Kомитет существовал фактически уже с весны 1907 года, но устав его был утвержден Синодом в октябре и официальное открытие его было тринадцатого февраля 1908 года, в день трехсотлетия со дня кончины князя Константина Константиновича Острожского 13 , ставшего патроном этого общества. Членами общества были разбросанные по губернии священники, учителя и любители старины. Следы этой старины, хоть и слабые, стертые польской культурой, бережно и упорно собирались ими, чтобы доказать, что этот край – исконно русский и православный, не «забранный» у поляков, как утверждали последние. Из дальних и глухих церквей стали присылать в музей старинную и церковную утварь, иконы, рукописные Евангелия. Попадались интересные вещи, старинные облачения, соломенные двери, соломенные венчальные венцы из древних бедных церквей Полесья, старообрядческие кресты, слуцкие пояса, деревянные ангелы из униатских церквей, бронзовые изображения языческого божества, бронзовые кольца и монеты из раскопок, даже окаменелости, а также старые книги и рукописи. Конечно, последние более всего заинтересовали Лелю, который очень обрадовался, узнав о создании такого музея, причем он все справлялся, не будет ли у нас печатного органа? Тогда бы я мог дать свою статейку об одной Т уровской церкви, писал он . Т аким печатным органом явилась «Минская старина», * изданная позже, уже в 1909 году. * Письмо А. А. от 8.3.1908. 50 Часть I. Минск Вчера вечером не мог удержаться от того, чтобы не распечатать свои ящики и проверить записи (некоторые из них). Боялся, что все разбито по ухабам. Но все оказалось цело. Ты понимаешь, как я доволен и как наслаждаюсь достигнутыми результатами. И вообще я вынес очень много из своей кратковременной поездки, т. к. был в самом тесном общении с крестьянами. Беднота и глушь страшная. Я привез образец хлеба, который они едят. Это что-то ужасающее, довезу его до Петербурга». * Действительно эта краюха черного хлеба напоминала образцы «хлеба голодающих», но о том потому и кричали у нас, а здесь это было обычным явлением, по-видимому, никого не удивлявшее. Да и вся жизнь этой «темноты» соответствовала такому хлебу! Даже в школах, которые все же там насаждались (хотя и очень туго), ученики учились писать, лежа на полу, на животе, за неимением парт и скамеек, несмотря на то что лесу вокруг было сколько угодно. Я бы добавила в моей «Истории с географией», что Велятичи – очень древнее поселение в земле Кривичей: «В нем еще много сохранилось песен и преданий о древних князьях и татарских битвах, много курганов «волотовок или волоток» – древние земляные копцы, которые заменяли некогда у славян нынешние верстовые столбы». ** ГЛАВА 4 ЯНВАРЬ 1909. ШАМОРДИНО Леля остался с нами встречать Новый Год. Встретили мы его в тесном семейном кругу и в «первобытном состоянии», шутили мы, потому что Наташа и Витя (наши благоприобретенные половинки) были в отсутствии. Наташа с детьми в Академии, а Витя у своих родителей в Петергофе. Первый день Нового Года мы с Лелей, помнится, шатались по городу в санках в поисках татарского муллы, которого нигде не нашли. Лелю интересовали литовские татары, поселенные в Минской губернии Витовтом. Они, хотя и сохраняли свою религию и обычай, но совсем забыли свой язык. Это удивляло Лелю, и ему хотелось узнать о них что-либо у муллы. * A. A. 31.12.1908. ** Россия Семенова, том IX. Имеется в виду: Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей. Под ред. В. П. Семенова, СПб. : А. Ф. Девриен, 1899-1914. Т. 9: Верхнее Поднепровье и Белоруссия (Смоленская, Могилевская, Витебская и Минская губ.), 1905. – Примеч. сост. 59 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией На другой день мы к двум часам прибыли в археологический музей к заседанию, в котором Лелю просили быть председателем. Здесь он познакомился и с прочими членами Общества (со Снитко и Скрынченко он встретился у нас еще в сочельник): Пановым, Смородским, Власовым (брат М. Е. Снитко), Луцкевичем и некоторыми учителями. Были приглашены, как почетные гости, Т атá и братья Чернявские, большие любители и знатоки старины. Подробно был осмотрен музей, собранные предметы богослужения, кресты, монеты, перстни и пр. Лелю, конечно, более всего интересовали рукописи: латинские, польские, славянские, русские. Он давал советы и обещал содействие Академии наук, субсидии на столь необходимые экскурсии по губернии. Вечером некоторые из «археологов», очень понравившиеся Леле, зашли к нам на чай: пить и продолжать начатые в музее беседы. Леле вообще очень понравилось у нас в Минске и в «Гарни». Был он доволен также настроением Тети; молодая душой, она уже начинала привыкать к Минску, а Урванцева, которая так «цапала» Витю, прозывая его капризником, привязалась к ней, как к родной матери, уверяла она. Теперь и сестра Оленька перестала скучать о Петербурге. Она серьезно увлекалась писанием портретов масляными красками под руководством своего учителя Крюгера, который сумел найти в ней глубоко зарытый, настоящий талант: она превосходно схватывала сходство. Чувствовалось, что Леля с радостью пробыл бы у нас еще хоть несколько дней, но долг – прежде всего! «Две недели здесь в Минске, – уговаривала я его, – куда были бы полезнее твоей науке, чем суетливая жизнь, верчение белки в колесе». Леля соглашался со мной, но как было вдруг уехать среди года в командировку, когда миллион обязательств, заседаний и собраний не давали ему вздохнуть, дня покойно провести над его научными трудами? А Наташа? Но особенно жалели мы все, что Леля, торопясь в Петербург, ограничился одним Борисовским уездом. О Пинском уезде нечего было и мечтать! А между тем, сколько интересного для него представила бы именно Пинщина! Огражденные болотами от всего света, пинчуки никого не знают из внешнего мира. Старый еврей заменяет им администрацию и судью. В некоторые селения можно пробраться только зимой, волчьими тропами, когда болота замерзают, и тогда при виде незнакомца все население прячется и разбегается, некоторые деревушки даже не нанесены на карту, и местное начальство не знает об их существовании. В таких Богом забытых, совсем диких углах, еще думают, что ныне царствует какой-то король Казимир, и вряд ли отдают себе отчет, 60 Часть I. Минск живание на съездах и т. д. Шунечка находит, что гораздо лучше иметь тысячу верных, и думает, что было бы неосторожно закабаливаться в деревне». «В Шамордине не страшно», – думалось не только мне, но и Вите, который был почти готов сменить свое Г убернское присутствие на земского начальника в Перемышле! Но дальше огорчать Лелю Шамординым мы не решились. Уже он поднял и Шунечку для большей убедительности… Ну, и Бог с ним, с Шамординым. После того в «Союз доверия» в ответ на вновь присланные предложения из Калужской и Смоленской губерний был послан решительный отказ и был поставлен крест на все разговоры о покупке имения. ГЛАВА 5 ФЕВРАЛЬ 1909. КУЧКОВО И ХОРОСТЕНЬ Впрочем, это не помешало нам, несколько дней спустя, ранним темным утром очутиться в Вильне по делу покупки имения. Теперь искушение явилось из Петербурга. Урванцoв – артист и драматический писатель, брат Сергея Николаевича – прислал из Петербурга своего комиссионера Рабинова с самой убедительной просьбой к Сергею Николаевичу направить его к своим друзьям и знакомым с предложением купить «Федово-Кучково», имение в Новгородской губернии. Сергей Николаевич первым делом прислал к нам жену. Надежда Николаевна горячо стала нам доказывать, что с такой рекомендацией мы можем, закрыв глаза, довериться Рабинову и тому делу, которое он нам предложит. Брат их в чем-то очень серьезном выручил Рабинова и поэтому, ради него и его рекомендации, мы совершенно гарантированы от всякого обмана. Но Рабинов предлагал что-то совсем неподобное: громадное лесное имение в Боровичском уезде, в тридцати верстах от железной дороги за двести сорок тысяч. Это совсем не соответствовало ни нашим планам, ни средствам. Мы решительно отказались. Тогда вступилась сестра Оленька: «Это вовсе не имение, чтобы там сидеть, – горячилась она, – это редкий счастливый случай увеличить наше небольшое состояние». Рабинов и Урванцевы убедили ее, что, вложив в это имение деньги, легко удвоить капитал. Требуется всего тридцать тысяч на погашение одной закладной, а банк и лесной купец покроют остальное. И Оленька умоляла нас согласиться, взяв и ее двадцать две тысячи. Витя колебался. Из слов Рабинова мы не могли даже понять, кто владелец 71 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией этого имения, кто продает его? Оно являлось владением разных лиц. Может быть, Рабинов называл и считал владельцами целый сонм кредиторов? Но главным владельцем Рабинов называл некоего Шмита, владельца тридцати тысяч закладной, которую и предстояло погасить в первую голову. После бесконечных переговоров, по правде сказать, мало выяснивших нам положение дела, потому что новички в подобных крупных делах, мы ничего в них не понимали, мы поддались уговорам Урванцева и Рабинова, уговаривавших не отказываться от грядущего нам счастья. При этом, понятно, мы должны были поделиться этим счастьем и обещать Рабинову из чистой прибыли двадцатипятитысячный куртаж. Для этого нужно было прежде всего повидать в Вильне владельца Шмита, смотреть план имения, узнать условия… Конечно, ехать в Боровичи смотреть имение в натуре под глубоким снегом совершенно было излишне, достаточно было, что Рабинов его видел! Витя взял маленькую отлучку и, волнуясь, провожаемые в неожиданную дорогу, Тетя – скептически, Оленька с Урванцевой с надеждой на успех, мы выехали в Вильну, где обретался этот самый «владелец», толстый немец Шмит. Начались переговоры. Немец был готов нам уступить свою закладную «Федово-Кучково» за тридцать тысяч, так что оставалось только ехать вместе в Петербург и после визита в Дворянский банк писать запродажную. Мы выехали в Петербург. Рабинов и Шмит ехали следующим поездом за нами. В Петербурге у нас было столько родных и друзей, что нам никогда не приходилось останавливаться в гостинице. Но на этот раз мы сочли за благо никого не беспокоить нашей невероятной затеей, с неминуемыми визитами Рабинова и Шмита и остановились в неважной, хотя и центральной гостинице. Это было первое пренеприятное впечатление. Затем, не заезжая в академию, что- бы не волновать Лелю с Наташей, мы отправились в Дворянский банк. Т ам удивились нашему намерению купить Федово-Кучково: «Оно уже запродано». Называли громкую фамилию. С досадой на Рабинова вернулись мы в свой номер гостиницы. Явился Рабинов и, выкатывая круглые черные глаза, клялся, что это неправда, что все дело исключительно в его руках. Но мы были смущены, стали отказываться совсем от этой покупки. Рабинов волновался, негодовал, просил, клялся… Неясность дела пугала нас: запродано и продается. Кто, собственно, настоящий владелец имения, а не закладной, не поймешь. К счастью, Шмит, видя в Вильне нашу готовность купить его закладную, теперь стал ломаться, что он подумает еще. Это помогло нам решительно прекратить с ними дело. 72 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией сказы, содержание которых она мне кратко сообщила: о названии реки Стырь от слова «стыриться» в значении «сердиться», и еще предание о том, как «князь Васильш вводил новую веру в Погорынских городках» (по реке Горыни). ГЛАВА 6 МAРТ-АПРЕЛЬ 1909. УЛОГОВО-ЛАУДАНИШКИ За всеми этими заботами о Коростене и князе Васильше мы совсем забыли даже думать о покупке имения, хотя и не отказывались, больше по привычке, от географических бесед с комиссионерами. донимал нас один полячок, буквально с мольбой, взглянуть на предлагаемое имение под Полоцком. «Ну съезди, чтобы отстала пиявка», – сказала я Вите, потеряв терпение от ежедневных посещений этой несчастной тощей фигуры с бледным, вытянутым лицом. Сама я была занята вторым приездом моей попадьи! Пользуясь праздничным днем, Витя выехал с ним на Полоцк и Польшу, в двух верстах от которой было Улогово, о котором так скорбела эта пиявка. Но владелец Улогово, отставной полковник Ганзeн, спившийся холостяк, довольно негостеприимно встретил покупателей, хотя продавал имение потому, что после смерти матери-хозяйки изнывал от скуки, и готов был продать Улогово за бесценок. Все имение было до крайности запущено, усадьба развалилась, и хотя летом, вероятно, и было красиво большое озеро в усадьбе, общее впечатление, по крайне мере под снегом, получилось самое неблагоприятное. Когда после нескольких часов, проведенных на морозе и в снегу, Витя вернулся кГ анзeну, не только не предвиделось обеда, но пиявка с трудом выхлопотал и черствого хлеба к стакану жидкого чая. Впрочем, подали еще кусок совершенно высохшего сыра. Витя, проголодавшись, пытался отрезать себе кусок этого сыра, но только расколол ножом тарелку. Вообще вся обстановка, угощение, разговоры, напоминали Плюшкина. Имение совсем не понравилось, и на Улогово был поставлен крест. Только пиявка все еще долго не хотела отстать от нас, и даже завязалась переписка с Г анзeным по поводу уступки в цене имения. К несчастию Ганзeна или вернее пиявки, который не терял надежды уломать нас, Ганзен вздумал писать и Вите, и пиявке одновременно. Он перепутал конверты, и Витя получил письмо, написанное Г анзeнoм пиявке. В нем Ганзeн выражался очень нелестно 80 Часть I. Минск по поводу того, что Витя не сумел достаточно оценить Улогово. Доставалось и комиссионеру: «Если все рекомендуемые им покупатели будут бить посуду, то ему, Ганзeну, придется идти по миру». Витя отослал это письмо Ганзeну обратно с припиской, тоже не особенно лестной для его автора. Вопрос о покупке Улогово был исчерпан, к большому огорчению пиявки, которому пришлось дать денег на покрытие расходов по поездке. Он пробовал подъезжать еще с новыми предложениями, но нам было теперь не до имения. Археология брала верх. 27 февраля наш комитет устроил в Дворянском собрании вечер в пользу своих скудных средств. Ведь готовился уже к печати первый выпуск «Минской старины», а к весне намечались экспедиции. Зал был переполнен: масса учеников, учителей, а в первых рядах высший свет. Кто менее всего интересовался этим краем и его «русским» прошлым, о котором так скорбел Скрынченко, счел долгом показаться «ради архиерея» и «русских тенденций русификации» и прочих прелестей. Все сошло гладко: пел архиерейский хор, Снитко читал о Минске в XVII веке, Скрынченко о белорусах и их языке, все как следует быть, и мы с Оленькой туда же. Оленька спела под аккомпанемент рояля и припев хора «Плач Ярославны» на слова о Полку Игореве , слова вполне соответствовали общему тону; нам же с * Тетей приятно было услышать это исполнение музыки дяди. Как ни странно, сестра, конфузливая до дикости в обращении и разговоре, совершенно преображалась во время пения. Она нисколько не робела не только петь в гостиной, но и в большом зале при публике, голос же еe с годами только крепнул и не терял красивого задушевного тембра, без малейшей аффектации. Я же, наоборот, не так страдала конфузом, как она, но выступать с лекцией «Памятники старины», бывшей моим номером этого вечера, не решилась. Хотя мне и пришлось как-то «читать», но то было в пользу голодающих и вполне благожелательной и сочувствующей среде . ** Теперь же под взорами высшего минского общества я предпочла только сама послушать ее, и за меня ее прочел, с чувством, с толком, с расстановкой, брат Татá Всеволод Петрович, граф Корветто. Конечно, Татá сочувствовала и помогала нам в этот вечер так, как если бы это был ее вечер в пользу приюта. * Оленька пела его в 1903 году в благотворительном концерте в Петербурге, в зале Павлова. ** В женском благотворительном обществе у барона Буксревдена, Корсаковой и пр. 81 Часть I. Минск ния теперь им были представлены документы, заверенные тем же губернатором Фон-Дер-Флитoм. А раз Россетер оказался англичанином, а не поляком-католиком, закладная поляка теряла свое право закладной. Следовательно, иск Володкевича становился незаконным, а потому в иске ему было отказано, и Лауданишки вновь были сняты с торгов. Володкевич просто из себя выходил, и тотчас предъявил иск к самому Фон-Дер-Флиту, подписавшему два таких противоречивых документа о происхождении Россетера. Признаюсь, как ни тягостны были эти две напрасные поездки и расходы по ним, но симпатии наши все же были на стороне бедного Россетера, так упорно старавшегося сохранить свое гнездышко. Володкевич же, правый в своих домогательствах, все же казался нам беспощадным и даже жестоким. Он насчитывал проценты на проценты, взыскивал двенадцать процентов, и как-то становилось жутко от его упорного преследования. Чтобы так же покончить с Лауданишками, которые мы так и не купили, скажу, что Володкевич, хотя и значительно позже, выиграл процесс против губернатора, ему были присуждены взыскиваемые им все убытки. Но бедный Россетер боролся до конца и так и не отдал свои Лауданишки, хотя они постоянно были на торгах Виленского банка. Года два спустя он внезапно умер. Осталась жена и дети. Жена сумела продать часть имения и выплатить все долги мужа в том числе и Володкевичу, а оставшаяся часть ее имения была приведена в такой порядок, что стало ей давать четыре тысячи годового дохода. ГЛАВА 7 МАЙ-ИЮНЬ 1909. ГОРОД БОРИСОВ – АЛЬТ-ЛЕЙЦЕН Вероятно, только вернувшись в Минск, мы обстоятельнее сообщили Леле о торгах в Лауданишках, судя по его письмам конца апреля. Он уговаривал Оленьку быть острожной, благоразумной. «Не хочу расстраивать вас, но считаю ошибкой и то, что вы отказались уже от шести процентов ренты. Будьте осторожны. Не раскаивайтесь в сделанном уже шаге, но не рискуйте дальше. Лучше всего поместить капитал в хорошие бумаги. Можно рискнуть помещением и в акционерные предприятия, разумеется, ненадолго, а так, чтобы вернуть хорошими процентами – убытки, уже вами понесенные. С большой робостью решаюсь дать подобный же совет Жене. Я понимаю, что он диктуется моей слабостью, не91 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией достатком сил и энергии, которых уже недостаточно, но все-таки лучше никогда не переоценивать своих сил и не брать на себя неудобоносимой ноши, бремени чрезмерного. Вчера я мало поговорил с Женей… поцелуй ее за меня» * , а вслед за тем и мне писал: «Мне теперь после того, что писала Оленька и что пишешь ты, очень не улыбается ваша покупка. Надо искать чего-нибудь лучшего и более надежного. Мною прямо овладевает страх и трусливое настроение, когда я подумаю о вашем настроении. Скольких уже приходилось пожалеть и осудить за неосторожное обращение с деньгами. Неужели это не дает право быть скептиком?». ** Конечно, бедный Леля был прав. Теперь разменянные к торгам деньги лежали на текущем счету. Наступало время разлуки с Тетей и Оленькой, а вопрос о том, как теперь быть, все так же оставался открытым. В последних числах апреля мы проводили Тетушку в Г убаревку. Она уезжала вообще очень довольная Минском. «Меня трогают, – писала она Леле, – очень добрые отношения ко мне здешних друзей Жени. Представь себе, другой вечер приходят лично ко мне, узнав, что я скоро уезжаю. Я ведь никуда не выезжала и только встречалась дома с ними». Тетушка приписывала в том же письме: «Живопись Олечки поразительна. Картины ее стоят и висят в гостиной, обращая внимание, а Женечка наша радуется и ужасно вперед уже грустит о разлуке». Это правда, разлука с моими давалась мне нелегко! Из-за них я постоянно уезжала от мужа. Бог знает, что я переживала тогда в эти долгие разлуки с ним! И все-таки сколько упреков приходилось выслушивать от моей бедной маленькой сестры. Сколько слез она проливала из-за них, как упорно добивались и мы так устроиться с Витей, чтобы не разлучаться с ними! Вот первая зима, что нам удалось так прожить вместе в Минске, но наступало лето, и Витя не мог же его проводить в Г убаревке! Когда же я сокращала свои разлуки с Витей, сестра ставила мне в пример всех дам, встречаемых ею в вагонах, которые уезжали летом на воды и в курорты, оставляя своих мужей на все лето. «Я очень жалею, что ты не из их числа». *** И теперь уже я слышала ее недовольство, потому что раньше конца июля, когда у Вити начнется ревизия, которую ожидали из Петербурга, я не смогу выехать в Г убаревку. Проводив Тетушку в Г убаревку, Оленька осталась у нас еще на некоторое * Письмо А. А. oт 24.4.1909. ** Письмо А. А. oт 28.4.1909. *** Письмо О. А. от апреля 1909. 92 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией И вот опять мы вернулись в «Гарни»! Альт-Лейцен все-таки было чудесное имение! За него просили двести тысяч, с комбинациями, но страшный лесорубочный контракт вязал руки. Неутешен был Мышалов: он давал нам хорошее имение, по совести, потому что в его интересах было привлечь внимание публики к своему шляпному магазину. «При удачной покупке нами АльтЛейцена, конечно, губернатор, Урванцев и другие высокие господа стали бы покупать шляпы исключительно у него!» – говорил он, печально качая головой. ГЛАВА 8 ИЮЛЬ 1909. ВЕРЕЧАТЫ И ЩАВРЫ Мы только что вернулись из Смолевичей: моя попадья устроила благотворительный спектакль. Сама в роли тещи в водевиле «Теща в дом, все вверх дном», попадья была бесподобна, и вообще весь спектакль в большом сарае и все прочее, до угощенья жареным поросенком за ужином включительно, прошло с большим подъемом. Публики было много и, благодаря Т атá, всегда готовой участвовать в благотворительных деяниях, немало приехало «высоких гостей» из Минска. Кроме Татá со всеми детьми, был и ее брат Корветто, недавно женившийся на очень милой вдове Г аршиной (из Т амбовских). Татá надеялась, что эта молодая женщина, видимо, с характером, сумеет, наконец, прибрать к рукам ее легкомысленного брата. Витя после спектакля вечером же вернулся в Минск, а я осталась ночевать у Татá, в Борисове. Я радовалась за нее: она избавится от «осиного гнезда». Назначение Константина Михайловича было блестящее, он был самый молодой губернатор в России, но жаль было с ними расстаться. Татá с болью отрывалась от любимого дела. Утром мы пили с ней кофе на обширном балконе дачи с красивым видом на город Борисов, закутанный не то дымом, не то утренним туманом. К обеду надо было вернуться в Минск, где становилось скучно, жарко, душно: не спасали и два балкона. Ничего не может быть скучнее лета в городской обстановке! Дома меня ожидало письмо из Г убаревки. Оленька писала длинное, жалобное письмо. Она просила не слушать опасений Лели и ворчания Тети, которые считают нас уже погибшими. Она решительно не хочет ни процентов бумаг, ни закладных, она хочет с нами купить земли с усадьбой. Непременно с усадьбой! Я не стану здесь приводить этого письма. 104 Часть I. Минск Скажу кратко, что русская пословица говорит о тесноте для двух медведиц. В этом был, в сущности, смысл всей нашей затеи, важнее всех приводимых пунктов в письмах моих к Леле. В этом была зарыта собака! Но даже намекнуть Леле на это нельзя было! Достаточно, что я ссылалась на его будущих зятьев, но, конечно, не в них было дело. Вопрос был в том, что Леля лишил Шунечку голоса и значения в домашнем хозяйстве Г убаревки, чтобы оградить от малейшего столкновения с ней Оленьку и Тетю, Тетушку, которая должна была себя чувствовать по-прежнему полновластной хозяйкой в Г убаревке. Но как относилась к этому молодая хозяйка? Она уже провела в Г убаревке четырнадцать лет, как на даче, но нравилось ли это ей? Сначала бессознательно, потом очень сознательно понимала я, что теперь же, не нарушая мира в семье, в особенности не огорчая Лели, который не допускал и мысли о возможном отсутствии Тети или Оленьки летом в Г убаревке, теперь развязать руки Наташе, дать ей голос и значение в Г убаревке и в то же время облегчить судьбу моей бедной Оленьки, которая каждое лето вертелась, как уж на сковороде, между претензиями, требованиями и сплетнями слишком большого штата прислуги двух различных хозяйств. Ссоры и пикировка «столичных» с нашими «деревенскими» вызывали глухое недовольство, а иногда и с трудом скрываемые обиды обеих сторон. Леля властно тушил эти огоньки возможной вражды. Шунечка глотала слезы и готовые вырваться жалобы Леле; и Оленька умалчивала, как тяжело ей переносить недовольство ею: oна так старалась, так уставала за день в хлопотах по хозяйству, но ведь и почтенные патриархи Авраам и Лот сочли за благо расстаться только из-за столкновения домочадцев своих слуг! Нет, конечно, если бы Тетя с Оленькой покинули Г убаревку, для Лели это было бы большим горем. Но знать, что какова пора не мера 35 , есть куда уехать в свое собственное гнездышко, являлось бы моральным утешением для Оленьки. К тому же ее постоянно крушила забота о своих «épaves» * , как называла она целый ряд своих друзей, которым летом некуда было деваться за неимением средств для дачи. Некоторые из них приезжали на все лето в Г убаревку, но это тяготило и Тетю, и семью Лели, становилось тесно. Сестре только что пришлось отказать двум подругаминституткам, которые без деревенского режима не могли поправить свое расшатанное здоровье, и это ее ужасно огорчило. Витя давно знал о всех этих «нюансах», переживаемых нами. Он знал, * Здесь: жертвы кораблекрушения (фр.). 105 Часть II. ЩАВРЫ ГЛАВА 9 АВГУСТ 1909. ЗАПРОДАЖНАЯ День 30 июля прошел у нас невесело. Мы решили никому не говорить о постигшей нас неудаче. Уж очень поздравляли Витю с Веречатами в городе и на службе! Никто бы не понял, что причиной ее не одна внезапная перемена условий (Бант, узнав о ней, немедленно бы полетел в Вильно усовещивать панну Козелл и, конечно, добился бы своего), но и то, что в Веречатах мне вдруг стало так страшно, представляя себе принудительную разлуку с Витей, что я не шутя предпочла бы поселиться в хибаре, вроде рыбачьей хижины на берегу озера Миадзоль, нежели в комфортабельном доме Поклевских. Пусть Щавры – разоренное имение, без инвентаря, без лошади и коровы, а дом без мебели, все это не входило в покупную сумму, но Щавры близко от Минска и по дороге «домой», a Веречаты где-то ужасно далеко. Мы будем работать и создадим все нужное для того, чтобы нашим дорогим было и в Щаврах хорошо. Начнем хозяйство с веревочной сбруи, с глиняного горшка: счастье не в золотой клетке и не в золотистых «клячках» мадам Козелл! Сентиментальность, скажут многие, но иные поймут меня. Утром 31-го мы получили, почти одновременно, две телеграммы. Каган телеграфировал, что приезжает вместе с Щавровскими владельцами, а Бант телеграфировал: «Приезжайте непременно сегодня в Вильну кончать. Козелл согласна на все прежние условия». У меня сердце екнуло. Как было ехать в Вильну? Через два часа приедут Судомиры. И я все-таки в эту решительную минуту боялась настаивать: Вите не понравилось в Щаврах, пусть будет, что будет. Но в это самое время вошел Бернович, рано утром приехавший из Вильны. Все, что он узнал о Щаврах в Вильне, было самое лестное: это было на редкость великолепное дело. Я чувствовала себя почти виноватой в том, что я точно веду интригу с Берновичем против Веречат. Если бы я хотела, одного слова моего было бы достаточно, чтобы вернуть Веречаты, но я боялась их, 118 боялась того соблазна, которое связано с таким богатым имением, полная чаша, где уже все готово, где и мои дорогие нашли бы сразу то, что я для них искала, но ценою разлуки с Витей. И я ушла на балкон, чтобы не влиять в этом вопросе на Витю, пока он, все еще задетый переменой условий, по своей инициативе телеграфировал ответ: «Подчиняться капризам продавцов не можем. Требуем гарантии, без чего не приедем». Какую гарантию могла дать панна? Бант, конечно, вернется уговаривать и убеждать, а так как при возвращении к прежним условиям не было причины отказываться, Бернович сумел нарoчным предупредить панну Козел, что, щадя ее самолюбие, советует ей не идти на уступки. Ему известно ее тяжелое положение, и он ей достанет пятнадцать тысяч под закладную и устроит аренду Веречат с залогом в десять тысяч, что должно ее выручить и сохранить Веречаты для ее внука. Бернович, видимо, волновался: от этих минут зависела его дальнейшая судьба. Не более как через час к нам ввалились вместе с Каганом Щавровские владельцы: инженер-технолог К. Ос. Судомир с супругой (рожденная Лось-Рожковская), дама необъятной толщины, пышущая здоровьем, вся розовая, в громадной шляпе и в костюме по последней моде. Судомиры привезли план всего имения и разные документы. Окончательная цена ими была назначена в сто шестьдесят тысяч за две с половиной тысяч земли и то, благодаря стараниям Берновича. Кагану было назначено по два процента с каждой стороны за комиссию. Судомиры просили дать им десять тысяч при запродажной, сорок при купчей, десять тысяч оставляли на год в закладной и сто тысяч переводили на нас долгом Московскому земельному банку; десятитысячный задаток им был необходим на устройство дел до выезда из имения, который они назначили в течение сентября, после купчей. Все эти условия были приемлемы, хотя для купчей у нас не хватало десять тысяч. Затем Бернович с Каганом выясняли еще какие-то «детали» у Судомиров, количество и сроки платежей процентов, повинностей, пересмотрели контракты, условия и пр. После продолжительного сеанса они пришли нам сказать, что Судомиры остановились в гостинице «Брюссель» и ожидают нас к себе к вечеру чай пить, чтобы продолжить переговоры, которые как будто начинали клониться к благополучному концу. Мы не захотели оставить в стороне нашего Фомича и поехали к нему сообщить о начатых переговорах, да, кстати, предупредить его, что необходимо достать десять тысяч к сентябрю месяцу. У старика водились деньги, и он охотно давал их в рост. Он обещал подумать. 119 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией земских начальниках самые лучшие и обстоятельные из всех просмотренных им. Затем Стефанович уверял, что подымался вопрос в Петербурге о назначении Вити вице-губернатором в Могилев вместо Ш., получающего скоро губернию. Не говори никому из своих об этом, – заканчивал Витя свое письмо: подумают, что я хвалю себя, в особенности Алексею Александровичу: при его скромности это покажется хвастовством». После этого письма я уже была покойнее за Витю, тем более что через два дня он опять уезжал из Минска на целых две недели. Теперь он ехал с Мóлоковым на ревизию съездов, волостных правлений и земских начальников. По приложенному подробному расписанию я могла следить за этой поездкой: 22 августа, в субботу, в девять часов утра они выезжали в Борисов и в Борисовский уезд, далее обратно в Минск и в Барановичи, Новогрудок, Несвич и 28 aвгуста – в Слуцк. Затем шла ревизия Игумена и Бобруйска, словом, пяти уездов. Пятого сентября Витя вернулся в Минск утром. В этот день и я вернулась к нему из Г убаревки... ГЛАВА 10 СЕНТЯБРЬ 1909. КУПЧАЯ Теперь, когда Гринкевич одобрил Щавры и подходило время подписать купчую, я решительно не могла противостоять желанию наконец видеть Щавры! Бернович болел в Вильне. Мы списались с Судомиром и восьмого сентября выехали с Витей в Щавры. У крыльца на станции Крупки нас ожидал экипаж, запряженный парой крестьянских лошадей, потому что экономические лошади уже были проданы. Высланный нас встретить кучер Павел подал мне записку от госпожи Судомир: она умоляла нас не проговориться при прислуге, что мы покупатели, а не гости. Я с удивлением передала Вите эту записку. Отъехав три версты от станции Крупок, мы уже переехали в Могилевскую губернию, затем вновь подъезжали к границе Минской, к лесам великого князя * Старо-Борисовской экономии. Затем миновали две-три деревни с толпой ребятишек у околиц; все поля были, видимо, еще недавно под лесом, везде торчали пни или случайно не срубленные елочки. Но вот показались среди полей высокая ограда густых елей и частокол аршин в шесть высоты. Въехав в затейливые ворота, мы подъехали к довольно невзрачному, хотя и обширному деревен* Николая Николаевича и Петра Николаевича. 128 Часть II. Щавры скому дому, обвитому густой зеленью. Вокруг сквера перед домом тянулись подстриженные живые изгороди, а за домом стоял такой парк, такие дивные вековые липы, что я невольно вспомнила Берновича, когда в Веречатах он говорил, что Щавровский парк лучший во всем уезде. Нас встретили толстые супруги Судомиры с двумя худенькими, бледными детьми и не менее толстой сестрой Марии Юльевны Терезой Юльевной Лось-Рожсковской. Я немедленно спросила их, что значит такая записка, на что Мария Юльевна с сестрой в два голоса стали нас убеждать, что их положение из-за кредиторов невыносимо, что мать их, жена маршалка Лось-Рожковского, передала им это имение уже совершенно запутанным, потому что она выдавала векселя и обязательства разным мошенникам, которые их разорили: брали с них сто и двести процентов. Кровопийцы будто взыскивали несуществующие долги по фальшивым документам и могут тормозить утверждение в купчей, так как предъявят сверх двадцать одну тысячу запрещений, уже лежащих на имении у старшего нотариуса, ещe столько же документов, которые придется оспаривать, что возьмет много времени. Обе дамы проливали крокодиловые слезы, жалуясь на свою судьбу, но говорили в один голос, и, видимо, нежная дружба соединяла их вопреки виленским слухам. После этих разговоров, когда даже присылка Зябкинской брички грозила им гибелью (!), мы сочли за лучшее ограничиться одной прогулкой по парку в качестве гостей. Я не решилась, вопреки своему любопытству, даже взглянуть на комнаты в доме. Зато от парка я была в восхищении: дивные темные аллеи, трехсотлетние липы, роскошные каштановые деревья, красивые старые ели, а близ дома много роз, лилий и других многолетних цветов, много уксусных деревьев, кустов жасмина гигантской величины, словом, прелесть! И весь парк с фруктовым садом, занимавший не более восьми десятин, был заключен в непроницаемую ограду. Как жидок был в сравнении с ним Веречатский парк! Из этой ограды за ворота прошли мы только шагов пятьдесят, к небольшой церкви, бывшей униатской, с колоколом с латинской надписью и годом 1610. В деревянной ограде церкви стояли старые, поломанные бурей сосны с гнездом аиста, на старинных могилах лежали камни, полувросшие в землю. Церковь, также и усадьба, отделялись от села небольшой речкой, запруженной плотиной, по крайней мере, мы приняли это за речку, хотя сопровождавший нас кучер Павел заявил, что это лужа, в которой топят деревенских щенят, что вызвало какое-то замешательство, воркотню и еле сдержанное негодование владельцев. 129 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией чались спешные сборы, сновали люди, выносили вещи. В десятом часу вечера к крыльцу подали лошадей. Судомир, уже сидя с паненкой в коляске, послал сказать Вите, что ожидает его к себе проститься. Витя опять вскипятился и решительно отказался. Тогда ударили по лошадям и умчались к вечернему поезду. Этот внезапный отъезд, почти ночью, очень напоминал бегство, да и был таковым. На другое утро Витя обошел опустевший дом и усадьбу в сопровождении Берновича и Фомича, потолковали, что предпринять, как начать дело. Из Могилева приходили странные, хотя и непроверенные слухи. Только что кредиторы Рошковских явились к старшему нотариусу получать деньги по запрещениям, и старший нотариус уже разослал многим из них повестки, как вдруг из Варшавы пришел вексель на сто тридцать тысяч и лег арестом на все запрещения. Т ак все и ахнули! Бросились к Судомиру, тот объяснил это недоразумением, которое он немедля выяснит в Могилеве. В удовлетворение же одного из самых несговорчивых кредиторов, Судомир отдал часть забора усадьбы, и кредитор явился его разламывать в то самое утро, когда Витя, обходя усадьбу, застал его на месте преступления и поднял такой крик и шум, что кредитор пустился в бегство. После того Витя распорядился приготовить дом для нашего приезда и вернулся с Берновичем в Минск. ГЛАВА 11 ОКТЯБРЬ 1909. В ЩAВРАХ Вопрос о том, чтобы провести вторую зиму с нами в Минске, был поднят Тетей с Оленькой еще летом. Для нас их приезд являлся большой радостью. Не только я, но и Витя их обожал: нам было о ком заботиться и с кем разделять наши впечатления. Теперь, когда в начале сентября Татá уехала с детьми в Екатеринослав к мужу, Минск многое потерял для нас. Сам Шидловский уехал на новое место службы еще в июле, и мы тогда, между хлопотами о Щаврах и Веречатах, сделали им прощальный обед, который, нам показалось, вышел очень удачным. В августе Ольга Граве стала звать «наших» в Петербург устроиться вместе. Оленька стала вспоминать, что давно не видела своих «душевных» друзей: Корелл, Алтухову, Лидерт и др., что Тетя будет скучать о своих душоночках-внучках, и было решено зимовать в Петербурге, вместе с Граве. Потом в сентябре передумали: в Минске хорошо и покойно, и нас одних оставлять жаль. Решили 136 Часть II. Щавры зимовать с нами в «Гарни». Только Оленька выпросилась съездить на две недели во Владикавказ, к своей приятельнице Марии Степановне Пушкаревой. Ее супруг, теперь генерал в отставке, задумал, ради климата, поместить мальчиков во Владикавказский корпус, что не мешало им тут-то и начать болеть: северный климат был для них куда здоровее. Уже двадцатого сентября по Волге на Царицын Оленька выехала к ним «на крыльях любви», как подтрунивали мы над верной и долголетней eе привязанностью к Марии Степановне. Тетя же, проводив ее, собралась в Минск, хотя по дороге зажилась по обыкновению в Саратове у Адель 37 . В их скучном доме теперь было оживление. Незадолго перед тем кончились земские собрания, и Володя, отказавшись от председателя уездной управы (его очень ценили и любили в уезде), уступил свое место Григорьеву, человеку в Саратове совсем незнакомому. Григорий Гогурин был выбран членом уездной управы. Можно представить его восторг, но он заслужил такой выбор, а что касается Григорьева, то все качали головой: «красный, но не прекрасный». Оленька, которая совсем не выносила его идей, называла его «язычником времен Нерона». «Проводить культуру в народ, но душить своих противников?» – заметила и Тетя. Ей пришлось довольно долго ожидать Г. С. Кропотова. Конечно, все по тем же вопросам школы, питомника в Новопольской школе, жалование учителю и пр. Как только она приехала к нам в Минск и устроилась в прошлогоднем «апартаменте» своем, рядом с нашими номерами, она выразила желание, не дожидаясь весны, съездить взглянуть на Щавры. Тетушка оставалась все той же отзывчивой, молодой душой. Витя немедля списался по этому поводу с Фомичем, а я позаботилась купить кое-что к нашему приезду в Щавры. Только 10 октября получили мы известие от Ивана Фомича, что дом, очень запущенный, приведен в порядок, т. е. выскоблен и отмыт целой армией поденщиков, и на другой день мы с Тетей двинулись в путь с багажом необходимых дополнительных вещей: ламп, посуды и провизии. Витя не мог выехать раньше субботы, и с нами поехал Бернович, собиравший свои вещи в Вильне для переезда на зиму в Щавры насовсем. Было тепло и ясно. На станции Крупки ожидала Зябкинская бричка для Берновича и какой-то допотопный фаэтон для нас с Тетей. Впряжена в него была пара заморенных вороных лошадей, взятых у соседа арендатора на пробу. Коган, встретивший нас на станции, очень рекомендовал купить эту пару, потому что кроме 137 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 12 НОЯБРЬ-ДЕКАБРЬ 1909. ОБМАН СУДОМИРА Вечером, кажется, десятого ноября, к нам зашел старик Дионисий Ионки, чех, у которого в Вильне была землемерная контора. Его младший брат был им поставлен к нам измерять Щавры. Умный и серьезный собеседник, приезжая изредка из Вильны, он заходил к нам побеседовать с Тетушкой. Интересен был он и для Оленьки: хиромант, графолог, гипнотизер, он умел лечить внушением и был знаком со многими обществами спиритов и теософов, которых встречал в Америке, а Оленьку хлебом не корми, только рассказывай о них. В этот вечер был и Бернович, утром приехавший из Щавров, были наши завсегдатаи: Урванцев и добрейший земский начальник Г анзенВощинин Даниил Константинович, которого мы все очень любили. Надежда Николаевна предпочитала проводить вечера в «высшем свете» у Эрдели или у старушки Межаковой, тетушки, с которой жил сменивший Шидловского вице-губернатор Межаков-Каютов. Разговор у нас был общий, оживленный. Ионки сообщал разные удивительные случаи. Не отставал и Бернович, но по части фокусов и загадок. Стало еще веселее, когда зашел граф Ман-деКорветто с женой Гаршиной. Этот французско-итальянский титул, довольно помпезный, мало шел тому несчастному брату Т атá из-за которого она всегда так тревожилась. Усиленными хлопотами, после неоднократного отказа в министерстве, он, наконец, был утвержден земским начальником в Мозырском уезде «по особым соображениям». Со стороны все бывшие у нас в тот вечер гости, разделяя общее оживление, никогда бы не подумали, что в то самое утро мы пережили крушение всех наших планов и надежд! Приехав в то утро из Щавров, Бернович, сдержанно волнуясь, объявил нам результат обмера земли в Щаврах: вместо двух с половиной тысяч десятин, указанных в купчей на плане, и заложенных в Московском банке, оказалось две тысячи сто шестьдесят восемь десятин, т. е. в натуре не хватило около трехсот пятидесяти десятин. И это в лучших урочищах, на которые Бернович более всего рассчитывал. мы не могли даже ни понять, ни поверить Берновичу. Как могло это случиться, когда по всем крепостным актам значилось именно это количество земли? Мы надеялись на ошибку 144 Часть II. Щавры землемера Ионки: выпал снег, концы были занесены, была и буря, и метель, Ионки мог ошибиться. Но Бернович решительно качал головой: контур плана Ионки совпадал с контуром банковского плана, и было этому одно лишь объяснение: земля была заложена по фальшивой экспликации! Судомиры, умевшие так хорошо обойти своих кредиторов, служащих, покупателей, не менее искусно продали нам юридически правильно по всем документам имение, в котором в натуре не хватало пятой доли. Это было по крайней мере сорок тысяч недохвата против сметы Берновича. Но этого мало. Оказалось, что имеется еще 40 десятин безнадежного захвата у крестьян и не четыреста, а пятьсот пятьдесят десятин чиншевой, подлежащей выкупу, уж не говоря о ста десятинах земли спорной, с процессами, длившимися десятки лет. Приходилось сбросить со счетов до тысячи десятин! Это уже был недосмотр Берновича, и это уже грозило не только лишением заработка, но и потерей части капитала. из слов Берновича, что сомнения быть не может, что мы уже почти разорены и даже неизвестно, сумеем ли спасти капитал, вложенный родными, мы ни словом не упрекнули Берновича, предполагая, что он должен страдать невыносимо от сознания своей ошибки и того права, которое мы имели немедля отстранить его от дела, в котором он проявил такую неосторожность. Ведь достаточно было проверить еще до купчей Щавровский план планиметром, чтобы убедиться, сидя в кабинете, что на плане не хватает такого количества земли. Мы этого способа до катастрофы не знали, но парцелятору это не могло не быть известным. Составляя подробную опись каждому урочищу, как мог не расспросить, не узнать о захвате, спорах и процессах? Споры владения в западном крае тем опасны, что достаточно только заявить, что претендент-старовер имеет право на выкуп, как начинается дело, которое проходит целыми годами по всем инстанциям, доходит до Сената, вновь возвращается, и, таким образом, длится двадцать пять лет. Тем временем обычно мнимый старовер пользуется землей и не платит даже за нее аренды. Т акой мнимо-староверческой земли оказалось у нас, кроме четырехсот десятин в деревне Волковыски, еще более двухсот десятин, причем Станкевич уже двадцать шестой год оспаривает тридцать пять десятин в Г уте, братья Поляковы шестьдесят десятин в Батурах и т. д. «Молчать, молчать, про себя пережить это крушение, это несчастие», – уговаривала я Витю, но экспансивность его посвятила в него сначала друзей, потом весь Минск! Прибежал 145 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией сала мне: «Вчера Лелино письмо и твое о нем очень меня опечалило, и по этому поводу я писала ему несколько строк и все время молюсь за него. И обхождение Великого Князя * с ним меня трогает. Переживает он в себе, а я рада, что ты около него. Дай Бог, чтобы все обошлось. Чего хочет Соболевский? Не нужно уступать председательство и от Библиотеки 41 напрасно отказался. Т ак действовать им в угоду. Как это все неприятно». ** ГЛАВА 13 ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1910 ТРЕВОГИ АЛЕКСЕЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА. ТУРОВСКИЕ РУКОПИСИ Когда мы с Витей вернулись в Крещенье из Петербурга, мы нашли Тетю с Оленькой очень довольными своим времяпрепровождением. Они теперь вполне освоились с Минском. Их постоянно навещали друзья. Уже не говоря об Урванцевых, Сумароковой, Вощинина, M-elle Descamps, радушных и внимательных обитателей того же «Гарни», но к ним постоянно заезжала О. К. Родзевич петь с Оленькой дуэты, Чернявские – читать свои поэтические произведения, Кологривов с Богданович (если приезжала из Старых Дорог) делиться с Тетей своими проектами о воспитании и образовании народа, и, в особенности, Сарнева, одноклас с ница Оленьки по Екатерининскому институту. Очень любезная, ласковая, веселая Лидия Николаевна вместе с Оленькой брала уроки по деланью искусственных цветов и вместе рисовали. Но, конечно, более всего радовало Тетушку то, что Скрынченко напечатал в Приложении Епархиальных Ведомостей ее рассказы: «В церкви, школе и дома», беседы о христианском воспитании народа. То было несколько рассказов в переделке с французского «с прибавлением своих мыслей». Каюсь, я не знала даже, какие французские рассказы Тетушка переделывает. Т акое невнимание с моей стороны, такое, право, равнодушие относиться к душевной жизни столь близкого для меня человека теперь меня глубоко мучает! Оленька тоже вряд ли выражала тогда сочувствие работе Т етушки, потому что постоянно ворчала, что Тетушка тратит все деньги свои на «это народное образование, а сама сидит без башмаков и ничего не хочет себе позволить лишнего, даже любимых ею тянучек!» * В. кн. Константина Константиновича. ** Письмо Тетушки от 30.12.1909. 152 Часть II. Щавры Повторяю, один Леля неизменно показывал большое внимание к ее запискам, проектам, докладам, а также письмам к высокопоставленным лицам, безразлично к кому: Аксакову 42 , Хомякову, Г учкову, саратовскому епископу Гермогену или министру народного просвещения. Поэтому, когда Скрынченко принес ей триста оттисков ее бесед, она радостно принялась их рассылать своим «единомышленникам» и писала в это время Леле: «В такие минуты легко умереть, как говорит Огарев в своем стихотворении, положенном на музыку Дяди * «Как дорожу я прекрасным мгновеньем». Читая эти последние строки, дорогой Леля, ты улыбаешься молодости моей души? Но я радуюсь, что капля моего желания вселить в души священников и учителей сознание нравственного участия Христова для сельского населения упадет на добрую почву, и это меня одухотворяет». Тетушка действительно была молода душой и в особенности моложе нас; немного позже она писала Леле: «Я понимаю чувство Жанны д›Арк: неотступное желание спасти отечество! Неправда ли, как смешно это желание семидесятилетней старухи? Но дух не старится, а, напротив, крепнет при больном теле; так вчера я чувствовала себя телом не хорошо, не спала ночь и пр., а голова работала, и именно на тему моего проекта сельских школ. До сих пор в Государственной Думе и в Совете этот важный вопрос не обсуждается, как всё, что есть хорошего, а потому скажи, Леля, как мне сделать, т. е. куда обратиться, чтобы ученый комитет рассмотрел этот проект и написал бы программу девятилетнего курса с подготовкой к отбыванию воинской повинности в восемнадцать лет вместо двадцати одного года? Письмо мое к Шварцу 43 и его ответ любезный – ничто иное, как "французские разговоры", как говорится, а время идет, а народонаселение пропадает!» и т. д. Леля исполнял просьбы и поручения Тетушки и рассылал со своим верным курьером Дроздовым ее письма и брошюрки, но сам он нас сильно тревожил. Академические неприятности продолжались, и Леля переживал их с обычной остротой чувств! Теперь, когда его нет, когда эти драмы ничто в сравнении с теми, которые позже надвинулись на него, да будут прокляты они, отравлявшие ему жизнь! Они, отрывавшие его от любимого дела, от науки, которой он решительно не мог заниматься в атмосфере вражды и интриг, когда в Академии находили такие темные полосы! Совершенно не полагаясь на свою память, я не могу передать здесь, чем были вызваны тяжелые переживанья Лели в декабре, * Алексей Алексеевич Шахматов. 153 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией безукоризненно, бросил карты, вино и безвыездно сидел в Щаврах, а когда наезжал в Минск, сидел у нас, точно опасаясь даже встречаться с прежними друзьями, вроде Корвин-Милевского и др. Поэтому, когда до нас долетали рассказы о его прошлом, мы не слушали и только говорили, что и заблудший сын может вновь стать порядочным человеком, и не топить нас он намерен, а напротив, реабилитировать себя. Теперь все его внимание было сосредоточено на сроке пятнадцатое марта. К этому дню нужно было заплатить тысячу рублей погашение за Пущу и четыре с половиной тысячи процентов Московскому Земельному банку с октября по первое июля, иначе старший нотариус не утвердит купчих, и это затормозит все дело. От этого утверждения зависела вся дальнейшая ликвидация, но, кроме того, первого апреля надо было погасить закладную Судомира, иначе нам грозила пятитысячная неустойка. Его закладная лежала запрещением на имении, и мы не имели права продавать землю, не выплатив ему эти десять тысяч. ГЛАВА 14 МАРТ-АПРЕЛЬ 1910. УТВЕРЖДЕНИЕ ПЕРВЫХ КУПЧИХ В конце февраля на Масленицу мы были обрадованы приездом к нам Лели. К сожалению, он произвел на нас тогда грустное впечатление. Он был бледен, лицо измученное. Нелегко далась ему эта зима, эта вражда к нему. «Беда от нежного сердца», – рассуждали мы о нем с Оленькой и подчас думалось даже, что он болен. «Здоров ли ты?» – приставали мы к нему. Но Леля отговаривался, что устал. Да, устал бороться с человеческой жестокостью, враждой и завистью. От этой усталости нелегко отдохнуть, не вырвавшись от нее подальше. Наш комитет ожидал его с большим нетерпением. После осмотра архива Снитко пригласил нас к себе на обед с блинами, познакомил с Власовым, братом его жены, и некоторыми другими родными и друзьями. Рассказывалось много интересного, но теперь Леля рассеянно относился к тому, что еще недавно так его интересовало. Он просто был изглодан страданием, которое он старался ото всех скрыть. И судя по ответным письмам к нему Тетушки, история Флоринского еще долго мучала его: в погибших своих письмах он не раз к ней возвращался. «Как противно, когда поднимают оконченные дела (о Флоринском), – 162 Часть II. Щавры писала она, – только чтобы возбудить страсти, но Бог с ними! Зависть – двигатель всему. Пользуются твоим мирным характером». Гораздо позже Тетушка опять упоминает о новой выходке Соболевского, возмутившей Лелю, но в чем она заключалась, не помню. Я была счастлива, что не подбавляла своей тревоги (минской и щавровской) к его тревоге. Он познакомился с Берновичем, который ему очень понравился; из его слов он убедился, что недохват нас нисколько не разорит, а только уменьшит тот фантастический заработок, которому Леля никогда и не верил * . Он знал только, что теперь мы волнуемся из-за утверждения купчих пятнадцатого марта, хотя Бернович все время нас успокаивал. «Напиши мне несколько слов, – просил он меня, – как вам удастся выйти из затруднений. Меня очень мучает, что я не могу двинуть остальные мои деньги. Причину сообщу как-нибудь при свидании. Но невозможность полная. А между тем, конечно, мои семь тысяч выручили бы вас окончательно. Меня здесь совсем завертели, и я все еще не могу осмотреться и оправиться с приезда. Завтра предстоит пренеприятное заседание Отделения, опять связанное с забаллотировкой Флоринского». В начале марта Бернович съездил в Москву за разрешением продажи Пущи. Т ак как мы очень опасались, что московскому Земельному банку известен недохват в Щаврах, и тогда, как уверял Бернович, он не станет переводить долга на отчуждаемые участки и будет каждый раз требовать погашения, то мы провожали его в Москву с большой тревогой. Но Бернович вернулся очень довольный. Московский Земельный банк 48 перевел на самоседовский участок ссуду около шести тысяч, а потребовал погашения только со второго участка в Пуще и всего одну тысячу рублей. А мы-то с Витей все тревожились! Теперь мучало нас, будут ли у Берновича все деньги к пятнадцатому марта? Все сделки у него как-то срывались, и парцеляция не двигалась. Он объяснял это тем, что крестьяне еще не доверяют продаже, ожидают, будет ли утверждение купчих. «Только бы утвердить самоседовские купчие, – уверял он, – тогда вся распродажа двинется сразу. К первому июля все будет продано. За вторую половину года не придется платить проценты банку». Витя все еще не верил: «А если Бернович не вывезет, – говорил он и не раз, – ведь останется только умереть». «Нет, нет, – протестовала я, – ведь мы тогда разорим Лелю и Оленьку. Как же мы * Бернович продолжал настаивать на 20 тысячах заработка. 163 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией и сами выехать первого мая, когда Эрдели отодвинул отпуск Вити на десять дней. Нужно было немедленно ехать в Мозырский уезд, где Корветто опять что-то натворил. Нечто подобное уже произошло зимой. Тогда удалось его спасти. Теперь Корветто приколотил кого-то на сходе, и Вите вменялось его уговорить подать в отставку, чтобы не быть преданным суду: задача не из приятных, а для Вити, как приятеля Шидловских, довольно щекотливая. Первого мая он выехал в Мозырь, а я, взяв с собой девушку из «Гарни» Аннушку, двинулась в Щавры. ГЛАВА 15 МАЙ-ИЮНЬ. В СТРАНЕ УТРЕННЕЙ ПРОХЛАДЫ Первые дни в Щаврах были чудные. Днем жарко, по ночам грозы. Недаром Энгельгард называет Могилевскую губернию «страной утренней прохлады» . Зелень быстро распускалась. Я за- * нялась устройством дома, но несмотря на все меры, принятые еще с осени, дом не мог принять уютный вид. И хотя были истреблены всякие насекомые, крыс и мух было еще так много, что я даже не решалась раскладываться. Бернович устроился в своей «аптечке», беленьком домике, как снежинка блиставшем на темном фоне зелени. Горошко с семьей перебрался в садовую избу. Его жена действительно была очень красивой, очень милой и порядочной женщиной, гораздо интеллигентнее мужа. Вся ее жизнь была отравлена дикой ревностью супруга, в котором несомненно была татарская кровь. Его узкий лоб, маленькие косые глаза, неподкупная честность и ревнивое тиранство говорили о вполне определенном монгольском типе, да в этом ничего не было невероятного: немало татар навел Витовт в Минскую губернию, литовских татар. Неудивительно, что Бернович в зимнее одиночество в Щаврах находил удовольствие перекинуться словом с женщиной, вполне интеллигентной. Теперь их отношения ограничивались созерцанием друг друга издали, так как если бы они случайно и встретились, предстояла страшная сцена. Не раз наблюдала я из своего окна, когда она с лицом Ревекки (родом, кажется, еврейка, она была окрещена с детства и воспитана при монастыре), высокая, стройная, красиво повязанная белым платком, шла тропинкой с молоком на ледник. За ней по пятам с разными горшками следовала кухарка Мария, за ними гусем по тропинке все дети, * «Новое время» того года. 172 Часть II. Щавры непременно Мишка, собачка, две кошки, целый караван. А с противоположной стороны, в густых зарослях жасмина и сирени, на корточках, приседая и подскакивая, следил за ней супруг. Только к Николину дню был приведен в сносный вид дом, домашнее хозяйство налажено, и к вечеру приехал Витя. Конечно, он уговорил Корветто подать в отставку. Видно, и умная жена его не могла сдержать его, и они теперь были на улице без всяких средств, с двумя маленькими детьми уже школьного возраста (оба от первого брака каждого из них). Первые дни Витя ходил, как отуманенный: «Как хорошо!» – вырывалось у него. Да, было хорошо, было чудо как хорошо в этой усадьбе с зацветавшими лилиями, пионами, тюльпанами и нарциссами под окнами, со стройными тополями и раскидистыми, пышными каштанами над живыми изгородями подстриженных елей и спиреи белой. «И все хорошо! -– шутя, ворчливым тоном говорила я, – совсем не худо, что мы вырвали из рук обманщика Судомира такой чудный уголок, созданный маршалком Лось-Рошковским! Не худо, что мы продаем эту прекрасную из- под чернолесья землю крестьянам». «Только бы не потерять доверенных нам денег», – скептически возражал Витя. «Не потеряем! Из двух тысяч двухсот десятин земли мы продали только двести и уже этим возвращаем Леле почти двенадцать тысяч из данных им шестнадцати тысяч: те двенадцать тысяч, которые теперь в закладной и гарантированы ссудой Крестьянского банка. Но парцеляция только начинается. Есть же у нас в запасе около двух тысяч десятин земли. А платить шесть процентов родным – одно наслаждение», – убеждала я его. Мы уже аккуратно выплатили Леле проценты за шесть месяцев и Оленьке по шесть процентов за год. Но я сверх того, пока мысленно, готовила им всякие щавровские гостинцы: деревенские холсты, сухие грибы, фрукты, ягоды, а осенью в Г убаревку пошлем клубни чудных многолетних цветов, которые были в изобилии. «Тебя всегда пустяки занимают», – говорил Витя, но сдержанно улыбался. Теперь он сам видел, что если и много «фелеров» в Щаврах, то все же оставалось еще и много неотъемлемого, реального, хорошего! Поэтому мне очень хотелось, чтобы Леля приехал к нам именно для того, чтобы и он видел наяву землю, луга, да ему и самому хотелось заехать к нам. И это было тем возможнее, что он намеревался до Г убаревки заехать в Псков для разрешения одного «диалектологического вопроса». Тогда мы стали усиленно звать его к нам. Но уже в начале мая выяснилось, что в Псков он не 173 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией оглушительные крики Берновича, который тут же и приколотил ее. С воплями пробежала она мимо моих окон, грозя на другой же день подать на меня в суд с требованиями двухсот пятидесяти рублей за никогда ею не купленный хутор и на Берновича за побои. Отпустив «Волость» к вечеру этого «счастливого дня», Бернович с виноватым лицом пришел мне разъяснять инцидент с Аниськой и передал мне контр-расписку того же Аниськи, в которой он заявлял, что запродажная на хутор у него фиктивная. Он конечно думал, что этого достаточно, что меня успокоит. Он не думал, что Аниська, Зелих, Парамон и Г ута с пустыми избушками явились непоправимыми ошибками в наших глазах. Как ни желателен был успех, но мириться с аморальными способами его достижения было невозможно, и мы не имели более права смотреть сквозь пальцы. Фокусы панича с подставными покупателями были смешны, но выселение Г уты было бесчеловечно. Ответственность за это падала на нас, и продолжать дачную жизнь, играя в крокет, не ведая, что творится вокруг нас, дольше было нельзя. Сначала осторожно, щадя его самолюбие, я пробовала его убеждать в ненужности подобных приемов, в ненужности куртажников вроде Зелиха и Парамона. Всегда корректный Бернович никогда не оспаривал меня, но молча, пожимая плечами, конечно, нисколько не принимал всерьез мои замечания. Т акже почти ежедневно лихо въезжал во двор Парамон, а лошадка Зелиха с утра у нас кормилась в конюшне, что выводило из себя Павла. Покупатели, сначала толкавшиеся у «аптечки», теперь появлялись все реже и реже, а панич спал до двух часов дня. ГЛАВА 16 ИЮНЬ-ИЮЛЬ 1909. ДРАМА БЕРНОВИЧА А между тем какой чудесный стоял июнь, месяц после целого ряда гроз! Наш исполу * посеянный овес рос у нас на глазах не по дням, а по часам. В лесу и саду поспела масса ягод: Витя так любил лесную землянику, и мы с ним строили волшебные замки: «Осушим в центре болото, поднимем залежь, засеем ее травами, поддержим фруктовый сад, заведем коров (теперь нам крестьяне давали молоко от трех коров за пастбище), а потом примемся за дом». Особенно нам хотелось отбить запроданный лес. Теперь, когда мы ближе узнали имение и входим в разговоры с крестьяна* Пополам с крестьянами. – Примеч. сост. 180 Часть II. Щавры ми, вырвавшись из-под опеки Берновича, мы поняли, что и продажа Пущи была большой ошибкой, эффекта ради, которая сразу обесценила центр и Г уту, лишив их прекрасных сенокосов и лесного материала! «Парцелляцию нужно всегда начинать с крупной сделки», – говорит на это Бернович. Ну вот и поразил он тогда только нас. Не давала нам покоя Г ута. Эта драма на Пасху. Эти изгнанные арендаторы, прожившие в ней тридцать пять лет! Даже Судомир не был так жесток. Бернович объяснял это тем, что иначе этот фольварк никогда не продастся, арендаторы не купят и никого другого не допустят его купить. Мы с Витей еще раз съездили в Г уту, и теперь к нам подошел один из «застрявших» старых арендаторов, Деринг, бывший повар Лось-Рожковских, «немец из Парижа» как он себя отрекомендовал. Он подробно рассказал о выселении из Г уты. Витя также был поражен. Мы захотели исправить сделанное зло и обещали Дерингу денег, если он осенью вернет этих несчастных, а им мы обещали возместить хоть часть убытков по переселению, дать им денег и лесу на ремонт заброшенных изб. Деринг думал, что это будет трудно, потому что они все уже разошлись, кто куда, и несомненно пристроились. Впрочем, он обещал их разыскать, а если останется лишняя земля, то он приведет из Оршанского уезда своих родных, которым очень нужна земля. Т уча сгущалась над паничем; в его неограниченном правлении появилась трещина, а он на беду вымещал свою смутно поднимавшуюся досаду на Горошко. Не допуская близко его к парцелляции, сам он вмешивался в дела Горошко по хозяйству. Т ак, не успел Горошко сдать фруктовый сад, как Бернович потребовал, чтобы сделка эта была нарушена, потому что зимой он обещал сад Зелиху. Нарушить сделку нельзя было. Горошко весной принимал коров на пастбище, Бернович прогнал коров корчмаря среди лета, потому что тот чем-то ему не угодил. Горячее заступничество Вити за старого еврея-корчмаря было принято Берновичем за личное оскорбление. Витя должен был уступить, но дольше уступать паничу он уже был не намерен! «Неужели мы на всю жизнь с ним связаны? – с ужасом вздыхал Витя, – так связаться с ним словом!» Гроза приближалась. Двадцать первого июня в чудное ясное утро к нам заехал наш куртажник Каган. Он привез с собой литвина, ходока от большого товарищества. Убедительно советуя не упускать его, Каган умчался дальше, а литвин стал дожидаться пробуждения Берновича. Почти одновременно неожиданно 181 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией следний день! Мы хорошо отдохнули душой, черпая силы для новой борьбы. Но тяжелая лестница опять поднималась перед нами. ГЛАВА 17 ИЮЛЬ-АВГУСТ. ВЯЧЕСЛАВ На другое утро того последнего «счастливого» для нас дня в Щаврах, за утренним завтраком, нам подали письмо Берновича, привезенное нарочным из соседнего имения. Бернович сообщал нам, что устроился отлично, взял на парцелляцию прекрасное имение, но так как ему необходимо немедленно завести себе лошадь и купить обстановку, то он просит нас подписать вексель в тысячу рублей, вексель, который прилагал в письме, с обещанием уплатить по нему в январе. Наши мнения с Витей разошлись. Я считала, что это нужно сделать. Давно ли в липовой аллее я предлагала ему тысячу рублей. Но Витя теперь об этом и слышать не хотел. Легкость, с которой мы в неделю проделали то, над чем Бернович сидел месяцы, дала повод Горошко подтверждать свое, глубоко засевшее в нем подозрение, что Бернович сознательно вел нас к гибели, что он знал о недохвате, что он сам поднял на десять тысяч покупную цену Щавров, чем ввел нас в бесконечные тревоги и заем у Лели, а также заем у Тети. «Не мог за зиму провести ни одной сделки», – ворчал Горошко. И Витя не хотел этого простить и забыть, а так как строго считая, мы уже выплатили Берновичу по лавочным счетам и разным его запискам его более семисот рублей, то платить ему еще эту тысячу рублей Витя решительно не хотел. Быть может, это была ошибка. Двадцать пять процентов с чистой прибыли мы, конечно, должны будем ему выплатить и теперь, но эта чистая прибыль являлась пока очень проблематичной. В Минске, рассказывали Урванцевы, давно сосчитали уже двадцать тысяч неминуемого убытка, ожидающего нас от покупки Щавров. Утверждать этого нельзя было: неизвестен был размер выкупной ссуды, да и центр еще не был запродан, также и спорную землю нельзя было считать безнадежной. Поэтому нельзя было знать, сыграем ли мы вничью или же потеряем свои деньги. Я подчеркиваю «свои» деньги, потому что и Тетя, и Леля уже были спасены, а Оленьке, конечно, мы бы все выплатили. Но сами с чем останемся, было еще сомнительно, поэтому выручать и награждать виновника такого несчастья, Берновича, Витя опреде190 Часть II. Щавры ленно не желал до окончания ликвидации. Горошко вел самую строгую регистрацию необходимых неличных расходов с оправдательными документами для выяснения результата всей операции. Двадцать пять процентов с чистой прибыли были бы вручены Берновичу, где бы он ни был, но Витя так горячо отстаивал свое мнение, что я сама под его давлением написала Берновичу ответ, мотивированный на его просьбу отказ. Я не помню содержания своего письма и не имею его черновика, но на другой день, восьмого июля, вновь нарочный из имения пана Дзендзюбицкого вручал Вите вызов на третейский суд. На это Витя ответил отказом, предлагая Берновичу обратиться в коронный суд. Не успел выехать со двора верховой, как в ворота ввалилась толпа оршанцев, явившихся с полным задатком в девятьсот пятьдесят рублей, и пришлось заняться продажей Г уты. К ним присоединились еще покупатели (из бывших арендаторов), расхватавшие остаток земли в Г уте. Покупатели по условию имели право немедленно вступить во владение, т. е. заселить опустевшие заколоченные избы и привезти из Оршанского уезда свои семьи, скот, инвентарь. Вечером, того же дня, когда мы с Витей от усталости и волнения еле держались на ногах, на нашей тройке, вызванной телеграммой на станцию, подъехал Вячеслав. Вячеслав приехал к нам погостить из Петербурга. После отъезда из Борисова и выхода в отставку, он, несмотря на свои способности и талантливость, никак не мог найти свою точку. Теперь уже родные принялись хлопотать устроить его в Саратове при землеустроительной комиссии, но пока у него не было ни крова, ни угла, а в кармане ни гроша. Он начал писать рассказы из военного быта, и гонорар за них уже был обеспечен в двух редакциях, но нужно было ими заняться, переписать. Витя, по доброте своей, еще в Петербурге звал его к нам переждать тяжелую полосу его жизни и в щавровском уединении заняться литературой. Он писал легко и талантливо. Но так как Вячеслав в ответ на это выказывал, с обычной откровенностью, свои чувства благодарности и готовность быть нам полезным, то уже на третий день приезда Витя что-то хмурился. «Очень меня тяготит он, – писала и я своему вечному советнику Леле про него, – но не могу же я теперь его вышвырнуть, а между тем он уже вызывает у Вити приступы огорчения. Дай совет мне, как быть? Ведь он может быть нам даже полезен. Не стесняйся пессимизма, побольше его на такую неисправимую натуру, как моя». Совет Лели не сохранился, но он, вероятно, писал то, что я очень хорошо сама понимала: поручить Вече ведение 191 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Веча обещал прилететь в Москву на мой зов, если он понадобится в московском Земельном банке. Когда тройка наша, увозившая его на станцию, завернула за угол усадьбы и скрылась из глаз, я вспомнила сон, виденный мною еще прошлой осенью: мы с Витей в санках вдвоем переезжали замерзшую реку. До берега рукой подать, но на дороге полынья. Коренник, почуяв опасность, храпит и топчется на месте, потом поддает и резво вывозит нас на крутой бережок реки, и слышится чей-то голос: «Когда отстегнули обеих пристяжных, выехали с честью». Мы отпрягли Берновича, теперь Вячеслава. Не они ли обе эти пристяжные? А когда мы их отпрягли, мы выедем с честью? Странно, что, проводив Берновича, мы за неделю запродали все фольварки, до Г уты включительно, а с тех пор, со дня приезда Вячеслава, у нас за целый месяц не было ни одной сделки. С обратными лошадьми из Крупок нам привезли телеграмму, возвещавшую возвращение оршанцев. За ними послала я сама (!), терзаемая письмом Оленьки... ГЛАВА 18 АВГУСТ-СЕНТЯБРЬ 1909. МЕСТЬ Терзавшее меня письмо Оленьки было вызвано тем, что в Г убаревке в конце июля у дворовых детей неожиданно появилась скарлатина. Были приняты все меры изоляции, запрещалось домашней прислуге сообщаться с дворовыми, все это было трудно соблюдать, и риск, конечно, был большой. Когда же один из заболевших детей скончался, а двое еще заболело, Леля писал мне, что у него мутится в голове при мысли о возможной заразе детей. В ответ я умоляла и Лелю, и Наташу немедля приехать в Щавры. Я послала им план дома с распределением комнат для них, обещала полный покой Наташе, а также полное отрешение от всех хозяйственных забот и расходов. Лето подходило к концу. Что стоило последние три-четыре недели закончить в Щаврах, вместо того, чтобы страдать и рисковать: уж не такой большой крюк; ведь все дорожные расходы вернутся с лихвой, так как они приедут к себе домой, все для них будет готово, убеждала я Наташу, и даже детей я соблазняла чудесными яблоками, грушами и белыми сливами, спевшими в саду. «Леле же совсем по дороге в Псков за диалектами», – добавляла я. Нам с Витей так этого хотелось! Конечно, ожидалась и бабушка с тетей Олей, которые затем останутся у нас опять зимовать. Но Наташа отказала. Оленька же 202 Часть II. Щавры в конфиденциальном письме предупреждала меня более на этом не настаивать и пр. Я послала Морозко нарочным вернуть оршанцев с согласием на уступку усадьбы. Оршанцы вернулись в самое Успение, пятнадцатого августа, и Щавры были запроданы с усадьбой. Они поехали за своими задатками. После того я ходила три дня, точно разбитая, стыдно было в глаза смотреть, точно я совершила что-то непоправимо дурное и низкое, отдав на разорение эту чудесную усадьбу! Я сравнивала свой поступок с тем, как если бы я продала дорогую, ценную картину профану на базаре, который бы ее повесил у себя в лавке, не понимая ее художественной ценности. Меня продолжали звать не только повидаться, но и по делу. Нужно было писать купчую на два участка в Новопольском лесу для Тети и покончить с липяговскими крестьянами, написав купчую с Нагорновым. Нагорнов, путем подкупа землемера, прирезал к своему хутору 5 десятин из земли, проданной обществу, и липяговские крестьяне бомбардировали меня просьбами не совершать с ним купчей, пока он не отрежет им эти пять десятин. Уполномоченный Лучаев ездил в Г убаревку, приезжал даже зимой к нам в Минск. Все лето переписка Лели со мной касалась исключительно этого злополучного вопроса. И что только не делал Леля, чтобы уладить его: я так просила помочь мне! Он посылал Г агурина в Липяги, Лучаева в Пензу к Кандыбе, вызывал землемера проверить хутор Нагорнова, словом, им были приняты все меры, но сладить с Нагорновым было трудно. Наконец Леля послал в Липяги Егора Садовникова, и тот оказался юристом и дипломатом первого сорта. Он заставил Нагорнова добровольно отрезать обществу лишние у него против запродажной 5 десятин и без разговоров назначил ему срок купчей в Пензе 15 сентября. К 15 сентября я обязана была приехать, требовали в Г убаревке, потеряв надежду видеть в августе. «И ты увезешь тогда с собой в Минск Тетю, – наставляла Оленька, сама намеренная до зимнего сезона съездить с Лидерт в Петербург недели на две – а то она все деньги бросит на школы. Не вздумай ей еще сюда проценты присылать. Новый учитель Новопольский настойчиво уговаривает Тетю открыть ремесленную школу». Сама отказываясь от всего, даже не лишнего, Оленька всегда ворчала на эти «школы» и порывы Тети к народному образованию главным образом потому, что учат «ces services» не тому, чему следует, поясняла она, и полу- * чаются хулиганы. * Эти заведения (фр.). 203 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Теперь надо было решить, как быть дальше? Прежде всего приходилось подумать о том, чтобы Бернович действительно не оскорбил Витю, встречаясь с ним один на один на лестнице «Г арни», где он устроил свою штаб-квартиру и открыл контору «по мелиорации», выдавая себя за инженера. Витя наконец согласился со мной, что раз мы не рвемся больше из Минска, гораздо лучше взять квартиру. До сих пор нас пугала дороговизна обзаведения хозяйством, но теперь оно уже было у нас в Щаврах, а перевозка каких-нибудь двухсот пудов в Минск нас не разорит. Последние соображения совсем убедили Витю. У нас оставалось немало друзей среди прошлогодних комиссионеров, и Витя обещал немедля поднять их на ноги, чтобы подыскать, если не «длинненький дом с садом», в моем вкусе, то квартиру со всеми удобствами в его вкусе, и непременно с двумя лишними комнатами для Тети с Оленькой, которые были бы совершенно свободны занимать их или запирать, уезжая в Петербург. Оленька, умевшая всегда привязываться, теперь ужасно жалела «Г арни», который представлялся ей потерянным раем. К тому же она опасалась, что с квартирой мы еще глубже пустим корни в Минске. «Уж не говоря о том, как все это будет дорого, да неудобно». Поэтому сначала мы и колебались, но присутствие Берновича в «Г арни» после этой истории послужило толчком, и мы уже не колебались. В этот вечер, в Покров, после пережитых благодаря Берновичу волнений, вдвоем за ужином нам все-таки было так хорошо и уютно! С одним еще боялся согласиться Витя: хотела немедля ехать в Москву и заявить в московский банк о недохвате земли, чтобы взять быка за рога, он этого опасался. ГЛАВА 19 ОКТЯБРЬ 1910. СТРАШНО ЖИТЬ Витя провел с нами несколько дней в Щаврах. Зима кончилась. Погода стояла чудесная, и дни эти казались особенно, если так можно выразиться, «продуктивными». Пришел наш полесовщик на Выспе, привел с собой товарищей из местных крестьян (всего их было десять человек), и после очень короткого разговора сговорились на одиннадцать тысяч за сто сорок пять десятин, на острове на озере Селяве. Они знали его вдоль и поперек, он был им нужен как пастбище и луга, а наличных требовалось с них менее девяти рублей за десятину. Словом, эта сорвавшаяся у Вячеслава сделка, стоившая ему столько труда, теперь, благодаря 210 Часть II. Щавры местным покупщикам, прошла у Горошко чуть ли не в полчаса. Затем мы были обрадованы тем, что наши враги пошли на мировую. Станкевич, судившийся двадцать семь лет из-за тридцати пяти десятин, написал в суд отказную и одновременно подписал запродажную на свой участок, присоединяясь к первому товариществу вГ уте. Батурские староверы, три брата Поляковы, давно уже поговаривали о том, чтобы прекратить судиться и купить свои 60 десятин спорной земли, но их останавливало то, что третий брат, сидевший в тюрьме за порубку у нас в лесу, не мог подписать запродажной. Теперь он обещал скоро сбежать из тюрьмы, и братья, решив покончить с нами миром, приехали звать нас с Витей к себе в Батуры на угощение в знак примирения. Мы от этого не отказались и были удивлены, какими почтенными и симпатичными были эти братья, старики Поляковы, в седых кудрях и с благообразной степенной наружностью: Бернович всегда пугал нас их грубостью и злобой, но это, вероятно, зависело от того, что они не хотели иметь дело с разбойником Парамоном. «Давно бы столковались мы по-хорошему, кабы не панич», – говорили они. Но виноват был не панич, а то, что до сих пор они сами не думали о мировой. Мы им давно предлагали продать с уступкой против цены в Батурах (сто двадцать-сто тридцать рублей), мы им уступали землю по сто рублей, все же и нам было лучше получить за этот участок шесть тысяч, чем продолжать процесс, который так же мог продлиться тридцать лет. Теперь, когда таким образом все остатки были прибраны, оставались только выкупные и центр (девятьсот шестьдесят пять десятин). Витя уехал в Минск совершенно успокоенный. Накануне его отъезда мы распорядились уложить в большую корзину лучших груш и яблок, еще в сентябре снятых с деревьев, а также меду в банках, и отослали все в Академию деткам. «Кстати, вспрыснуть выборы Лели немцами», – писала я Наташе по поводу того, что осенью, двенадцатого октября нового стиля, его выбрали почетным членом Берлинского университета, доктором философского факультета, одновременно с Великим Князем Николаем Михайловичем. Из Берлина ему был прислан очень торжественный диплом на латинском языке. Еще и летом, второго июля, Хельсингфоргский университет выбрал его своим почетным членом. Доставляло ли все это Леле удовольствие, не ведаю. Он даже не писал об этом и позже не вспоминал, хотя, вероятно, да – иначе к чему же и награждать людей такими дипломами? Но в чем я не сомневаюсь, это то, что 211 Часть II. Щавры уже с осени, были в производстве Крестьянского банка, и весной ожидалась выдача семнадцати тысяч на руки. Но о нас всех надо было думу думать и работать. Теперь почитывать книжки, бренчать на рояле являлось для меня недопустимым. Даже генеалогия и археология моя были заперты на ключ. «Прежде исполни свой долг, а потом пиши родословную Слуцких князей», – строго увещевала я себя. Но что же было делать сейчас в Щаврах? Дел было много! Витя раньше нас выехал в Минск готовить квартиру, а мое дело было готовиться к возможной разлуке с Щаврами. Пересмотрев все описи щавровского инвентаря, я наметила, что в случае продажи усадьбы отослать в Г убаревку: экипажи, упряжь, орудья пр. из инвентаря. Особенно радовало Тетю отсылка в Г убаревку больших дрог-линейки, чтобы возить деточек в Вязовку к обедне (старые дроги сгорели в 1906 году в пожаре каретника). Затем отделила кое-что получше из мебели для Минска, ореховую спальню, шкапчик красного дерева и прочее, также из посуды. Уложила и привезенные из Минска вещи, и деревенские запасы (губаревская коробочка все еще сидела во мне), и второго ноября двинула 14 подвод на станцию Крупки. С нами поехал Миша, умолявший взять его с собой, и Антося Хаецкая. Это была одна из местных покупщиц в Г уте. Она купила дочке своей хату и землю и пришла к нам просить взять ее в кухарки, чтобы заработать ее верхи 200 рублей. Она оказалась отличной кухаркой и хозяйкой. Мария осталась в Щаврах в семье Горошко на случай приездов, а моя Аннушка вышла замуж в Щавры. Третьего ноября и мы с Тетей переехали в Минск, на Серпуховскую, и занялись устройством квартиры. ГЛАВА 20 НОЯБРЬ 1910. МОСКОВСКИЙ ЗЕМЕЛЬНЫЙ БАНК Квартира на Серпуховской в пять комнат с ванной и людской была прекрасная, а так как мы решили дополнить недостающее в обстановке, прикупив из денег, присланных Егором в счет не полученных мною трех тысяч трехсот рублей липяговских, Витя был в полном блаженстве. Мы с ним купили кожаную столовую с красивым стильным буфетом, кабинет Вити, служивший нам приемной. Развешенная галерея предков украсила все стены. Тетина спальня была точно бонбоньерка, а к Оленьке было поставлено «ея собственное пьянино». Она была этим очень довольна и укра219 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией сила наш буфет дюжиной десертных тарелок, которые она летом рисовала под наблюдением Лидерт и возила в Петербург обжигать. Тетя писала Леле, что счастлива, видя, как мы с Витей довольны, устроив себе, наконец, это гнездышко. Теперь, если нам лично и не хватит нескольких тысяч в Щаврах, все же у нас было большое утешение устроиться, наконец, в своей квартире. Исподволь за эти почти пять лет мы все-таки собирали себе дом: картины, портреты, фотографии, небольшую библиотеку, ковры, домашний инвентарь, постельное и столовое белье. А теперь, когда мы все это могли вынуть из сундуков, за эти минуты отдыха и счастья можно было и забыть прошлое, но забыть ненадолго, по- скольку впереди еще ожидала борьба: на площадке не приходилось застаиваться, крутая лестница еще была впереди. Мы были счастливы не только за себя, но и за своих. Мы могли теперь, благодаря заботливой Антосе, угощать Тетушку и Оленьку по вкусу, по их выбору, и Оленька находила даже удовольствие вести самой наше маленькое хозяйство, что не мешало ей усердно заниматься и музыкой, и рисованием по фарфору. Прелести «Г арни» были ею забыты, а минские друзья все также заходили к нам на огонек или пообедать, и одна только Надежда Николаевна Урванцева не могла еще нам простить измену «Гарни». Мы в особенности были довольны, что не пустили Тетю в Петербург, потому что ее сердце становилось все слабее, утверждал Урванцев, а между тем в Петербурге ее ожидало большое горе, легче перенесенное издали. Четырнадцатого ноября скончался наконец маленький страдалец Сашенька. Тетя не была бы поддержкой в горе родителей. Она не могла его равнодушно видеть без слез и продолжала считать его жертвой докторов, погубивших его. Леле с Наташей это всегда рвало душу. Зато Ольга Владимировна была на высоте принятого долга, выше всякой похвалы, также и преданная до конца Елена Мартыновна. Отрока (ему было уже двенадцать лет) похоронили в Лавре. Но как ни хотелось подольше постоять на площадке, а время шло. Землемер Шаковский привез теперь общий план всего имения с верной экспликацией и по шесть экземпляров на каждое урочище для банка. Если бы Витя поехал сам, я бы еще могла надеяться на успех, поскольку ему удивительно везло во всех его ходатайствах, у него была недостающая мне смелость, решимость и способность убеждать, а я со своим скромным видом... Но я вспоминала свои намерения не отдыхать, бороться, утроить энергию. И так как Вите нельзя было отлучиться (ему теперь была поручена ревизия продовольственного отдела в городской управе и 220 Часть II. Щавры Горошко выехал меня встретить в Крупки и проехал со мной до Борисова, чтобы в дороге удостовериться, не ошибся ли он, читая мою телеграмму? Он тоже просто не верил глазам. «Все сделки разрешены?! На всё переведены ссуды и ни одной копейки погашения, кроме трехсот рублей за корчму? Даже на всю чересполосицу, даже на Г уту?» – допрашивал он. В особенности он не мог поверить размеру ссуд: «Как, восемьдесят рублей на Истопки?» Его только что уверял местный оценщик, что подобной ссуды банк никогда не дает. Но в руках у меня были подлинные разрешения на каждый участок. Горошко только оставалось торопиться с представлением семейных списков, вещь хлопотливая, потому что наши покупатели были сброд из трех губерний. Можно себе представить, с какой радостью встречал меня Витя на Брестском вокзале! Как довольны были Т етя с Оленькой! Т еперь мы уже могли вздохнуть с облегчением. Т олько надо было торопиться с купчими, потому что срок их утверждения был тридцать первого декабря. Витя, получив мою телеграмму из Москвы, уже успел решить, где писать купчие. Вызывать покупателей в Минск было неудобно для них (их было до семидесяти человек), вызывать в Щавры могилевского нотариуса – сердце не лежало ко всему, связанному с Могилевым! Минский же нотариус имел право писать купчие только на станции Крупки, не въезжая в Щавры Могилевской губернии. Поэтому Витя подговорил минского нотариуса Ильяшевича выехать в Крупки, где собрались бы и наши покупатели. Нотариус назначил свой приезд на двенадцатое декабря. ГЛАВА 21 ДЕКАБРЬ 1910. «ДЕД ПРОСТИЛ» * (ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ) Теперь мы могли радостно ожидать приезда Лели к нам на Рождество. Сонечка выздоровела, и сам он с радостью думал о предстоящем свидании. Его последние письма дышали столь редким у него спокойствием. Ему был приятен приезд Корша. Другого московского профессора В. Ф. Миллера тоже выбрали академиком, и это очень радовало его. «Я понимаю твое довольство», – писала ему Тетя и просила передать Федору Евгеньевичу [Коршу] оттиск ее брошюрки «Духовная помощь сельскому населению». * «Дед простил» (1884), поэма Арсения Аркадьевича Голенищева- Кутузова (1848 – 1913). — Примеч. сост. 227 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией «Меня раздражает, – заканчивала она письмо, по обыкновению озабоченная общественными интересами, – намеренная помеха в Государственной Думе решить этот важнейший вопрос всеобщего образования. Неужели и Федор Евгеньевич не согласится со мной? Сидеть на препирательствах о том, какая школа по вкусу, а народ во всех школах безграмотный и как масса навоза, который можно во всякое время поджечь». К рождеству Леля даже предполагал привезти с собой Олечку к бабушке, но его остановили слухи, что в Минске эпидемия скарлатины. Действительно, скарлатина была довольно сильная, и одной из ее жертв стала красивая и милая жена Попова, борисовского предводителя! Обожавший ее супруг был в отчаянии и уехал в Петербург добиваться перевода. Тогда Эрдели заехал к нам и, не застав Витю дома, спросил, устраивает ли это меня? Еще бы не устраивало! Лучшего положения и не могло быть для нас из-за близости к Щаврам! «Мещеринов Бога молит о переводе Виктора Адамовича в Борисов», – добавил Эрдели и заговорил о передаче нашей квартиры князю Грузинскому, которого он ожидал из Парижа. «С возмещением всех расходов по проведению электричества и пр. », – добавил он. Радоваться было как-то страшно из-за горя бедного Попова, но отношение Мещеринова нас тронуло. Как-то еще в первых числах декабря мы с Витей были у него с визитом в Старом Борисове. Впечатление великокняжеской усадьбы, всего строя, дома и семьи Мещериновых, рассказы об охотах, хозяйстве, красавица дочь, изредка приезжавшая в Минск на балы, умная и приятная мадам Мещеринова и сам Дмитрий Петрович, всеми уважаемый и любимый, словом, одно очарование! Витя еще с осени просил его устроить Горошко в старой борисовской экономии, если мы продадим Щавры. Мещеринов обещал ему место в самом городе Старом Борисове, на лесной пристани по приему леса из экономии. Жалование то же, шестьдесят рублей, и место за ним будет с первого января. Десятого декабря утром, за два дня до написания купчих, чтобы не было непредвиденных задержек, нотариус Ильяшевич командировал в Щавры своего помощника Юлиана Осиповича Кулицкого, оказавшегося братом того мозырского комиссионера Кулицкого, который рассчитывал, что мы никогда без него не купим имения. Я тоже собралась с ним в Щавры. Витя же должен был, получив нашу телеграмму о том, что все готово, сам выехать с нотариусом на станцию Крупки. Я все еще была под впечатлением Москвы, но меня омрачало то, что подходил срок последнего векселя куртажника Кагана. Заплатить было чем эти последние 228 Часть III. САРНЫ ГЛАВА 22 ЯНВАРЬ 1911. САРНЫ. ЗАПРОДАЖНАЯ Леля уехал от нас * двадцать девятого декабря в Петербург и по дороге заехал в Вильну, чтобы поработать в Публичной библиотеке, с расчетом к Новому Году попасть домой. «Все еще не втянулся я в здешнюю жизнь, – писал он второго января. – Не удалось позаниматься. Пишу без конца письма. Пришлось также рассылать поздравительные карточки ответные. И пока все еще не справился с корреспонденцией. Дети у нас разъезжают в разные места по-праздничному. Вчера были у O. В. ** , сегодня у А. Н. Градовской с Шунечкой. Они очень веселы, а Шунечка устает. Сейчас идем к Фортунатовым; он именинник или, впрочем, новорожденный. Вильна произвела на меня прекрасное впечатление, жалею, что не пробыл там два-три дня. И как живописно она расположена. Но и там (как в Минске) жалуются на отсутствие серьезных интересов в русском обществе. Пиши, пожалуйста, хоть открытками. Еще раз благодарю за прием». *** На другой день его отъезда, под вечер, совершенно неожиданно явился к нам Ан. Ос. Кулицкий, тот мозырский комиссионер, который так усердно уговаривал нас купить Бенин и Скрыгалово. После краткого предисловия по поводу того, что мы когда-то огорчили его своим недоверием и отказом работать с ними, за что были наказаны, получив вместо него Берновича с Щаврами, Кулицкий заявил, что услышал от брата, что мы в Минске, счел своим долгом зайти откланяться нам и уговорить нас купить Сарны. Мы рассмеялись, приняв это за шутку, но Кулицкий серьезно принялся нас уговаривать. «У нас денег нет», – возражали мы ему, но это нисколько не убеждало его. «Сарны можно купить с * Из Минска. ** Ольга Владимировна Градовская, бабушка. *** Письмо А. А. от 2.1.1911. 235 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией самыми малыми деньгами!» – уверял он, и не одну усадьбу, как я просила его брата, но и чудесные луга по реке Случу. Их продавать нельзя, т. к. в имении прекрасно поставленное молочное хозяйство. Далее выяснилось, что Сарны куплены не им, а польским помещиком Шолковским и пока еще только по запродажной от помощника статского секретаря Н. О. Дерюжинского. Купчую предстоит писать еще в конце сентября. Он же, Кулицкий, толь- ко управляющий Шолковского и парцелятор в Сарнах. Шолковский, как поляк, не имеет права оставлять себе усадьбу, поэтому ему необходимо ее запродать заранее, потому что, если она к сроку купчей останется у него на руках, владелец Сарн может его выселить, и тогда его задаток пропадет. Таким образом, по словам Кулицкого, положение Шолковского было критическое, несмотря на то, что, «обладая большими средствами», у него все деньги для купчей уже были готовы. Да, удивительны законы землевладения в западном крае. Пока-то постигнешь все эти ограничения и преимущества. С Н. Ф. Дерюжинским мы были немного знакомы (по Петербургу). Это уж совсем обрадовало Кулицкого. Он еще горячее и убедительнее стал нас уговаривать и просил разрешения представить нам столь несчастного помещика, жертву законов землевладения в западном крае. Мы не отказывались, и через час Кулицкий вернулся к нам в сопровождении высокого блондина с черной повязкой на глазу, простреленном на охоте. На вид очень хорошо воспитанный, вполне джентльмен, Антон Антонович Шолковский представился нам присяжным поверенным города Бобруйска. Он подтвердил нам рассказ Кулицкого о том, что ему грозит разорение в случае несовершения купчей, что денег у него за глаза, а вот прав нет! Поэтому он должен еще по запродажной заблаговременно продать усадьбу с той частью земли, которая может остаться у него на руках к сентябрю. От нас требовалось очень мало: только согласие выручить его. Но мы упорно отказывались, ссылаясь на то, что наши деньги еще в закладных, налицо же у нас на текущем счету всего две тысячи. Узнав, что все затруднение лишь в деньгах, которые все же у нас в деле, оба в два голоса стали нас уверять, то облегчат нам уплату покупаемого участка путем векселей. Что до меня касается, то я вообще всегда боялась «векселей», Витя же находил, что вообще все так неясно и непонятно, что мы твердо уперлись, и они ушли от нас, ничего не добившись. Но Кулицкий вернулся на другое утро. Не застав Витю дома, он обратился к Тете и стал ей красноречиво описывать то счастье, которое «плывет к нам», от которого мы отказываемся: усадьба 236 Часть III. Сарны ГЛАВА 23 ЯНВАРЬ 1911 года (ПРОДОЛЖЕНИЕ). «ЛЕСУ НЕТ» Девятого января мы с Витей были на балу Красного Креста. Какие-то соображения, которых я не помню, заставили нас тогда не пренебрегать этим балом, устроенным Верой Петровной, хотя в последнее время мы часто ограничивались одним внесением своей лепты на все эти благотворительные балы и вечера; до них ли нам было с тех пор, как мы попали в щавровскую переделку. Мы немного опоздали на бал, потому что Витя отправлял с вечерним поездом Горошко в Могилев для утверждения щавровских купчих к сроку пятнадцатого января. Конечно, по обыкновению, Витя кипятился, потом колебался: ехать ли на бал, то ли дело дома посидеть, но я не люблю таких перемен настроений и намерений, и мы поехали. Когда мы вошли в красивый белый зал, бал был уже в полном разгаре. Я всегда любила балы, как красоту, но очень мало ими пользовалась даже смолоду. Витя же принципиально не любил ни танцев, ни балов, более получаса на обязательных балах не выдерживал и никогда ни с кем не танцевал, а так как он был красив, высок и строен, то никто этому не хотел верить. Входя в зал, залитый электрическим светом, под чарующие звуки струнного оркестра, я заметила, что на высокой эстраде в конце зала шушукаются, кивая на нас головой. Т ам восседал весь президиум с мадам Эрдели во главе. С высоты эстрады им было очень удобно смотреть на весь зал. Как чуждая «этого высшего круга», я села за колоннами с несколькими знакомыми дамами. Витя же ушел курить. Прошло не более получаса. Я любовалась и танцующими парами, и туалетами, наслаждаясь ритмом вальсов, вела живые беседы с целым цветником дам за колоннами. Танцeвать самой не предполагалось, с этим Витя никогда бы не помирился. Но недолго пришлось мне наслаждаться «средь шумного бала». Торопливо, мелкими шажками, бежал ко мне Витя, умоляя ехать домой. За ним, спустившись с эстрады, плавно неслась местная красавица, военная дама Сиверс. И в то же время, когда Витя, с одной стороны, упрашивал меня ехать домой, Сиверс, с другой стороны, упрашивала меня заставить Витю с ней танцевать. «Увы! – отвечала я серьезно. – Не могу заставить! Он танцует только со мной». Сиверс была 243 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией взбешена: она проиграла пари кружку Эрдели, что сумеет заставить Витю с ней пройти в мазурке. Она пробовала сама убеждать Витю, но он даже не хотел слушать, и чем-то очень расстроенный, схватив меня под руку, темпом урагана вылетел из зала, увлекая меня за собой под звуки хиаватты (танец, который мне так хотелось посмотреть). И к великой моей досаде, мы в санках умчались домой. – Что случилось? – допрашивала я Витю. – Попались, опять попались. В Сарнах лесу нет! – Что за чушь? И из-за такого вздора уехать с бала, – ворчала я, очень огорченная. Мы же видели новый лесной план? Что же это, разве шутки? Успокойся! Вернемся к мазурке. Но Витя слышать не хотел. – Нет леса в Сарнах! – волновался он, влетая к Тетушке, совсем не ожидавшей нас так рано, не было еще часа ночи. Оказалось, что Витя на балу разговорился с одним речицким помещиком о Сарнах, и тот покачал головой: «Т ам лесу нет! Весь лес вырублен». Ночь прошла очень тревожно. Витя ворочался и стонал. Утром по телефону спешно был вызван Кулицкий, уже собиравшийся выехать к месту служения в Сарны. «Что? Лесу нет? Вырублен?» – воскликнул он в ответ и помолчал. «Ну, согласен, вырублен, но если там остались одни розги, поймите, одни розги, и то это богатство. Поймите же, наконец, какой это пункт: вокзал в самом имении, на перекрестке железнодорожных линий Киев-Ковель, Петербург-Одесса, Петербург-Киев! В таком пункте и розги стоят больших денег». Кулицкий громко расхохотался: «Что эти господа понимают? Лес вырублен! Ха-ха-ха! Не сбрит же он сплошь! О, сколько его еще там! Вот еду туда охотиться. Сколько там дичи, серн, кабанов. Это на 6 тысячах десятин лес вырублен!» Г ипнотизер успокоил нас, усыпил, и так основательно усыпил, что мы перестали слышать несмолкавшую кругом воркотню. Урванцева, вернувшись из-за границы, не без ехидства (ее всегда забавляло бесить Витю, вскипавшего, как кипяток) умела наводить беседы на Кулицкого, глотающего своих клиентов живьем, и на Сарны с пеньками вместо леса и с пучками столь драгоценных розог. Но к чему было ее слушать, уверяла же она меня, что Сиверс выиграла пари, потому что Витя все-таки танцевал с ней мазурку! Конечно, явился вопрос, почему мы, объездив столько имений впустую, теперь сами не пытались съездить в Сарны проверить эти слухи. Но вот в том-то и был гипноз. По словам Кулицкого, 244 Часть III. Сарны Я попросила старшину к себе чай пить. В разговоре оказалось, что он вовсе не старшина, как сдуру понял Горошко, а очень богатый польский помещик, коннозаводчик, живет в Москве, сын у него в лицее. И уже три года тому назад, хорошо осведомленный о недохвате щавровской земли, как оценщик Московского банка, он говорил об этом Полякову. Значит, значит, как были бы напрасны попытки подсидеть, наказать банк! Т ам лучше нас и давно знали, что план их фальшивый, и мы поступили правильно именно так. Вечером Витя встретил меня в санях «Г арни» и радостный, веселый еще в дороге сообщил мне все минские новости, а также треволнения из-за лесных купцов, явившихся покупать сарновский лес. ГЛАВА 24 БАР-ГРАД Пора нам было с Оленькой собираться в Бapи. Тетушка на время нашего отсутствия уезжала в Петербург, проведать внучек, а Витя был намерен проводить Тетю и в Петербурге познакомиться с Дерюжинским, чтобы переговорить с ним о продаже леса. Дело в том, что лесные купцы приехали торговать у нас участок в семьсот пятьдесят десятин неважного леса в Сарнах и давали семьдесят пять тысяч. Но когда Витя вник в условия этой покупки, которая могла бы нас так выручить, он остановился. Бушевал Кулицкий, притащивший этих покупателей из Полесья, бушевала и настаивала Оленька, но Витя вызвал телеграммой Шолковского, и оба решили, что так торопиться нельзя: евреи требовали пять тысяч неустойки на случай, если бы лесохранительный комитет не разрешил этой сделки и требовали подписи Дерюжинского, без согласия которого нельзя было ничего обещать. Об этом и нужно было поговорить с Дерюжинским предварительно, его ожидали из-за границы не раньше первого февраля, а купцы не хотели ждать дольше первого февраля. Как ни жаль было, ведь тогда бы мы уже весной могли переехать в Сарны, но пришлось отказаться от этой сделки. Хорошо было только то, что мы теперь убедились, что в Сарнах растут не одни розги, и это очень успокоило Витю, а тем временем явился вызванный Сарнами новый проект. В мое отсутствие обедал у Вити борисовский предводитель Попов и сказал теперь Вите категорически, что меняться с ним 249 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией должностью он ни в каком случае не будет, потому что ожидает со дня на день назначения в город Н. Тогда борисовская вакансия за Витей, но для этого нужен еще «последний толчок». Т ак как Попов давно ожидал этот «последний толчок», Витя задумал предложить обмен службы Вишневскому, председателю мировых посредников в Луцке, недавно назначенному туда на земских начальников Минской губернии. Витя ожидал только мое согласие. Луцк в ста верстах от Сарн. О, конечно, я согласилась с величайшей радостью. В объяснение этой радости должна пояснить, что наше положение в Минске становилось все нестерпимее. Не одно капризное желание вырваться на нашу «волю волынскую» руководило мной, но та атмосфера, которая сгущалась над нами в Минске. История с ревизией городской управы, уже столько испортившая Вите крови, далеко не была закончена. Начатая год назад административная ревизия вице-губернатора Межакова с целым штатом ревизоров длилась шесть месяцев, и Витя, ревизовавший продовольственную комиссию, обнаружил полное отсутствие оправдательных документов и недочет до двадцати четырех тысяч. Г лаварь (богач, банкир Мойша Поляк) с прочими городскими деятелями были изобличены в неправильных действиях. Витя представил свой доклад еще в апреле прошлого года. Много было шипенья по этому поводу, и Межаков принимал все меры, чтобы затушить все эти разоблачения. Но общественное мнение с этим не мирилось, и время от времени в местных газетах проскальзывали намеки по поводу слишком благополучного исхода неблагополучного дела. В декабре же в местной газете появилось очень решительное требование к губернатору успокоить общественное мнение, опубликовать результат ревизии, отчет Межакова, доклады ревизоров и, в особенности, доклад Масaльского-Сурина, который почему-то особенно отмалчивался. Даже в списке ревизоров Витя совершенно не был упомянут, хотя в течение нескольких месяцев вел ревизии продовольственной части городского самоуправления, уже не говоря о том, что он один не получил наградных денег, как получили все ревизоры. Где его доклад, почему такая тайна? Все это было чрезвычайно неприятно, потому что какой-то тайный доброжелатель привлекал внимание на Витю и этим еще более возбуждал против него. Еще через месяц, двенадцатого января 1911, Вите был прислан отпечатанный в губернской типографии отзыв продовольственной комиссии о докладе Вити «для его сведения», сплошная брань: его обвинения назывались искусственно созданными, 250 Часть III. Сарны ГЛАВА 25 ВИЗИТ К ЯНИХЕН На этом серьезном фоне тревог и волнений письма Вити от того же третьего февраля носили совсем другой характер, чисто личный, хотя и у него были свои волнения: Кулицкий с лесными купцами, Шолковский с лесными купцами, столкновения между ними. Позже в письме, полученном в Риме, Витя писал, что и тот, и другой уезжают в Бобруйск с целой свитой недовольных маклеров, которые чуть ли не передрались по дороге. Но вопрос о лесе не выясняется, и отъезд Вити к Дерюжинскому отложен до десятого февраля. Между тем Эрдели уже делает представление в Петербург об обмене Вити с Вишневским. Аттестация Вити самая лестная, и Витя вместо Петербурга едет в Киев к Трепову. К сожалению, прочие письма, помнится, «большой» почты в Риме, не сохранились или еще не разысканы. Помнится только, что письма Т етушки и Лели касались исключительно переживаемых волнений общественного характера, а Витя все возвращался к Сарнам и очень настаивал, чтобы мы заехали к Янихен, и с этой целью непременно выезжали из Вены в двенадцать часов дня, чтобы приехать на станцию Сарны в семь часов вечера, а не в три часа ночи. Для этого он прислал нам еще в Вену самое подробное расписание поездов: Вена-Радзивиллы, Здолбуново-Capны. Сам же он вместо Петербурга съездил к Трепову в Киев и съехался бы с нами в Сарнах, если бы Щепотьев с дочкой не задержал нас в Вене лишний против расписания день. Приехав в Сарны без нас, Витя сделал визит Янихен, но ограничился одними пустыми разговорами и вернулся в Минск. Мы с Оленькой прибыли в Сарны согласно расписанию Вити, в семь часов вечера. Предупрежденная телеграммой, Янихен выслала нас встретить своего управляющего Фридриха Соукуна. Быстро докатились мы до усадьбы на санках на паре рослых вороных коней (всего две версты) к низкому деревянному выштукатуренному дому среди большого двора. Нас встретила очень радушно хозяйка Вера Кузьминишна, о которой мы наслышались в Минске самых невероятных анекдотов. Поэтому мы ожидали видеть зверь-бабу из породы Иоанна Грозного. Вместо этого мы увидели миловидную старушку с большими, круглыми, навыкате светлыми главами и модно взбитыми пышными седыми волосами. Она была очень любезная, умная, образованна, говорила только по-французски, и особенно стала мила, когда в разговоре оказалось, что сестра ее Алабушева была приятельницей тети Натали 255 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией (Трироговой, тогда уже покойной) в Екатерининском институте. Но о продаже имения – ни звука! Я бы вероятно, и не заговорила с ней об этом, как и Витя, видя умышленное нежелание поднимать этот неприятный для нее вопрос. Но Оленька, уже после ужина, решительно спросила ее, желает ли она продавать Сарны, или, может быть нет, жалеет: «Тогда лучше разойтись заранее. Мы и приехали к Вам, чтобы от Вас лично слышать, без третьих лиц, как Вы относитесь к этому вопросу». Янихен ответила очень любезно, что продажа Сарн – непременное желание ее зятя и дочери, болевшей все лето очень серьезно из-за переутомления но хозяйству, сама же она в таком возрасте, что ей становится трудно хозяйничать. Она говорила покойно, искренне, убедительно, и мы решили, что все рассказы о ней – одни сплетни. Она выразила удовольствие, что и Витя, и мы познакомились с ней лично, и что дело с нами она будет вести непосредственно, т. к. Кулицкого она решительно уже высадила из имения, находя его присутствие в Сарнах до купчей совершенно излишним (!) и даже вредным. Тем не менее, оставаться на другой день у нее мы сочли неудобным. Была бы одна слава, что мы ездили смотреть имение зимой и под снегом не разглядели песков и болот. Что Сарны существуют, мы не сомневались, но, если бы теперь мы бы и почуяли опасность, что было делать? Не терять же задатка в двадцать две тысячи. А кроме того, как ни была любезна Янихен, раз все-таки являлось предположение, что она, исполняя волю зятя, лично, может быть, и жалеет (еще бы двадцать лет хозяйничать полновластной хозяйкой!), право, было неудобно расспрашивать, рассматривать и расценивать. Удаление Кулицкого, конечно, обещало хорошего мало. Мы намеренно даже не взглянули на постройки двора и расположение комнат в доме. Последний был низок и темен, но поместителен. Оленька порывалась было заглянуть дальше столовой, где мы просидели весь вечер, но из глубины апартаментов доносилось храпение и рычание полдюжины запертых в соседней комнате австралийских овчарок, помилуй Бог, еще вырвутся и искусают нас. Конечно, Вера Кузьминишна вряд ли могла понять наше легкомыслие и, провожая нас утром довольно рано к поезду на Минск, стоя на крыльце, приказывала нас провезти в санях по каштановой аллее к реке. Все было в снегу. Случь закована во льду, за рекой чернели леса, имения. Смотреть было не на что. За нами ехал, провожая, Соукун, такой же мастодонт, как и его брат. Он пробовал нам объяснять, что ошибка Николая Федоровича 256 9 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией каких охот, хотя в Минске уже многие грозили к нам приезжать в Сарны охотиться. ГЛАВА 26 MAРТ-АПРЕЛЬ 1911. ПЕРЕВОД В ЛУЦК Хотя Эрдели и говорил, что Виктору Адамовичу не везет с переводом, быть может, и теперь сорвется, но в этот раз не сорвалось и нам сообщили из Петербурга, что перевод состоится в конце марта. Теперь нам предстояло пересдать квартиру, продать или перевезти в Луцк всю обстановку, самим переезжать и приспосoбляться к новой жизни в незнакомом, далеком уездном городке. Сам ли человек меняет и ломает свою жизнь, или ведет его помимо воли судьба, провидение? Минутами я чувствовала приступы слез от страха: так ли мы поступаем. Уж больно все это было смело, и, быть может, недаром наши друзья обвиняли нас в безрассудстве. По-видимому, гораздо осведомленнее нас, они по пальцам высчитывали, что нам придется выплачивать по сорок тысяч одних процентов в год, а через два года не только мы с Витей, но и наши родные, доверившие нам свои деньги, пойдут по миру. Эти соображения, передаваемые нам неугомонной Урванцевой, рвали мне душу, т. к. бросаясь очертя голову в эту новую Сарно-Луцкую эпопею, я не могла не сознавать своей роли Евы по отношению к невинному Адаму. Я искала «причины» и оправдание себе все в той же минской атмосфере, о которой я писала Леле, который не сразу одобрил эту затею, и мне особенно как-то было совестно именно его. Но, – убеждала я Лелю, – «осиное гнездо» все так же жужжит. Ты бы посмотрел, как они теперь ополчились на красавицу Новосильцеву, жену корпусного командира, на то, что она взяла бразды правления второго общества. Она работает энергично, открыла булочную Филиппова, чтобы поддержать средства приюта Шидловской; она открыла с той же целью чайную, которая в морозы явилась спасением для замерзающих извозчиков. И что же? Стали штрафовать за это извозчиков. Затем, подбирала я «причины», у Долгово-Cабурова велось бесконечное дело о собаке его повара; дело это проходило все судебные инстанции и дошло до Вити. Но и Витя разобрал «собачье дело» не в пользу Сабурова. Тогда оно было направлено в Сенат. И Сенат кассировал его. Чета Сабуровых, взбешенная на весь судейский мир в Минске, демонстративно дулись и на нас. А я так не люблю дуться... 260 Часть III. Сарны Наконец, и дело Межакова все еще не утихало. Ядовитые корреспонденции с намеками на взяточничество и пассивность вице- губернатора перебирались в столичную прессу. Лелю даже очень взволновали какие-то статьи в «Речи» по поводу конфликта Вити с Эрдели. Но т. к. их-то в сущности совсем и не было, то и Эрдели, смеясь, справлялся у Вити, о каких конфликтах беспокоятся в Петербурге. Что же касается статьи в Минском Слове «о беззащитности русского чиновника» с явным намеком на прошлогоднее оскорбление Вити за ревизию, то на господ Павликовского и Обрампольского, деятелей городской управы, Эрдели наложил дисциплинарное взыскание за оскорбленье в официальной бумаге. Но в Петербурге и это не успокоило. Видно, тайные нити, связывавшие столицу с Минском, были «задеты» более серьезно, чем Витя, который совершенно спокойно относился к этим бурям, в которых он играл только роль буфера. В результате из Петербурга была назначена ревизия с Кондоиди во главе, а мы в самый разгар этих бурь переезжали в Луцк. Да и в разгар наших незаконченных дел. По словам Г орошко, центр опять должен был быть продан чуть ли не каждый день. Собирались и американцы из Игуменского уезда, и витебляне с Дерингом, и Мещеринов будто хлопотал о Лихареве в Ницце. Наконец, товарищество поляков из Радомской губернии давало уже все пятьдесят четыре тысячи, и, казалось, дело кончено. Даже приезжали в Минск писать запродажу, положили четыреста рублей в задаток и поехали в Польшу за семьями и деньгами: они продавали свою землю в Польше по триста пятьдесят рублей наличными, но мы привыкли, что все сделки на центр у нас расходились. Да было и страшно, и жалко уезжать, все-таки, вопреки «причинам», устроились мы в Минске хорошо. Т етя с Оленькой были очень довольны. Приедут ли они в Луцк? Мы утешали себя, что с весны добавится еще пара скорых поездов из Петербурга и до Сарн будет всего двадцать часов пути. Мы оставляли в Минске все-таки немало друзей. O, так ли мы поступили? Леля, очень осторожный, уклонялся от прямого совета, но не скрывал, что жалеет Минскую губернию, которую ему так мало пришлось видеть. Это и во мне поднимало жгучее сожаление покинуть свое милое археологическое общество. Впрочем, утешала я его и себя, Полесье в южной части Минской губернии соприкасается с Волынской, тот же бассейн Припяти, и волынские древности еще интереснее минских. Снитко обещал приехать к нам, открыть в Луцке филиальное отделение, читать нам лекции. Мы, не переставая, переписывались с Лелей по вопросам археологического общества, и я торопилась ему сообщать все, что являлось 2 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией возвращения своего задатка. Таким образом, ожидаемые от него в конце апреля 8 тысяч нам улыбнулись, и к сроку десятого мая у нас, по крайней мере, не было даже и трех с половиной тысяч. Купчая с радомцами тоже разошлась. Они вернулись, но только растеряв половину товарищества, поэтому осилить центра не могли, они просили их присоединить к другим покупателям и разрешить им пожить в Щаврах, чтобы подыскать себе новых товарищей. Горошко прилетел мне сообщить, что товарищи для радомцев набираются и запродажная назначена на третье мая. При этом он умолял меня, немедля, с этой целью приехать в Щавры. ГЛАВА 27 МАЙ 1911. В ЛУЦКЕ Грустное впечатление производила щавровская усадьба, когда я в конце апреля наконец приехала из Минска. Точно она готовилась к смерти или, что то же, к варварскому разорению. Дни уже стояли теплые, чисто весенние, хотя деревья только что распускались, но луг перед домом уже весь зазеленел, а крокусы и тюльпаны пестрели в цветниках, разбросанных по лугу. Но было грустно, не было тех надежд, того настроения бодрости и радости, как в прошлом году, когда мы начинали лето в Щаврах. Витя был далеко в Луцке вместо Сенно или Борисова. «От добра добра не ищут, еще время вернуться в Борисов», – вспоминались советы минских друзей, но нет, было поздно. В Щаврах теперь в доме расположился Фомич со всей семьей. Мы рассудили, что нужно поставить старика в Щавры, а Горошко перевести в Сарны. Старик и покараулит усадьбу, и будет собирать оставшиеся долги, и примет оценщиков московского Земельного банка, когда они явятся смотреть центр или участок январских закладных, да и попытается продать заколдованный центр. Конечно, Фомич был в восхищении провести лето на такой дивной даче, жалования пятьдесят рублей, на всем готовом. К тому же, пока Горошко еще оставался в Щаврах, ему и делать было нечего. Чтобы оправдать свое пребывание в Щаврах, он весь день был занят пустяками: разыскивал какие-то веревочки, ремешки, перемеривал хлеб в полупустых сусеках, чего-то записывал и высчитывал (книги вел Горошко), в то же время все отдувался, как бы задыхавшись, и всем говорил, что не знает отдыха и не щадит сил, исполняя свой долг. 268 Часть III. Сарны Нет, в Щаврах было невесело. Кучер Павел был сильно болен. Ссорясь со сварливой женой, он еще зимой стал пить и пытался покончить с собой: лег головой на лед и заснул, получилось воспаление глаз, адские боли головы. Его возили лечиться в Минск, вылечили, да не совсем: он часто болел и нередко лежал почти без памяти. Моя Аннушка, пассия Мити, умерла в родах, за ней смертельно заболел ее муж, хотя обещали его поднять на ноги, и третье горе – Стась, бедный полесовщик Стась. Заболел легко, но т. к. до восьмидесяти трех лет он никогда не болел, то это была его первая и последняя болезнь, простуда, длившаяся три дня. Он умер при мне, кротко, смиренно, позвав меня, чтобы передать свою единственную сторублевку дальним его родным, сиротам. Простившись с улыбкой и благодарностью, он вздохнул и уснул навсегда. Всю ночь плотники стучали и строгали ему гроб почти под моим окном. Утром я поехала к отпеванию и на кладбище. Все радовались, что я точно нарочно приехала, чтобы с такой честью хоронить этого слугу трех поколений, которому Судомир так и не возвратил двести рублей. Третье мая был день, назначенный Горошко для сбора всех частей, для съезда всех желающих купить центр. Опять во дворе набралось народу видимо невидимо. Зелих, Лейба, Деринг и другие торговались с Фомичем и Горошко. Радомцы, поселившиеся уже в усадьбе, поджидали добавочную партию, кто бы их принял в товарищество, чтобы осилить центр, а пока тоскливо бродили вокруг сквера. Т ак шло дело: ни шатко, ни валко, с утра и до полудня. Как будто и налаживалось, начинали записываться, вынимали задаток в четыре тысячи, но потом пробегал какой-то глухой ропот, опять заговаривали о болотах, но им шли на уступки. Вдруг толпа заколебалась, и в почтовой бричке влетел во двор Кулицкий. Соскочив из нее, он подошел ко мне, сидевшей поотдаль, на балконе, и спросил, помним ли мы срок десятого мая. В ответ я показала ему на собравшуюся у конторы толпу. «Четыре тысячи задатка мало, – глухо произнес он, – а нельзя ли больше, на долю Шолковского? У него сейчас нет готовых денег». Я смутилась. В сущности, я даже не особенно тревожилась за взнос десятого мая. Ведь в случае заминки Шолковский обещал заплатить и за нас, до получения наших денег по закладным. Они оба так убеждали нас, что за деньгами дело не станет, что они у Шолковского уже готовы для совершения купчей. Теперь эта тревога, требование достать семь тысяч озадачили меня, да и вообще приезд Кулицкого, вид хищника, который, осторожно пока, уже 2 5 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией «Большое спасибо за телеграмму. Мое письмо, адресованное в Луцк, объяснило вам, чем вызвана была моя тревога. Салодилов хотел непременно успокоиться относительно седьмого июня. Теперь, я соображаю, дела ваши пойдут лучше. Но скоро ли удастся совершить купчую за Сарны? Подтверждаю еще, что в случае большой нужды могу достать 5 тысяч. Важно было бы поспешить с купчей. Шунечку я застал нездоровой. Сильнейшее переутомление и раздраженность. Сначала мы надумали поехать по Волге недели на две-три, чтобы ей оторваться от мелких житейских забот. Но явилась мысль, не лучше ли предпринять радикальное лечение зоба. Тетя слышала от В. Б. Полторацкого о специалисте по лечению зоба в Берне. Мысли наши теперь заняты этим вопросом. Быть может, придется мне с Наташей ехать в Берн. Дожди были у нас великолепные. Все ожило. Хлеба поправятся. Г убаревка благоухает. В парке и в саду отлично». ГЛАВА 28 ИЮНЬ 1911. «КОРВЕТТО» Т ак погорячившись с запродажей Щавров, мы не могли не сознавать нашей ошибки в том, что, быть может, другие покупатели собрали бы верхи для купчей раньше: Шидловский не мог внести двадцать тысяч раньше декабря! Но все же эти другие покупатели были под знаком вопроса, и центр продавался уже целый год. Еще до написания запродажной первого июня и немедля после того мы предлагали Корветто вернуть ему его четыре тысячи, щедро наградив за двухдневную выручку, ибо, повторяю, Северный банк выдавал нам эту сумму первого июня, между тем мы сомневались, так ли уж будет доволен этой покупкой Шидловский. Да и сам Корветто в глаза не видел Щавров и полагался исключительно на гипнотизера. Но Корветто слушать не хотел наших предостережений: он добыл детям Шидловского кусок хлеба, уверял он, радуясь как дитя, и всем рассказывал, что «сделал чудное дело» (мы узнавали стиль Кулицкого). «Поезжайте сначала посмотрите, – уговаривали мы его, уверенные, что поездка в Щавры отрезвит его, – получите обратно задаток и награду в придачу». Наконец, кажется, пятого июня, Корветто поехал в Щавры в сопровождении Фомича, который был оглушен этой сделкой. «Да лучше бы я уступил американцам за сорок восемь тысяч, – бурчал он, – если бы я только знал, что так уступят Корветто». Мы на276 Часть III. Сарны деялись, что дорóгой Фомич убедит Корветто отстать. К тому же погода был адская, совсем не подобающая июню месяцу: дождь хлестал их всю дорогу, но Корветто вернулся в диком восторге: все оказалось гораздо лучше, чем он ожидал. Наше желание вернуть Щавры и ворчание Фомича только пуще его подзадоривали, и он подарил Кулицкому двести рублей за то, что тот указал ему дорогу к нам. Всполошились в Г убаревке: «Какие у Шидловского деньги! – взволнованно откликнулась Тетушка на это известие. – Вздор! Для вас это несчастье. Продали в рассрочку, да на расплату. Время ли благодетельствовать, когда у самих петля на шее. Ведь продажа Щавров должна вам помочь купить Сарны. Все чужие крыши кроете». * Оленька же так рассердилась, что разорвала, не послав нам, свое письмо. Но, конечно, всего основательнее и длительнее бурчал Фомич. Он так рассчитывал на летний отдых в Щаврах с семьей на лоне природы «молочка попить, яичек и курочек накупить», и вдруг получить на голову Корветто. Ему предстояло не только терпеть его все лето, но мы еще ему поставили в обязанность следить за ним. Мы достаточно хорошо знали этого милого, но блудного брата Татá, и, разрешая ему вступить во владение Щавров до купчей, дали Фомичу и Горошкo строжайшую инструкцию не допускать его ни до сноса построек, ни до рубки леса, на который он тотчас же стал точить зубы. Мы разрешили ему пользоваться урожаем, но с условием внести проценты банку с первого июля. Вообще, как ни корил нас Фомич, а мы вполне обставили себя с Корветто благоразумно. Серьезно он не мог вредить, даже если бы и не состоялась купчая 8 декабря, в которой мы очень сомневались, а пять рублей уступки на десятине против цены, даваемой американцами, избавляло нас от бесконечных хлопот в расходе при продаже крестьянам частями. Как ни уверял нас Фомич, что то была «громадная ошибка», мы не жалели своей ошибки. Ведь Щавры все равно остались бы у нас на руках, а Кулицкий, видя, что его же руками мы до декабря не получим ожидаемых за них двадцать тысяч, погнался за другим проектом. Теперь он с Шолковским явился к нам с новым предложением: до купчей перепродать Сарны и даже с барышом на покрытие всех наших расходов. Я просто обомлела: отказаться от Сарн. Мне казалось, что я уже так полюбила Сарны. Витя был благоразумнее. * Письмо Тетушки от 3.6.1911. 2 3 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией тысяч и взял еще заказал у Берке на тридцать тысяч кирпичей, после чего рьяно принялся разламывать стены и своды подвала. С запродажной в руках бородач прибежал на место преступления и стал разгонять рабочих, ломавших ломом крепкие стены. Корветто утверждал, что подвал в сгоревшем заброшенном доме, заросший кустарником и бурьяном, не есть постройки, о которых говорится в запродажной, но Фомич был неумолим, и работа была приостановлена до выяснения этого вопроса лично у нас. В своем докладе Фомич очень, конечно, подчеркивал, сколько приходится затрачивать сил, здоровья в борьбе за наше добро, переносить неприятности и даже рисковать жизнью, отправившись разгонять рабочих. Он захватил с собой револьвер (незаряженный, конечно), а то, помилуй Бог, граф еще его и приколотит. После этого они оба прилетели к нам в Минск. Мы взяли сторону Фомича и подтвердили, что подвал все-таки постройка и ломать его нельзя. Корветто горячо жаловался на невыносимого старика, отравляющего ему пребывание в Щаврах, а старик жаловался на Корветто, сокращающего его жизнь. Мы пытались их успокоить обоих, их волнения казались нам бурей в стакане воды в сравнении с той грозной задачей, которую нам предстояло решить: Северный банк отказал нам в ссуде под щавровские закладные. Мы решили ехать домой к своим, искать там помощи. ГЛАВА 29 ИЮЛЬ-АВГУСТ. «ЕЩЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ТЫСЯЧ» Очень угнетенные, почти без надежды что-либо устроить, мы решили ехать домой и по дороге завернуть в Могилев. Проезжая с вокзала в город, в отвратительной Бристоль, мы заметили вывеску могилевского взаимного кредита и решили там побывать. Мы показали свои щавровокие закладные и просили их учесть то, в чем нам отказал минский Северный банк. Неожиданно председатель, старичок Банин, совершенно о нас ничего не зная, охотно на это согласился. Нужно было записаться членом этого взаимного кредита и тогда можно было получить двенадцать тысяч, выдав векселя за нашей подписью. Остановка была только в том, что никто нас не знал в Могилеве. Наконец мы догадались указать на нотариуса Казанского. Банин запросил его по телефону. Ответ был получен благоприятный. Быть может, если бы я тогда при погашении судомировской закладной не послушала Лели и не поступила вопреки своему характеру, ответ был бы менее благопри284 Часть III. Сарны ятен? Банин сказал нам, что вечером же будет созван экстренный совет, а на другое утро, в одиннадцать часов, нам уже вручали двенадцать тысяч. Все это было устроено так быстро и легко, что просто не верилось. Окрыленные, мы уже смелее решили ехать вГ убаревку. До восемнадцати тысяч нашей доли уже оставалось немного: мы решили опять просить Тетю выручить нас. От того шестипроцентного билета, который она получила из Крестьянского банка за Новополье, у нее оставалось еще восемь с половиной тысяч. Но меня ужасно терзало опять просить у Тети. Я знала, что отказа не будет, но вот именно эта готовность выручать нас, это неизменное великодушие и заставляло меня страдать невыразимо. Но Витя успокаивал меня, и как тогда, в первый раз, брал исключительно на себя переговоры о Тетей. Прекрасным утром конца июня мы приехали на станцию Курдюм. На козлах высланного нас встречать фаэтона за кучера сидел Молосай, наша щавровская канарейка. Он был в восхищении от всех и всего в Г убаревке. Были и им очень довольны. Дорогой он все расспрашивал нас о Щаврах, но также интересовался и Сарнами: – Чай на купчую все еще не хватает? Вот мы с братом сколотили себе пятьсот рублей, только скажите, брат сейчас вам вышлет. – Видишь, видишь, – шепнул мне Витя, – не успели мы коснуться родной земли, и нам уже идут навстречу, на помощь. Это хорошее предзнаменование, все устроится. И все устроилось, хотя мне казалось, что я чуть живой подъезжала к дому. Мы застали Лелю с Наташей на отъезде за границу. Они решили ехать серьезно посоветоваться с докторами насчет нервов и зоба Шунечки. Ольга Владимировна приехала принять бразды правления в оставляемом их доме. Леля, конечно, уезжал с большим сожалением, так как ничем так не дорожил, как этими месяцами летних каникул, когда он мог двинуть свои научные работы, но не даром говорят, что «путешествие целебно в случае переутомления от однообразной и заботливой жизни, какой была жизнь у Наташи», и такая поездка должна была ей быть полезной. Кроме Ольги Владимировны мы застали в Г убаревке всю семью Кандыба. Евгений Николаевич и Лиза приезжали в Пензу на могилу родителей. Они приехали из своего Черниговского имения, где они были участниками в синдикате сахарного завода. Евгений Николаевич и Лиза все так же были неразрывные голубки. Дочки их очень похорошели, выросли и радовались своему путешествию. От нас они собирались еще прокатиться по Волге. В 2 4 Часть III. Сарны Но так как добродетель иногда и бывает вознаграждена, то он с гордостью показывал всем письма Taтá из Киева: она горячо благодарила его за сочувствие, участие и помощь. ГЛАВА 30 СЕНТЯБРЬ 1911. КУПЧАЯ НА САРНЫ Тем временем Кулицкий, скучавший в бездействии, пришел обрадовать нас новостью, что кажется у Шолковского не будет десяти тысяч к девятому сентября! Ради общего спасения необходимо еще нам напрячь все наши усилия. Подумали мы, погоревали с Витей, поворчали, телеграфировали неисправимому компаньону, остались без ответа и выехали в Г убаревку: там еще был незаложенным наш Новопольский лес. Не успели мы приехать в Г убаревку, где со дня на день ожидали Лелю с Наташей из-за границы, как спасение шло нам уже навстречу. Кропотова, опять гостившая у нас, предложила на переверт, на короткий срок три тысячи, Лизавета Ивановна, получившая ссуду Крестьянского банка за свое имение, а также кузина предложили поместить в сарновское дело по пять тысяч. Все эти дружеские выручки незабвенны. Двадцать шестого августа вернулся Леля с Наташей. Их поездка, в общем, была удачной. Наташа вернулась свежей и веселой. Доктор Magnon не нашел ничего угрожающего, прописал обливания водой и фетин (фосфор), советовал не слишком утомляться домашней суетой. Хотя Шунечка и была обставлена целым штатом прислуги с Альмой (бонной из Ревеля) во главе, тем не менее она всегда была в нервном состоянии, в тревоге, страхе и angoisses * , вызываемых малейшими пустяками. «Советую Вам, – сказал ей доктор, – вернуться домой не хозяйкой дома, а старшей дочерью вашей матери». Вот с матери следовало брать пример: всегда спокойная, по крайней мере наружно, в полном самообладании, она умела держать в доме и порядок, и дисциплину. Никого этим не раздражая, она своим административным талантом приводила всех в восхищенье. Вернувшиеся родители нашли своих душечек здоровыми, веселыми, сами были веселы, и под впечатлением поездки много рассказывали о ней. Войдя в курс наших дел (у нас было даже на три тысячи более необходимых двадцати пяти), Леля нашел, что и этого еще мало ввиду всяких возможных при расчете осложнений, уплате пошлины, процентов и пp. Неожиданная выручка друзей отдали- * Тревоги (фр.). 295 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ла операцию залога Новопольского леса. Но Леля настаивал, что денег у нас мало, и ввиду сложности залога лесного участка, уже с долгом Дворянскому банку, предложил заложить под соло вексель взаимного кредита свою Г убаревку, нигде не заложенную. Это был опять верх великодушия со стороны Лели, потому что Г убаревка бездоходная тем и держалась, что нигде не была заложена. А ведь мы все еще шли по краю пропасти. Витя был тронут до глубины души. Конечно, нельзя было приступать к делу с деньгами в обрез. Витя немедля поехал в Саратов навести справки и с обычной ему энергией и счастьем в два дня устроил то, что обыкновенно растягивается на месяц. Леля не хотел верить такой быстроте и удаче. Взаимный кредит выдавал нам по соло-векселю под залог Г убаревки двенадцать тысяч. Я колебалась, даже не хотела брать на себя еще такое большое обязательство, но Леля вспоминал требование Наполеона «des bataillons, beaucoup de bataillons , – * победа создается скоплением силы». Теперь мы могли ехать совершенно спокойно в Петербург, теперь дело за нами уже не станет. Горячо благославляла нас Тетушка, провожая в первых числах сентября в Петербург, и вслед писала нам: «Все мысли и молитвы о вас. Завтра исполнится то, что назначено или же опять “сорвалось”? Говорю я девочкам, что- бы все молились о вас». Бедная Тетушка! Все это лето она провела в ожидательно-томительном состоянии, а тут еще ее оглушила весть о катастрофе киевских торжеств. Мы остановилась в Петербурге у Граве, так как Леля собирался с семьей за нами вслед в Петербург. На другой день нашего приезда прибыли и наши компаньоны, оба очень довольные, что мы еще раз вытащили их из беды. У Шолковского действительно не оказалось медного гроша для купчей! Но Дерюжинский запаздывал из-за границы, приехал одиннадцатого сентября, и мы лишь тринадцатого могли собраться у Гревса и приступить к проекту купчей. Кроме нас всех, действующих лиц, присутствовала и Янихен, вновь прибывшая из Сарн, их поверенный Соукун и поверенный Шолковского Добровольский. Теперь проект купчей был строго согласован с запродажной. Контракт Фон-Дейтша вовсе не упоминался. Но когда мы приступили к расчету, оказалось, что из живого инвентаря против описи, по которой мы купили Сарны, описи, подписанной Шолковским, Кулицким и Соукуном, не хватало пятидесяти голов, понятно, лучших (упряжные лоша- * Батальонов, много батальонов (фр.). 2 4 Часть III. Сарны до получения их, внимательно их прочли и, кажется, они вполне точно передают выработанные вами сообща условия. Пожалуйста, держи меня в курсе дел. Письма твои буду откладывать отдельно, и, может быть, они пригодятся тебе, в случае если понадобится какая-нибудь деловая справка. От Тети получил письмо, успокаивающее насчет ее тревоги и желания, чтобы ты приехала. К какому времени ты ее ожидаешь? Когда вы выедете в Сарны? Береги Виктора Адамовича». Последнее было вызвано тревогой за то нервное состояние, которое бедный Витя переживал из-за переговоров с Шолковским после купчей. ГЛАВА 31 ОКТЯБРЬ 1911. В САРНАХ День первого октября у нотариуса Гревса был назначен Дерюжинским для окончательного расчета с Янихен на месте, в Сарнах. Накануне, в семь часов вечера, мы с Витей прибыли в Сарны из Луцка. Нас встретил на станции Фомич, Кулицкий, Соукун. Подали рессорную бричку, потому что все (!) экипажи, стоявшие в приемной записи, были увезены Верой Кузьминичной. В бричку были впряжены две старые слепые лошади: все упряжные и порядочные лошади, «конский завод» Кулицкого, были тоже уведены в новую усадьбу той же Янихен, переселившейся в поселок, на свой плац. Было грязно и темно в этот вечер, канун Покрова. Моросил мелкий дождь. Кучер Аверко тихо вез нас по топким, плохо освещенным улицам поселка в то время, когда администрация уехала вперед. Проехав поселок, мы еще с версту ехали полем, когда показались окна усадьбы, и мы въехали в большой двор; у подъезда дома стоял накрытый белой скатертью стол с хлебом-солью и горевшими вокруг восковыми свечами; по обе стороны стола стояла администрация и человек двадцать служащих с пожеланиями нам счастья. Т акая встреча мало напоминала встречу в Щаврах того же Фомича в октябрьский ранний еще светлый вечер, два года тому назад. Почему-то мне так жаль стало всех этих незнакомых людей, ожидавших от нас добра и внимания, но пока не знавших, что мы за люди и что им от нас ожидать. Их судьба была в наших руках. И как страшна эта власть над людьми, как надо бояться ею злоупотреблять и отвечать на ожидания добра и ласки безразличием и равнодушием, я уже не говорю о худшем. 305 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией В передней дома нас приветствовала бледная, с взволнованным лицом Адель Сергеевна, жена Соукуна, держа за руку семилетнего сына с караваем хлеба на голове. И они боялись, и у них сердце билось, встречая нас, чуждых им совсем людей, от которых будет зависеть их судьба. И хотя дом был совсем пустой, еле освещенный свечами в старых подсвечниках, хотя в гостиной стоял один деревянный стол с тремя стульями, а в спальне приютилось лишь две кровати, купленные утром в поселке, мы были растроганы встречей и счастливы, что, наконец, приехали в Сарны, что, наконец, кончились наши девять месяцев длившейся муки сомнений и страха. Нам принесли на подносе чай и ужин. Соукун удалился, а Фомич с Кулицким тотчас же стали нам сообщать свои переживания. Наслушавшись всяких ужасов о Сарнах, Фомич был приятно всему удивлен. Поразили его в поселке двухэтажные дома, широкие улицы, бойкая торговля, лучше любого уездного города. Пора з ил его в имении очень хороший молочный скот, чудесные телки и пр. Фомич, видимо, был в восторге от всего, но прежде всего от самого себя и своей деятельности. Он перемерил весь хлеб, обмерил все стога сена, словом, весь урожай, перечисленный в договоре, и открыл, что не хватает и хлеба, и сена: теща и после купчей утащила ночью четыре стога сена и всю очищенную рожь на свой плац, куда были уведены ею лошади и скот из имения. Далее, проверяя арендные договоры, он нашел восемьдесят договоров на пастбище совершенно неизвестных, а также один контракт на плац в три десятины в самом центре города, сданный тещей на двадцать четыре года некоему Рейзенбергу по семь рублей за десятину. * Это открытие Фомича очень меняло дело. Теперь оказывалось, при математическом вычислении, что согласно договору Гревса приходилось не нам платить теще две с половиной тысячи, а ей приходилось нам доплачивать четыре тысячи за увезенный корм и утаенные мелкие аренды. За вычетом двух с половиной тысяч, насчитанных на нас при совершении купчей, ей приходилось нам теперь доплатить полторы тысячи. Счастье, что по настоянию Лели, мы тогда согласились на этот компромисс. Т акое открытие Фомича высоко подняло его во мнении Кулицкого, который сначала глазам не верил, а потом три раза ездил к теще и документально доказывал ей, согласно ее же нотариальному условию, эту разницу в четыре тысячи. Витя был в полном * Аренда в поселке была по 10 копеек за квадратную сажень. 3 9 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 32 НОЯБРЬ 1911. ДВА ПРОЕКТА В одиннадцать часов утра все собрались у нас завтракать. Дерюжинский заявил, что не приступит к утверждению купчей, пока не будут сведены все счеты и не останется никаких «хвостов». Два дня подряд приходил он к нам в сопровождении своих поверенных: Соукуна, Гецова и Плоскина. Самым тщательным образом проверялись все счета, в особенности протоколы и доказательства Фомича. В Петербурге стоимость урожая плюс проценты по закладной Дерюжинскому и проценты банку за полтора месяца (ему возвращаемые) составляли почтенную цифру в восемь тысяч девятьсот рублей сверх восьми тысяч пошлины старшему нотариусу. Теперь, когда мы вычли весь недохват урожая и забранной аренды по договорам, а также за вычетом процентов погашаемой закладной, эта цифра съехала на тысячу сто рублей! Поневоле Дерюжинский глазам не верил. Между тем Шолковский, правда не тогда, как обещал, а позже, да в два приема, выслал обещанные мне в Минске пять тысяч. Что же касается последних трех тысяч, которые он обещал сам подвезти, то на все наши телеграммы, как из Сарн по вопросу о сделке с Рапопортом, так и из Луцка, что мы считаем необходимым продать лес, очень неопределенно отвечал: «Еду или приеду в Сарны, в Луцк». К счастью, Кулицкий, проводивший весь день у нотариуса в составлении лесорубочного контракта, пришел нас обрадовать тем, что Рапопорт не только посылает нам эти три тысячи, но еще предлагает нам на четыре месяца десять тысяч, чтобы их довнести Дерюжинскому и тогда совсем развязаться с закладной. Т акое предложение совсем осчастливило нас! Дело становилось тем счастливее для нас, что Рапопорт в декабре ехал сам в Петербург по своим делам и брался тогда довнести все деньги Дерюжинскому и снять запрещение. Лучшего оборота дел нельзя было и ожидать! Рапопорт являлся в полном смысле Deus ex machina*. Пресчастливы были и олевцы, в особенности когда один из них – Готсдинер был приглашен Рапопортом в клуб от скуки поиграть с ним в винт. Общее настроение вообще было повышенное. Всем хотелось что-то сделать хорошее, что-то предпринять и вместе работать. Комиссионеры наши говорили об устройстве в Сарнах * Бог из машины (лат.), т. е. неожиданная счастливая развязка. – Примеч. сост. 320 Часть III. Сарны заводов, о расширении хмелеводства и пр. Принимал участие в этих мечтах и Дерюжинский, которому ввиду общего благополучия мы добровольно уступили план Рейзенберга (!). Даже расчетливый Кулицкий учел невыгоды начинать процесс из-за несчастного Плеца, мы же были слишком счастливы, чтобы омрачать общее настроение: и договор с Рейзенбергом, пропущенный в купчей, был признан lapsus federis * . «Более блестящей, более интеллигентной сделки, как с Рапопортом редко встретишь», – уверял Кулицкий, радостно потирая руки. Радость тем понятнее, что Рапопорт дал ему за нее хороший куртаж. Получили свою награду и куртажники: Соукун одиннадцать тысяч векселями от нас, Гецов шесть тысяч от Дерюжинского. Словом, все были удовлетворены, а мы с Витей в особенности. Бледным только казался Дерюжинский с подвязанной и болевшей рукой. Еще в Петербурге он вечером шел с супругой по Литейной и был сбит с ног пьяным извозчиком, который переехал через них. После того они должны были лежать две недели. Он – с вывихнутой рукой, она – с перешибленной ногой. – Как раз в тот день восьмого октября, – соображал Кулицкий, – когда нам всучили беззубую Баядерку!? – Вот вы все прощаете, – обратился он ко мне даже серьезно, – а Бог за вас и наказывает. – Поэтому не наше дело наказывать, – возразила я не менее серьезно: да и за что их наказывать? Теща была одна виновата с жеребятами и «Баядеркой». – А теща не наказана? – И она с тех пор головы не поднимает, лежит в бронхите. А не слыхали вы, что у нее в ночном столике был на днях пожар и все деньги сгорели? Не слыхали вы, что вчера девчонка-служанка у нее из-под подушки вытащила последние деньги? Становилось жутко, а Кулицкий говорил это серьезно! – А вот когда узнает, что закладная погашена, теща и деньгам не обрадуется, сляжет... Купчая была утверждена двадцать девятого октября. В этот день была получена телеграмма Шолковского: «Дают цену гораздо выше, прошу ожидать, буду в Луцке завтра». Конечно дожидаться этого никому не нужного приезда было ни к чему. Остановить тоже было нельзя: телеграмма была послана в дороге, а получение ее только подвинуло дело. С утра, приходившегося * Ошибкой договора (лат.). 3 9 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией 27 ноября: «Вполне одобряю продажу Щавров. Не знаю толь- ко, насколько ты продешевила. Но все вернется на приобретенной вами таким образом одной пятой прибыли по Сарнам. Если Соукун действительно порядочный человек, он с успехом заменит Кулицкого. Как выделить одну треть имения в настоящее время Шoлковскому, я себе не представляю. Понимаю, разделаться с ним только так, что уплатить ему пятьдесят тысяч и сверх того тысяч двадцать-двадцать пять, это обременить себя новым долгом в двадцать-двадцать пять тысяч, что, думаю, не опасно. Впрочем, ясно, что Шолковский на это не пойдет. Знает ли он о вашей сделке с Кулицким? Кулицкий на январском договоре должен сделать надпись, что уступает вам взамен того-то свои права на двадцать процентов и отказывается от всякого участия в деле». ГЛАВА 33 ДЕКАБРЬ 1911. «НИ ЗА ЧТО!» Леля, всегда столь осторожный и, как говорится, «сумнительный» одобрял наш проект отвязаться с помощью Щавров от Кулицкого! Витя же все еще колебался: как выбросить двадцать тысяч Кулицкому? За что ему такое благодеяние? А как же в июле выплатить двадцать тысяч Филатовым? Какая там прибыль? И гроша прибыли не будет, только бы удержаться в Сарнах! Но во мне глубоко засела решимость отделаться от этого фокусника, который мешал нам спокойно работать! Кончался ноябрь. Витя уехал на съезд в Дубно; Кулицкий донимал меня своими расходами на корреспонденцию. Он посылал во все концы мира длинные, подробные телеграммы с предложением устраивать в Сарнах всевозможные фабрики и заводы. Все это, конечно, был один пуф, зуд воображенья, который дразнил его картинами внезапного, бешеного заработка. Это состояние, привычное игроку, ибо он им был, хотя карт в руки не брал с тех пор как взялся за Сарны: двести рублей в месяц его не удовлетворяло. И что же он за них теперь делал? Ежедневно гонял пару лошадей на вокзал к поездам и перехватывал проезжих жидков-комиссионеров, чтобы быть в курсе дел и купли-продажи, уверял он: словом, болтался на бирже, после чего по вечерам строчил свои телеграммы чуть ли не в Австралию. Но вот один из таких клиентов его на вокзале счел нужным его хорошенько угостить. На свою беду, с поездом из отпуска возвращался сарновский мировой судья, кажется, давно не плативший за экономиче330 Часть III. Сарны скую квартиру в поселке. Кулицкий на заводе подлетел к нему и, заявив на это претензию, устроил ему скандал и уже грозил его избить, когда перепуганный судья, очертя голову, с испуга, бросился в первый отходивший поезд и уехал обратно, откуда приехал, после чего от нервного потрясения даже заболел. Случай этот был возмутителен! «Добрейший человек, но бешеный характер!» – отзывались о нем снисходительно. До сих пор мы все же, имея с ним дело, не соприкасались интимно, а теперь жить в одной усадьбе, рисковать подобными выходками, да и вообще иметь в деле уже не куртажника, а подобного участника, было совершенно недопустимо! Он понижал марку нашего дела! Но как быть? И Тетушка, и сестра соглашались со мной, но и их смущало выбросить Кулицкому двадцать тысяч! Да и как заговорить с ним? Предложи двадцать тысяч, потребует тридцать. Выручила моя наперсница, очень разумная женщина. Антося понемногу за эти два года совсем вошла в курс наших дел и с полуслова поняла теперь, в чем дело. На другое же утро она, как бы невзначай, встретив Кулицкого во дворе, заговорила с ним о Щаврах, своей родине. Кулицкий сам сообщил ей свое намерение купить Щавры ценою своей доли в Сарнах, но, пояснял он, наша безрассудная смелость пугает его. Сумеем ли мы справиться без него с таким сложным делом и четырехтысячным долгом? Ведь из восьми тысяч шесть тысяч десятин песков из-под леса, их продать абсолютно нельзя! Заливных лугов всего четыреста десятин, остальное болота. Ему, видимо, было стыдно, что мы отдаем ему Щавры, прекрасное имение за прибыль, которой он сам не мог верить. Словом, в шакале заговорила человеческая совесть! Но Антося ловко и горячо стала его уговаривать ухватиться за такое «благодеяние», подумать о своей семье, закрепить за ней вечный, чудесный кусок земли, такого счастья второй раз в жизни не дождешься! Кулицкий стал сдаваться. «И, наконец, пан Кулицкий, – заключила она, – как Вы здесь не корчите из себя пана да хозяина, а все знают, кто здесь господа! А в Щаврах другое дело: вы себе купили имение, и вы там хозяин!» Последний аргумент, кажется, оказался самым веским. Кулицкий всегда старался всех уверить, что он владелец пятой части имения Сарны, а не гадательно его прибыли. Но Антося хорошо знала положение наших дел и так ясно сумела поставить ему все точки над i, что, не откладывая, вечером же, он явился ко мне и заговорил осторожно, издалека, спрашивая, действительно ли Витя будет согласен купить его долю, заплатив за нее Щаврами? Я приняла озабоченный вид: «Согласится ли Виктор Адамович отдать Щавры, которые мы ценим го3 8 Часть III. Сарны ни за что! Нет, нет! Потерять смысл жизни? Получив, достигнув желаемого, опять гнаться за миражом счастья? Ни за что! ГЛАВА 34 ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ 1912 Что сулил нам Новый год? Чего ждать? «Конечно, прежде всего желаю успеха в тяжелом Вашем деле, – писал нам Леля, дополняя обычные поздравления, – и Тетю, и меня чрезвычайно интересуют ваши комбинации. До полученья твоего письма, где ты сообщаешь о вашем намерении начать с одной пробной купчей, я тоже хотел тебе это посоветовать. В случае отказа со стороны нотариуса, можно было бы дойти с обжалованием до сената. Но хорошо бы предварительно посоветоваться с хорошим адвокатом, знатоком еврейских дел. У нас опять болезнь. Олечка схватила в пансионе свинку. Опять карантин. Просто беда!» А у нас было хорошо в Сарнах, как хотелось разделить с нашими дорогими тот уют, которым мы наслаждались тогда с Витей! Нам было и весело, и хорошо. К концу праздников к нам приехал из Петербурга Антон Андреевич, папа, как звала и я его, потому что Витя так любил и ценил его за его высокие умственные и нравственные качества. Погода стояла зимняя, с морозами, ярким солнцем и густым инеем. Мы каждый день перед обедом выезжали в санях и делали в поселке всем, кому следует, визиты: отцу Петру Ботаревичу, местечковой знати, железнодорожникам. Приятнее всех оказался визит к Шталю, он занимал важный пост по железной дороге, но не помню, какой. И он, и его жена, видимо, были из далекого «столичного мира». Они точно временно покинули его, уходя от суеты его, чтобы полнее любить друг друга: он был красив и умен, она – сестра столь нашумевшей своим романом, видимо, из той raffinée et romanesque же породы * . Что в ней было хорошо, так это страсть к цветам. В небольшой, почти комнатной, оранжерее у нее уже цвели гиацинты, тюльпаны и набивали почки розы. Более прозаическим был наш последний визит к Фучиковскому. Это был чех, бывший за границей директором химического завода, о котором не раз нам говорил его друг и приятель Соукун. Он все ликвидировал у себя в Чехии и прибыл с семьей в Сарны, с надеждой на Соукуна, который всегда писал ему, что только в России можно жить и работать. Действительно, в Чехии, по сло* Изысканный и романтичный ( фр.). 339 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией вам Фучиковского, была такая теснота и в особенности такой гнет немцев и австрийцев, что не хватало воздуха дышать. Он познакомил нас с женой, красивой брюнеткой из Богемии, и дочерями, двумя взрослыми белокурыми немочками, лицом в отца. Семья разделяла надежды отца и восторг Россией, но вот как приложить свои силы, свое умение, как завести свое дело, хотя они имели на то капитал, являлось для них большим вопросом. Мы с Витей заговорили о возможности найти дело у нас в Сарнах, при таком железнодорожном пункте. – О, Сарны! Сарны! Это целое государство, – воскликнул старый чех, – только бы руки приложить, суметь вложить труд и капитал! Но, болота, – по привычке возразил Витя. – Болота! Да это богатство! Торф – это золото, а у вас все это пропадает. Сколько можно им отопить фабрик и заводов! – А пески? – Посмотрели бы вы, какие у нас пески! И что стоят у нас такие песчаные земли. Десятина песку тысяча рублей, десятина земли – шесть тысяч. К тому же у вас в песчаных полях песок только наносный, под ним отличная земля. Старожилы говорят, что лет тридцать тому назад на песчаных полях за поселком даже вовсе не было песку. Его нанесло. Т ак оставить нельзя, весь край станет холодной Сахарой. Песок надо закрепить и защищать от него поля! Мы с Витей начинали приходить в восторг, слушая тихого, скромного старичка, редко выпускавшего изо рта трубку. Когда же он добавил, что и безнадежный песок в лесу из-под сосны, а не пригоняемый ветром с севера, с берегов Припяти и ее притоков, имеет большую ценность, как строительный материал для бетонных построек, имеющих громадное будущее, мы пришли в полный восторг! Бетон на постройки, торф на отопление, да можно при таких условиях целый город выстроить! Слово за слово, и когда в первый день нового года Фучиковский явился с визитом, он уже принес нам черновик договора на устройство у нас бетонного завода. Он вкладывал свой труд и свой капитал, мы же безвозмездно предоставляли ему песок и большое здание на выезде, служившее сушильней для хмеля. «А затем, – заканчивал Фучиковский, а его поддерживал Соукун, – затем мы вызовем еще чехов! Это народ трудолюбивый, культурный. Прежде всего надо выписать садовника ввиду прекрасного сбыта всех овощей: буфетчики с вокзала упорно просят им доставлять все овощи в неограниченном количестве». 3 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 35 МАРТ-АПРЕЛЬ 1912 Третьего марта мы вернулись в Сарны. Весны еще не было. Груды снега сверкали на солнце, но солнце уже грело по-весеннему. Сильно капало с крыш; небо было чисто голубое. Невольно вспоминалось, как Пушкин писал, что «заплакал бы от бешенства» при виде такого неба, когда приходилось ему сидеть на севере, где «небо у нас сивое, и луна, точно репа» * . Но весна была у нас в саду. В наше отсутствие прибыл садовник из Богемии. Он уже привел в порядок грунтовой сарай, очистил фруктовые деревья и заложил первые парники. В ослепительно белом воротничке с зеленым перышком в фетровой тирольской шляпе, он работал самым усердным образом весь день. И только два мальчика, назначенные ему в ученики, неотступно помогали ему. Под рамами уже поднималась ранняя зелень. Одна беда, что говорил он только по-чешски, и понять друг друга нам не удавалось: а я так любила руководить садовниками! Зато Антося, не требуя моего руководства, забрала все хозяйство в свои руки и командовала не только всеми женщинами во дворе, но и Николаем, и Игнатом, которые летали по всем деревням, отыскивая ей клушек и яиц, устраивали ей нашесты, гнезда, «наказывали» кур, когда те пили яйца, привычка, выводившая Антосю из себя: она ставила птичье хозяйство на широкую ногу. Но ее хватало и на поросят, и, в особенности, на молочное хозяйство. В этой отрасли ей приходилось сталкиваться с Фучиковскими. Почти ежедневно на свет божий появлялись телята. Сколько было радости для Антоси! Она им давала имена самых близких и дорогих ей родных! Кроме тридцати пяти коров-симменталок награждали ее «внучатами» и молодые телки, теперь становясь коровами, а таких было не менее двадцати штук. Молока было вдоволь, но Антося отбивала его возможно более для своих «внучат», что приводило в уныние молодых дам Фучиковских, очень старавшихся вести рационально и выгодно порученное им молочное хозяйство. Антося, конечно, видела в них своих врагов, ради «своих» выгод пытавшихся лишать внучат и поросят насущного питания. И глухой антагонизм уже начинал переходить в явную вражду. Кроме садовника и Антоси с внучатами, нас радовал и Соукун. Он наладил обычный небольшой посев, доказал нам, что с осени * Письмо к Вяземскому. Октябрь, 1824 год. – Примеч. сост. 348 Часть III. Сарны посеянный овес прекрасно перезимовал, в чем с осени сомневались. Необработанные пески, пусто лежавшие вблизи усадьбы, были сданы местечковым евреям. Но у него были и новые дела. Так, местные евреи лесоторговцы подняли вопрос о проведении железнодорожной ветки от пристани к вокзалу. Лошади выбивались из сил, перевозя по сыпучему песку сплавной лес, пригоняемый с верховья Случа. Такая ветка с конной тягой от пристани к вокзалу уже когда-то существовала. Цела была даже насыпь, но рельсы по неизвестному капризу тещи были разобраны. Теперь лесоторговцы давали все деньги на возобновление этой ветки паровой тягой. Рельсы и поезда они обязывались сами уже поставить среди лета. За согласие возобновить ветку нам давали 3 тысячи годовой аренды и разрешали за льготную плату нагружать обратные поезда песком, цементом, торфом для завода Фучинского, мимо которого пройдет эта ветка. Сам Фучинский только что вернулся из-за границы. Его машины были уже в пути, и он принялся с помощью Соукуна приводить в порядок свой завод. Жизнь кипела! Фучинский обещал в скором времени прибытие еще нескольких чехов: скотовод, который устроит мясную лавку в поселке и займется разведением у нас мясной породы шардарнов, английских овец и йоркширов. С ним приедет и гусевод. Наши луга могут прокормить массу скота и тогда будут использованы гораздо разумнее, чем одним сеном, продаваемым за бесценок. Двинулись и рыбаки. Старший сын рыбака студент юрист, ученый Богумил Кефурт предпочел стать ихтиологом, работать с отцом и заложить в Сарнах свое рыбное хозяйство. Он добыл у князя Шварценберга восемь золотистых карпов и выезжал с ними в Сарны. Витя еще в Петербурге был в министерстве земледелия и просил оказать содействие к проезду этих рыб без пошлины и задержек на границе. Но самой важной новостью Соукуна было то, что московские купцы получили разрешение строить новую дорогу Москва-Сарны, прямую по линейке, новую линию в семьсот верст длины. Изыскания начнутся в конце апреля и в три года дорога должна быть готова. Вокзал будет в Охчеве, неважное песчаное наше урочище, прилегающее к поселку. Т ут призадумался и Витя. Продавать такое имение?! От Соукуна мы сначала скрыли переговоры с <…> , и, так как в апре- * ле предполагался осмотр имения, мы сказали ему, что в апреле * Фамилия пропущена. – Примеч. сост. 3 5 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией вальсировать, держа эту восьмилетнюю толстушку на руках. Олечка была серьезнее. Она уже поступила в немецкую школу Вальдшнеп, и весной ей грозили переходные экзамены в шестой класс. ГЛАВА 36 АПРЕЛЬ-МАЙ Было тепло и зелено в Сарнах, когда я вернулась из хмурого и холодного Петербурга одна, потому что Витя остался в ожидании могилевской ссуды. Зеленели луга за рекой, зеленели поля, пастбища и дальние леса, а Случь разлилась как море, верст пять в ширину. Прелесть! Но не прелесть ожидала меня в Сарнах. Еще в дороге с вокзала Аверко доложил мне, что с рыбой что-то неладно, смотри, подохла. Я не хотела верить. Но со мной одновременно вернулся из Праги Богумил и констатировал факт гибели всех восьми карпов. Мне казалось, что гибель этих красивых, широких, золотистых рыб, их трупы уже покрытые зеленым мохом, являются для нас непоправимым ударом. «Фридрих Осипович! – с отчаянием обратилась я к бегемоту. – Вы это только говорите, что будет хорошо! Где это хорошо? Это ужасно!» Соукун неопределенно молчал и не давал объяснения такой неудачи. Богумил стоически перенес это несчастие и объяснил его стихийным бедствием; необычные снега и морозы в марте погубили лучшие рыбные хозяйства и в Европе! «У князя Шварценберга тоже много погибло рыбы», – поддерживал Соукун. Но Аверко утверждал, что морозы тут не при чем. Еще в то время, когда устраивали эти сажалки, он с Антосей говорили, что рыбу надо пустить в прудок в саду, где проточная речка, чистая и быстрая, а в сажалках с болотной водой рыбе несдобровать. Тогда свысока отнеслись к советам темной и глупой деревни! А между тем эти темные люди были правы: карпы вовсе не замерзли, а задохлись в стоячей воде сажалок. Соукун, хотя в душе, вероятно, был огорчен не менее меня, уверял, что Богумил немедленно поедет в Фрауенберг и привезет еще тридцать Ледер-карпов! «Каждое дело требует терпения. Даже гвоздь нельзя сразу забить в стену! А неудача в начале – это всегда прекрасное предзнаменование, первое условие успеха!» – утешал он меня, уверял, что Богумил не только ихтиолог, но и ботаник! Он привез из Праги семена, стоившие сотни марок, невиданного еще в Европе сорта картофеля. Один фунт такого картофеля будет це356 Часть III. Сарны ниться на вес золота. Кроме того, он уже привез с собой первых ласточек будущей чешской колонии, двух чехов: ученого гусевода и практика-скотовода. Им необходимо сейчас же отвести домик и огород, ибо каждое зернышко невиданного картофеля требует самого внимательного ухода и даст баснословный доход. И тогда все будет хорошо! Увы! Все мое доверие к чехам Соукуна, все мои надежды на их культурное влияние было в корне убито гибелью карпов. Весь престиж их был потерян в глазах того народа, которому они должны были стать примером. Теперь Аверко и К° в свою очередь говорили свысока о чешских предприятиях. Антося же прямо превращалась в фурию, как только упоминалось о чешском хозяйстве. Т ут была досада и на девиц Фучиковских за молоко, и на мадам Соукун, вздумавшую тоже разводить птицу, точно ей в пику: при Янихен, небось, птицу не разводила! А тут на беду, беда всегда беду нагоняет, произошел большой скандал. В день моего приезда в усадьбу ввалилась куча местчковых евреев. Они требовали меня, не слушая Соукуна, который энергично отгонял их от дома. Мне пришлось выйти к ним на балкон и узнать, в чем дело. Оказалось, что Соукун сдал пастбища, обычно занимаемые в экономии всем обществом, двум акулам, которые назначали вместо обычных четырех рублей в лето по девять рублей за корову. Соукун уже заключил с акулами контракт, поселок гудел, как растревоженный улей. Я рассердилась на Соукуна и потребовала нарушения контракта. Соукун упирался и упрямо к чему-то повторял: «Я не хочу им мирoволить, им покоряться! Я не стану лазать по жидовским хатам! Здесь русская территория!» Но я разорвала контракт и заявила ему, что впредь ни один контракт не может быть им написан без нашего ведома. Не помню уже как, но все уладилось, и местечко успокоилось. Но этот ложный шаг Соукуна более, чем гибель карпов, погубил его в моих глазах, тем более что за две недели нашего отсутствия он резко изменился. В самый разгар весенних работ он точно выпустил из рук вожжи, и, казалось, хозяйство его не касалось. Он был рассеян, где-то пропадал по целым дням, а вечером, возвращаясь с вокзала, еле ворочал языком, в тяжелых винных парах. Выяснить причину такой перемены было нетрудно. Оказалось, что, хотя Янихен лечится на Ривьере, но состоит в деятельной переписке с Соукуном; сама генеральша третью неделю проживает в поселке, а Соукун ежедневно ездит к ней с «братцем». Этот братец был странный тип: адвокат без дела, поселившийся у них в качестве брата Адели, жены Соукуна, на правах 3 6 Часть III. Сарны Вчера уехал Илья. Этого потребовала самым решительным образом его жена». Сам же канарейка очень пришелся ко двору, дети в особенности привязались к нему, и сам он уезжал с большим сожалением. Далее Леля сообщал, что место Ильи заступил Алеша, сын Ивана Доронина, полесовщика: разговор у него дельный и вид «весьма хозяйственный». Может быть, наладится дело с ним. И жену переведет к нам во двор. С нетерпением ждем твоих писем. Я очень бы желал той развязки, которая улыбается Виктору Адамовичу». ГЛАВА 37 КОНЕЦ МАЯ Увы! Эта развязка, улыбавшаяся и Леле, и Вите, был все тот же кошмар: продажа Сарн князю Голицыну. Граве писал, что тамбовское имение тоже забраковано и «думают опять о Сарнах, но Голицыны едут за границу лечиться, и осмотр отложен до осени». «Слава Богу, – крестилась я, – зато мы и закладную достанем, и создадим чешский союз, в который войдут и чехи с капиталом, как участники дела; они помогут нам выкупить Сарны от долгов, и тогда прибыль от предприятий будем делить пропорционально вложенному рублю». Правда, предприниматели, с которыми Соукун переписывался всю зиму, что-то медлили с приездом, но сразу ведь ничего не делается. Теперь очередь была за компанией скипидарно-канифольного производства. Эта компания была намерена использовать сосновые пни, которых в сарновской лесной даче было видимо-невидимо. Они сами приезжали из Москвы смотреть эти вырубленные леса и увезли с собой целый мешок стружек от сосновых пней для лабораторного исследования. Результат получился блестящий, и Витя провел не один вечер, диктуя Игнату разные сведения на пишущей машинке в ответ московским предпринимателям на их запросы об условиях эксплуатации и аренды. Другим делом тогда, помнится, было наделение плацами в поселке железнодорожных рабочих, о чем хлопотал Стариченко, начальник депо. Отводить плацы, полоски огородов и маленькие участки предстояло и многим из поселковых жителей, лавочникам, купцам, крестьянам из соседних деревень. С этой целью был выписан землемер Абрам Помeранц, который основательно поселился у нас в доме со всеми своими атрибутами. Это был седой, спокойный, разумный старичок, четырнадцать лет работавший в 367 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Сарнах у Дерюжинских. Вероятно, получая хороший заработок от нас и видя наше к нему внимание, он простил мою вспышку осенью, когда я его, посланца Янихен, высадила вместе с планами и ее поверенным. Особенно же он искупил свою вину тогда тем, что когда старушка в декабре собралась в Петербург и за границу, он упросил и настоял, чтобы она распаковала свой сундук и вернула нам планы имения, ему одному известные, которые она было заботливо уложила с собой: «авось, пригодятся еще и ей самой». Прежде чем приступить к нарезке плацев, Померанц отвел обещанное поселку новое кладбище. Отец Петр освятил его. Витя с Димочкой присутствовали на церемонии. За этими делами мы не забывали, конечно, и хозяйства. Работа кипела и в саду и, в особенности, на громадном хмельнике. В ожидании прекрасного урожая трав мы уже выписали из Киева косилку, приценивались к жнейке и вообще так увлекались всеми этими работами и быстрым ростом всего посеянного, что забывали иногда, что главный вопрос, вопрос о закладной у нас еще не решен, что летом нас ожидают жгучие неотложные сроки. Правда, Ситкевич, поверенный Шидловского, предлагал нам в обмен за Сарны доходный дом в Киеве, на Театральной площади, и двести тысяч доплаты. Но Соукун протестовал: – Неужели вы согласитесь продать Сарны даже за миллион? – Достаньте нам стотысячную закладную, тогда не продадим, – возражал Витя, зная, что Соукун тормозит все наши попытки достать закладную Янихен. Но старушка зажилась на Ривьере, теперь ее ожидали не ранее половины июня, а он, чтобы дождаться ее, заговаривал нам зубы, суля закладную какого-то купца Чайкина в Киеве, и дело поэтому нисколько не двигалось, а в половине июня нас ожидало погашение векселя в три тысячи в Могилеве. Устроить это дело обещал Иван Фомич, продолжавший сильно интересоваться Сарнами, надеясь вложить в них свои деньги, так что и этот вопрос нас не очень тревожил. Мы с головой ушли в хозяйство, когда вдруг получилось письмо Голицына, который сообщал, что поручает Лепину выехать смотреть Сарны теперь же и в самом скором времени. Я так и обомлела, а Витя так обрадовался, что сильно огорчил меня. Все обещания Ситкевича, Воронина, Соукуна потеряли для него всякое значение. Реальным, синицей в руках считал он лишь предложенье Голицына. Эта синица сразу обеспечит и успокоит всю семью. «Что такое закладная? – убеждал он меня, – новые долги и новые проценты». О том же писал и Леля: «Случайность, болезнь, война, революция – и все будет погублено». Побежденная послед3 4 Часть III. Сарны палящим зноем, и тяжелые снопы складываются в пятки; ни осенью – всегда опустелых полей, кочкастых, жестких, под колючими подрезанными стеблями соломы. И все это еще в лучшем случае, а в нашем саратовском климате за все эти труды еще получаешь в награду пустые закрома! Боже мой! Раздобыли себе такое идеальное имение, и его продавать! ГЛАВА 38 ПРОДАЖА САРН. ИЮНЬ Второго июня Граве, с утвержденной наконец купчей на Рожище, и Лепин, с докладом о Сарнах, уже были в Вязёмах под Москвой, кажется, совершенно уверенные, что Сарны уже ими куплены. Витя был полон радужных надежд, а у меня сердце ныло и трепетало, хотя я была совершенно уверена, что продаже этой не бывать, хотя бы потому, что каждая удача (если считать это удачей?) нам давалась ценой тревог, опасений, всевозможных мучений, а теперь вдруг так легко: стотысячный заработок!? Нет, этому не бывать, и главное, не надо его, этого заработка! Необыкновенно хорошо было тогда в Сарнах! Несмотря на жаркие дни, напоенный сладким ароматом белой акации, чистый, свежий воздух. Розовые пионы, орлики, желтый шиповник и другие растения, привезенные еще осенью Павлом из Щавров, и летники, высаженные садовником из парников, превращали цветники перед балконом, огражденные высокой оградой, в оазис сплошных цветов. И цветы обвивали и балкон, подбирались и к окнам глицинии, настурции и вьющиеся розы. Но вот поднялась буря с грозой и градом. Град стал выбивать поля, хотя градовая туча остановилась в двух верстах от Сарн, но ливнем размыло железнодорожный путь в Ковель на пятнадцать верст. Как нарочно, с пересадками и задержками переехал тогда к нам из Грубешова Митя, брат Вити со старшим сыном Жоржиком, шалуном, сверстником Димочки. Но гостили недолго, торопились к себе домой в Либаву, в отпуск. Второго июня Лепин телеграфировал нам: «Князя не застал. Пятого вернется из Т улы. Сделал доклад княгине. Очень заинтересовалась. Изъявила желание приехать. Шестого телеграфирую». Бог знает, что я пережила, какая борьба поднялась тогда в душе: а вдруг да и купят! И состояние души было тем мучительнее, что приходилось еще откладывать до шестого-седьмого375 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией восьмого совершение этих сделок! А народ настаивал, приходили справляться, когда же вносить задатки, успеешь их растерять! Между тем Лепин взял с нас слово все приостановить до выяснения вопроса, а то все равно придется возвращать задатки в двойном размере, так как князь не захочет уменьшать площадь имения. Он был прав, но такое состояние ожидания и неизвестности было мучительно, как запрещение дышать! В ожидании шестого мы стали вызывать Шолковского, который окончательно забыл нас, но ответ был уклончивый: «Очень занят». Грозу двадцатого июня сменили бесконечные дожди. Жару сменяли холода. Сразу стало сыро, холодно, точно осенью. «Ну, и слава Богу, – радовалась я, – в такую погоду Сарны уж не пленят Голицыных». Шестое прошло благополучно. Также прошло и седьмое. Телеграмм не было. Витя опять нервничал. Я торопила Соукуна: «Что же Дубрава не отвечает? Вы ему велели телеграфировать?» Соукун, по обыкновению, мычал, бормотал что-то невнятное и обещал еще раз ему написать. Мы просили его достать нам три тысячи к могилевскому сроку тринадцатого июня, ввиду приостановки запродажных. Он, конечно, ничего не достал. Напомнили Фомичу в Минск, что Рапопорт обещал нас выручить. Старик в предлинном письме отвечал, что все его попытки поймать с этой целью Рапопорта, который живет на даче, не удались, сам же он занят лечением своих зубов; доктор запрещает ему волноваться и много ходить, потому что у него почки не в порядке, ему пора ехать в Мaриенбад, и только незнание немецкого языка его задерживает. Ответ старика нас очень смутил. Он, конечно, решил, что теперь, когда Щавры от нас отошли, а Сарны совсем не поддаются частичной продаже, давать нам деньги в долг рискованно. «Как хочешь, надо самим ехать в Минск, в Могилев, не допускать же протеста!» – говорила я, волнуясь, но так как Витя не решался уехать, не выяснив причину молчания из Москвы, уже в девять часов вечера я от себя послала телеграмму с досады прямо лично Голицыну: «Прошу определенного ответа сегодня». При малейшем с их стороны замедлении мы решили ехать на другой день в Минск. Но утром нас ожидала телеграмма Голицына, посланная Вите накануне, в тот же час, в девять часов вечера: «Надеемся приехать до пятнадцатого». А затем в три часа дня получила и я ответную: «Условия подходящие, но затрудняюсь дать определенный ответ до личного свидания с вами. Думаю выехать с женой двенадцатого!» 3 6 Часть III. Сарны приезда Голицыных? Вместо того мы потревожили, обнадежили целый рой чехов. Мы запродали, рассудку вопреки, плацы, участки, за которые приходилось теперь возвращать двойные задатки; мы истратили сотни рублей на попытки создать в Сарнах разные отрасли дохода, но все это еще ничто в сравнении с тревогой целых полтора года, с сомнениями, колебаниями, опасениями. Но скажу я еще и теперь, когда ясно от скольких напрасных мук мы были бы избавлены, если бы слепая вера или фатализм руководил нами, все еще не побежденная, я спрашиваю себя, да была ли это судьба сильнее нас? И, хотя мы получаем полное материальное удовлетворение превыше всех ожиданий, следовало ли мне так скоро покориться и отдать Сарны? Оленька всегда говорила, что нет. И мне также это казалось. ГЛАВА 39 ИЮЛЬ В самый Иван Купала Витя вернулся из Москвы, где купчая была назначена через неделю, у нотариуса Калашникова. Теперь Витя был вполне счастлив, но нас тревожил Шолковский, которого опять нельзя было дозваться, хотя при встрече Вити с ним в Петербурге он горячо высказал свое удовольствие по случаю продажи Сарн: через полгода ему грозил полный крах и протест всех векселей, то есть гражданская смерть, говорил он. Но ехать в Москву, писать купчую он отказался, по обыкновению ссылаясь на недосуг. От переговоров с Витей о предстоящем разделе «пропорционально внесенному рублю», как подчеркивал Витя, он тоже уклонился, то есть обещал зайти к Вите и не зашел, а уехал в Бобруйск. Кроме нас с Урванцевой, Витя тогда в Сарнах застал еще тетушку Полину Кёхли. Она было приехала без предупреждения провести у нас все лето! Перспектива для нас не из радостных, сознаюсь! При ней, конечно, была ее неизменная кроткая фрейлина Бетти и Белаццо, мохнатая японская болонка. Уезжая в Москву, мы оставили тетушку с Урванцевой дожидаться нашего возвращения. В Москве мы остановились на Тверской в «Lux’е». Вызвали тогда и Оленьку к нам, и папу * . Витя просил его, получив при подписании купчей сто восемнадцать тысяч, расплатиться по всем нашим векселям и долгам в Петербурге. Все * Отчим Виктора Адамовича, Ковальский Анатолий Андреевич. 387 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией это требовало точности, аккуратности, а этого у Анатолия Андреевича было достаточно. Витя был счастлив, что мог тогда же из ожидавшегося на его долю заработка отделить папе пять тысяч для родных. В Петров день мы предварительно все собрались по приглашению Лепина в Вязёмах. То было чудесное имение Голицыных, древняя вотчина Годуновых, дворцовая вотчина первых царей Романовых, жалованная в конце XVII столетия князю Б. А. Голицыну, воспитателю Петра I, предку Дмитрия Борисовича. В сорока пяти верстах от Москвы, близ железнодорожной станции Голицыно, Вязёмы – последняя конная станция под Москвой по дороге из Смоленска, поэтому здесь была стоянка послов по пути в Москву * . Здесь в лесах охотился царь Алексей Михайлович, останавливалась Марина Мнишек, здесь был ночлег Кутузова, Наполеона и многих других. Бесконечно было жаль, что владельцы этого исторического имения были в то время далеко в Наугейме, а то бы они не так, как Лепин, показали нам свой белый дворец в стиле Людовика XVI, с громадным ценным архивом, массой портретов и воспоминаний. Что ни шаг, то русская история! Впрочем, Лепин, хоть и бегло, провел нас по парадным комнатам, по лестнице на второй этаж, увешанной охотничьими трофеями царской охоты в Скорневицах, Спале, Беловеже, водил в церковь, сооруженную Борисом Годуновым, но все же, показав нам великолепный сад, парк «липовый», теплицы, оранжерею, цветники, он дольше всего останавливался на том «молочном хозяйстве», которым он так гордился. Крупный, пегий скот, выписной из Ольденбурга, стоял на привязи у кормушек на бетонном полу. Чистота, уход идеальные. Удои громадные, молоко сбывалось в лучшие молочные в Москве, но сознавал он сам, пока стоимость такого «рационального» ухода за скотом, стоившим огромных денег, не окупалась, и молочное хозяйство шло в убыток. Это сознание не очень-то было выгодно для его оправдания, и Верещагин был, по-видимому, прав, предостерегая от выписного избалованного скота. После гостеприимного обеда в большой семье Лепина, он показал нам дачные участки, только что разбитые под его наблюдением вдоль реки у станции Голицыно. Граве и кузина Ольга, также приехавшие с нами к Лепину, купили себе тут же один участок, и они уже повели переговоры с архитектором, чтобы строить себе дачу. Я была счастлива, что Оленька могла с нами пробыть эти три * Московско-Брестская железная дорога. – Примеч. сост. 3 8 Часть III. Сарны ГЛАВА 40 ПЕРЕЕЗД В ПЕТЕРБУРГ Проездом из Москвы в Сарны я провела в Минске два дня. По старой памяти все тянуло еще в Минск, где в последний год произошло немало перемен. Вице-губернатор Межаков внезапно скончался от удара. Кое-кто совсем покинул Минск. Щепотьев, Сорнев, Урванцев особенно уговаривали Витю идти в Пинск, где вскоре ожидалась вакансия предводителя. Меня, конечно, это соблазняло, потому что, хотя до сих пор Витя все еще был всецело занят нашими делами, но оставаться без дела, когда все это кончится, не годилось. Я, конечно, писала об этом и Леле, который в письме от 17 августа отвечал мне: «Мне очень улыбнулась мысль о возможности для Виктора Адамовича устроиться в Пинске. Но, конечно, все это писано на воде и едва ли так легко может осуществиться». В том же письме Леля сообщал, что ему предстоит ехать в Саратов «частью по вопросу об архивной комиссии, частью по очень неприятному делу корсоковских крестьян, у которых город отсудил спорный отрезок и теперь будет искать убытки. Надо ходатайствовать о том, чтобы город не взыскивал убытков. Это тот отрезок, о котором хлопотал матрос». Конец августа в том году являлся концом каникул брата, потому что он писал нам тогда, что едет «раньше, чем думал, вследствие полученной телеграммы, сообщившей о том, что первого сентября важное заседание. Здесь все хорошо. Вероятно, Тетя писала тебе о пожаре в Новополье; погорельцам отведут из новопольского леса десять сажен, из губаревского тоже десять сажен. Что-то ждет меня в Петербурге? Получил письмо от декана, решительно возражавшего против отставки». Мне хотелось так или иначе скорее устроиться, пристать к берегу, бросить якорь, чтобы не болтаться в воздухе. Поэтому я даже поехала смотреть одно имение. Но оно бы нам не подошло, так же, как и другое, Черниговской губернии, имение, которому мы с Витей посвятили целый день, когда по дороге из Киева в Москву мы заехали в Ромны навестить семью Кандыбы. В Сарнах Антося заканчивала свои дела и укладку оставшихся вещей. В ожидании Вити из Петербурга мне пришлось провести несколько дней в Сарнах. Было невесело. Дом наш, в котором еще столько стояло, как при нас, был весь занят большим семейством Родзевича. Мы отдали Голицыным всю свою мебель, все вещи, посуду и пр. Нам хотелось, чтобы они могли приезжать в Сарны, в 399 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией «полный дом». На деле же оказалось, что этот «полный дом» был весь отдан в распоряжение семейства Родзевича! Когда я просила приготовить мне бывшую нашу спальню, из нее выбрался какой-то приезжий студент, гость Родзевичей, с пренедовольной физией. Даже все попадавшиеся мне лица этого многочисленного семейства показались мне столь неприязненно настроенными, ну просто зверскими, что я насилу дождалась Вити, и мы решили ускорить наш отъезд за границу, чувствуя слишком ясно, что наше присутствие в чужом имении уже неуместно. Двинулись наши ящики и сундуки в Петербург к Тете на Церковную улицу, двинулась Антося на отдых в Щавры, и девятнадцатого августа, к вечеру, мы сами выехали в Киев. Дольше мы были не в силах оставаться! Мрачный, молчаливый хозяин теперь в Сарнах уже приступил к ломке старого режима. Он ни с кем не разговаривал и только сносился циркулярами со своими подданными. Никто не знал, что будет на другое утро. Так, выписанный нами из Богемии садовник был изгнан совершенно неожиданно, без всяких объяснений, одним росчерком пера такого циркуляра. Фучиковский уже переехал в поселок, остальные чехи убирали свой огород и тоже куда-то скрывались. Бледная, трепещущая Аделя искала поддержки и защиты у негодующей Ниобеи: она давно продала всю свою птицу! Теперь Антося, Соукуны, чехи и вся дворня составляли одно целое. Общее несчастье сплотило их против общего врага, этого беспощадного иезуита! Один Соукун, хотя Родзевич допекал его своими придирками, не унывал: получил блестящее предложение от генерала Манжелея заняться его имением в Лифляндии. Но особенно было жаль старых слуг, которые любили сарновскую экономию, как свою собственную. Мы обещали им отыскать имение в том же крае и всех перевезти к себе. С этой целью мы сперва навели справки о всех окрестных имениях, сначала близлежащих, потом и всего того края. Но подходящего ничего не попадалось. Поманили нас Кураши, в двадцати верстах от Сарн, имение Котовского: четыре тысячи десятин продавались за четыреста тысяч. Мы поехали смотреть имение. В последний раз ехали мы тогда с Аверко в нашем красивом фаэтоне на наших щавровских вороных конях! Имение нас сперва поразило. Т акого въезда, такой царской усадьбы мы и не встречали, а сад над Горынью! Но далее оказалось мертвое царство, вырубленный лес, никакого хозяйства, а двадцать верст от железной дороги очень осложняло вопрос жизни в таком разоренном, мертвом имении. 4 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией разорение совершенно изводило нас. «Если наша молитва за них будет услышана, – решили мы тогда, – тогда Голицыны должны будут отслужить благодарственный молебен и принести белых цветов, которых вообще было так много у этой иконы. Даем за них обет». Поэтому, когда Граве с Лепиным через две недели торжественно сообщили нам о блестящем окончании дела, мы не могли не обрадоваться искренне, узнав о спасении обманутых из-за нас людей! Я тотчас же написала княгине Екатерине Владимировне и получила ее ответ: она с князем немедля отслужила молебен в Казанском соборе и привезла к иконе Божьей Матери белых цветов. * Удивительное дело, говорили совершенно озадаченные тогда комиссионеры: что за волшебство с их имением! Испокон веков Сарны на рынке стоили двадцать пять копеек! Репутация отчаянная, вырубленный лес, болота, пески. Купили Масальские, дали такую цену, которой имение никогда и не стоило. Ну! Решили все хором: пропали, погибли! Смотришь – нажили двести тысяч! Купили Голицыны. Ну, думали опять все – пропадут, погибнут! Смотришь, Сарны еще на двести тысяч дороже проданы! Купили уделы. Ну, вот, теперь уделы попались! Их некому спасать! Не тут-то было! Война. И военное ведомство выдало уделам более миллиона за весь сбритый лес: проводили окопы и укреплялись от немцев. В начале войны, хоть изредка, мы получали весточки о Сарнах, но потом густая завеса отделила нас от них! То граница разрезала имение на две половины, то Сарны переходили за границу, потом обратно и, наконец, кажется, только после двадцатого года, Сарны стали казенным имением в Польше, а усадьбу, по-видимому, неразоренную, занимает теперь управление этого польского казенного имения. ГЛАВА 42 Срок фон-Мекковской закладной приходился, согласно условию с князем Голицыным, в половине декабря 1913 года, только, кажется, поверенный фон Мекка просил десятидневную отсрочку, но Витя, уже измученный всякими предостережениями, опасениями и появлением Рожища (на котором лежала эта закладная) в публикации продаваемых банком имений, согласился отсрочить всего лишь на неделю до двадцать второго декабря. K этому дню он и сам поехал в Москву, и Горошко вызвал к себе на помощь. Горошко в то время еще был в Минске, но ожидал свое назначение * Письмо Е. В. Голицыной. 408 Часть III. Сарны страховым агентом в Вызну, должность, которую он занимал с тех пор много лет в этом городке Слуцкого уезда. Когда в Сочельник Витя утром вернулся из Москвы, он имел настоящий вид победителя. Победа далась ему нелегко, только упорная настойчивость и решительность Вити спасли нас от дальнейших отсрочек. Ему пришлось с Горошко весь день гнаться на автомобиле за <... > по Москве. Дозваться, дозвониться его было невозможно. Не остановило Витю и то, когда прислуга его заявила, что <... > в театре. Витя немедленно отправился в указанный театр и у рампы очутился рядом с <... >. Он, вероятно, говорил с ним достаточно убедительно, потому что на другой день, в последний час, когда все банки уже запирались по случаю наступления праздников, <... > до копейки рассчитался по закладной. Витя успел телеграфно перевести всю сумму в Петербург, а на другое утро был с нами дома, радостный, счастливый, успокоивший теперь окончательно всю нашу семью, потому что только теперь мы могли считать эти деньги своими. До сих пор мы лишь погашали наши долги и обязательства. По старой привычке, я вела самую подробную запись всех производимых расходов. Судя по существующим до сих пор отчетам и приходо-расходным книгам, в приходе у нас, кроме семисот шестидесяти тысяч от князя Голицына, стояло еще шестьдесят пять тысяч от Рапопорта за лес, итого восемьсот двадцать пять тысяч, не считая доходов имения, которые шли на повинности и ведение хозяйства. Округляя цифры, расход этой суммы выражался в следующих цифрах (тыс.): Возврат стоимости Сарн (343) банк и 172 (наличными) 515 Пошлина купчих и закладных, нотариальных и пр. 33 Процент на семейный капитал и процент банку, по векселям, закладным и частным долгам 42 Кулицкий с отступным и расходами его 46 Куртажи, комиссионные и наградные 72 Планы, землемерам; поездки и почтово-телеграфные 5 Оборудование дома, инвентарь 4,5 Урожай, купленный у Дерюжинского 2,5 Заработок Шолковского на 54 тысячи, считая по 55,09 30 коп. на вложенный рубль Заработок семейного капитала 75 825 тысяч 4 6 IV . ГЛУБОКОЕ * (психологическое исследование) Посвящается Диме, моему пасынку ГЛАВА 43 САРАТА Я совсем мало знала Диму, сына моего мужа, хотя познакомилась с ним, когда он лежал еще в колыбели, крохотный и чахлый. Мы с моей подругой Эллой познакомились с родителями Димы однажды ноябрьским днем (это было в конце прошлого века). Они жили в скромном доме в Сарате, немецкой колонии на юге России. Мы с Эллой были членами частного общества по оказанию помощи жертвам небывалого неурожая после засухи, постигшей земли на юге России, и приехали туда на работу, чтобы организовывать полевые кухни, ясли для детей и подручную работу для женщин и т. д. Алина и Виктор, родители малыша, которому едва исполнилось три месяца, приняли нас как близких друзей. Мы оценили их теплый прием, наездившись по ужасной зимней погоде и непроезжим дорогам. Виктор служил в Сарате и оказывал нам неоценимую помощь. Алина в скором времени близко сошлась с Эллой. Элла считала, что Алина несчастная одинокая женщина. И правда, их семья была не очень дружной. Они оба были людьми честными и порядочными, но не подходили друг другу по характеру, и это, конечно же, влияло на их отношения. Страстный мужчина, Виктор очень рано женился, но не получил той любви, которой желал, так как Алина часто повторяла, что вышла за него замуж с досады, не составив блестящей партии. Бедная Алина забыла, что когда ее постигла неудача в личной жиз- ни, Виктор, едва с ней знакомый, из рыцарских побуждений, увез ее и взял в жены, чтобы компенсировать оскорбление, нанесенное самолюбию уязвленной женщины. Все произошло за две недели, * Перевод с французского И. В. Матвеевой. 417 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией и даже семья ничего не знала и была сильно удручена этим. По окончании военной школы Виктора ждала карьера военного, но он не достиг возраста женитьбы и был вынужден сразу же покинуть драгунский полк. Что касается состояния, то ни у него, ни у нее денег не было. Их семьи не могли или не хотели их поддерживать, и молодые супруги немало мучились из-за этого. Они расстались в итоге, к тому же и характеры у них были несовместимы. Алина с ребенком, очаровательным малышом с огромными черными глазами, вернулась к матери и поселилась в Петербурге, чтобы заняться пением, так как обладала великолепным контральто. разъезда с женой Виктор попытался сделать все возможное, чтобы найти службу, и именно в этой колонии он, наконец, нашел себе место, которое устроило его настолько, что он поселился в этих местах. Тем временем его сын Юрик рос, развивался, становился остроумным и живым мальчиком, только мать его слишком баловала и совершенно не могла дать ему никакого воспитания. Он был редким сорванцом и часто доставлял Алине хлопоты. Елена, старшая сестра Виктора, вызвала брата, видя, как трудно Алине воспитывать сына. Несмотря на огромную доброту, в характере Виктора было много твердости, и ребенок обожал и прислушивался к нему одному. В ту пору родился младший, Дима, который был на шесть лет младше Юрика. Именно тогда мы с Эллой, приехав с гуманитарной миссией в Одесскую область, встретили эту молодую пару в Сарате. Оба очень занятые. Виктор службой, Алина детьми, но ни тот, ни другая не казались удовлетворенными. Алина, похоже, скучала и была недовольна. В ее огромных глазах все время была грусть. Складывалось впечатление, что она разочарована всем и всеми. Даже младенец, в равной степени некрасивый и капризный, совсем не радовал ее, и Алина жаловалась на усталость. Юрик становился совершенно невыносимым, как только отец уходил из дома. Я до сих пор помню его отвратительные манеры, которые он демонстрировал во время нашего первого визита в Сарату. – Юрик, – кричала ему мать, – осторожней, ты прольешь какао дамам на платье. – Но я собираюсь вылить им его на голову, – быстро находился он по-французски, на котором говорил очень бегло. Элла была очень элегантно одета. Я же, хоть и не была столь элегантной, вовсе не жаждала, чтобы мне на голову вылили какао. В общем, мы чувствовали себя достаточно неуютно в компа4 2 Часть IV . Г лубокое очень злобные. Единственный, кто мог его заставить слушаться, была мать Алины, но она умерла незадолго до этого, и сестры не захотели с ней больше жить, так как не смогли переносить такое поведение племянника. Даже младшая, Ива, которая всю себя посвятила малышу с самого младенчества и обожала его как собственного ребенка, сбежала от страха и стыда за скандалы, которые племянник учинял привратнику и соседям. Те даже ходили жаловаться и угрожали выдворить их с ребенком из Петербурга. Он дрался с горничными, царапал их, дергал их за волосы и выкрикивал в открытое окно прохожим такие грубости, что Алина впадала в недоумение, откуда он их выудил. Летом в Подольске злому року было угодно, что компания племянников, кузенов Димы, приехали на лето к милой тете Терезе. Это были настоящие хулиганы, которые получали удовольствие обижая и вредничая. Извечно повторяющаяся история: слабохарактерная любящая отпрысков мать, отсутствие отца и мальчики, от которых волосы встают дыбом. Вава отдалился от них, они были постарше, и Дима лучше им подходил. Они постоянно бегали, озорничали и делали гадости, от которых содрогалась тетя Тереза и Адриана. Конечно, у Алины были причины жаловаться на Диму. Одно из своих отчаянных писем она закончила так: «В конце концов, невозможно описать то, что он говорит и что делает, настолько это неприлично». По возвращении в город она избегала появляться на улице с ребенком, до такой степени он был несносен. Что касается занятий, он хорошо учился в пансионе в Петербурге. У него, правда, было гораздо больше самолюбия, чем способностей. И если учитель намеревался ему поставить нелицеприятную оценку, Дима начинал кричать, взрывался и впадал в ярость, упрекая во всем мать, которая всегда заставляла его готовить уроки. Он ее бил и оскорблял, издавая пронзительные крики. В итоге встал вопрос, а нормальный ли он? ГЛАВА 44 А НОРМАЛЬНЫЙ ЛИ ОН? Мой муж был опечален характером Димы и его воспитанием. Об отлучении ребенка от Алины муж даже думать не хотел, потому что это было совершенно невозможно. Конечно, то воспитание, которое получал Дима, было пагубно для него, но обра423 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией зумить мать мальчика, которая до дрожи боялась потерять его, не представлялось возможным. Виктор попытался обратиться к своей матери Элеоноре, женщине рассудительной, с решительным характером, энергичной, сумевшей хорошо воспитать собственных семерых детей. Для начала Элеонора заставила Алину, с которой и без того крайне редко виделась, показать ребенка знаменитому врачу Бехтереву. Мальчика отвезли к доктору. В письме Ариадны, младшей сестры моего мужа, говорилось, что доктор Бехтерев нашел Диму абсолютно нормальным, но рекомендовал разлучить его с матерью незамедлительно, пока не упустили ребенка, так как получаемое сейчас воспитание сделает из него дегенерата или даже малолетнего преступника. Доктор сказал, что не нужно излишне заставлять его учиться, его следует просто воспитывать в разумных условиях, в большой строгости и дисциплине и, безусловно, его могла бы исправить военная школа, так как среда, в которой он растет, крайне нервирует его и распускает до крайности. Он крушит и ломает все в доме, орет как ненормальный, кусает и бьет собственную мать, не позволяя ей даже дотронуться до него пальцем. Я сохранила это письмо Ариадны, написанное в июне одиннадцатого года, а также письма Алины, в которых она рассказывает о здоровье и психологическом состоянии Димы. Все остальные письма были утрачены. Я их тщательно храню, так как пятнадцать лет спустя они прояснили мне то, чего не могли понять врачи. Нормальный он или сумасшедший? Безумство это или распущенность? Может быть, если бы строго следовали советам Бехтерева, то удалось бы спасти ребенка, но было невозможно оторвать его от матери, любившей сына несколько странным образом: ревностно и страстно. И несмотря на это, Дима оскорблял ее, терзал, и возникало ощущение, что ему доставляло удовольствие видеть, как она плачет и страдает. Что до Алины, она никого не хотела слушать и в страхе, что родители Виктора станут настаивать на разлуке с сыном, увезла его в Киев, к своей родне, и определила в гимназию, утверждая, что климат Петербурга губителен для него. За всю зиму Алина написала Виктору лишь несколько ничего не значащих строк: «Ребенок ведет себя хорошо, с учебой все в порядке». Но к весне, забыв свою сдержанность, она прислала моему мужу душераздирающее письмо, умоляя избавить ее от сына. Алина плохо себя чувствовала, изнервничалась, хотела отдохнуть и съездить на море в Одессу, что представлялось невозможным, если у нее 4 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией делала вид, что не замечаю этого. Он старался огорчить меня и ничего не ел за столом, делая вид, что хочет умереть от голода и отчаяния. Но я очень хорошо знала о том, что он тайком уплетал ужины на кухне. Муж волновался всякий раз, когда Дима отказывался от поданной еды, и мне трудно ему было объяснить, что он уже прекрасно поужинал тайком. Однажды, потеряв терпение, я заказала мороженое, зная, что Дима его любит, и прислуге на кухне запретила ему давать. Как и всегда, он сидел за столом с очень несчастным видом, мрачный и молчаливый, желая нас убедить в том, что не может есть, потому что хочет умереть голодной смертью. Подали мороженое. Я отложила на отдельную тарелочку и отправила на кухню для Димы. – Я знаю, что ты любишь мороженое, поэтому отложила для тебя на кухне, так как ты привык ужинать только там и не имеешь привычки есть, как положено, за столом в столовой. Я держалась стойко, несмотря на взволнованность мужа и страдальческий вид Димы. Ему удалось пробраться на кухню за мороженым, но с тех пор тайные трапезы на кухне были забыты, и ребенок ел вместе с нами. Было еще множество подобных инцидентов, которыми я хотела дать понять мужу, что смогу укротить даже льва. И таким образом, к концу месяца ребенок был приручен, и мы превратились в добропорядочную семью. Я постоянно давала ему поручения, чтобы он ездил верхом, и ему это очень нравилось. Неразговорчивый и сосредоточенный, Дима не обладал ни искренностью, ни живостью мальчика его возраста. Однако его поведение было безупречно, и вопреки всему я привязалась к этому ребенку, у которого, должно быть, были очень глубокие чувства к матери, что, по-моему, прощало все выходки, которыми он докучал ей. Он сильно привязался к Сарнам за те три месяца, что провел у нас. Дима вольготно бегал, скакал верхом и плавал. У нас было очень весело, часто приезжали гости. Да, как же было хорошо в Сарнах! ГЛАВА 45 САРНЫ Имение в Сарнах было нашим недавним приобретением. Мы с сестрой купили его, потому что ужасный климат Приволжья, в котором мы прожили, замучил нас. Утомительная жара и опустошающая засуха лишили нас всякого дохода. Мы решили продать 428 Часть IV . Г лубокое одно из наших землевладений, чтобы купить поместье в климате более мягком и благоприятном для разных сельскохозяйственных культур, которыми я увлекалась. Жизнь в деревне всегда была моей слабостью: огород, задний двор и, наконец, управление всем хозяйством. Я чувствовала себя немного королевой. Но Виктор после трех лет семейной жизни и службы у нас в Саратовской губернии был неожиданно переведен в этот раз с востока на запад, в Минск, милый симпатичный городок. По службе это было продвижение, очень лестное, которому муж не мог противиться, но я таким образом оказывалась вдали от своего семейства, и ни о каком хозяйстве речь не шла. Пришло лето, мне нужно было покинуть мужа, чтобы вернуться в фамильное имение, так как моя родня настойчиво требовала этого. Мое отсутствие приводило мужа в отчаяние, но его попытки приблизить место службы к Саратову ничем не увенчались, и, обосновавшись в Минске, мы по-прежнему жили очень далеко от моей родни. Хорошо было зимой, когда моя семья перебиралась в Петербург, но летом... Моя любезная Тетушка и Ольга, моя сестра, даже согласились приехать к нам в Минск на зиму, но по весне они поспешили вернуться в свое имение, родовое поместье, где они занимали центральный дом. Т етушка никак не могла решиться на то, чтобы целое лето не видеться с племянницами, маленькими очаровательными дочерями моего брата Алексея. Он жил в Петербурге, был ученым, и довольно молодым стал членом Академии Наук. Он никогда не пропускал ни одного лета без этого имения, куда приезжал со своей женой и дочурками, которых мы очень любили. У нас были очень крепки семейные узы, и разлука приносила всем огромные страдания. Но у моего брата была семья, а сестра была не замужем и еще больше переживала из-за нашей разлуки. И тогда мы решили поделить наше наследство. Хотя моя сестра не имела никакой тяги к сельской жизни, она настояла, чтобы мы купили еще одно имение на двоих, так как считала, что не следует стеснять гнездо женатого брата. Это другое имение должно было располагаться поближе к месту службы моего мужа и далеко от Волжских берегов, с красивым домом, приятным для проживания, с садом и пристройками. Но при этом стоить не дороже пятидесяти тысяч рублей, так как фамильное имение было отписано на Алексея, отца семейства, тогда как мы с сестрой наследовали шестьсот десятин абсолютно пустой земли. Эти земли всегда отдавались на откуп крестьянам, и мы там никогда не жили, поэтому никто из нас не дорожил ими. 4 4 Часть IV . Г лубокое Другой друг Соукуна, садовник, как только приехал из Чехии, тотчас же занялся садом. Третий привез три картофелины из Бразилии, заботливо посадив их на отдельном маленьком огороде, который ему выделили, чтобы прокормиться. Он заявил, что это именно тот сорт, который произвел фурор в Европе, и что через пару лет мы сделаем на нем крупное состояние. Четвертый, химик, изучал глины, содержащиеся в наших почвах, чтобы использовать их для производства бетона, необходимого для строительства будущего города. Он приехал со всей семьей, и женщины из его семьи взяли на себя наше молочное хозяйство. Пятый привез только свою скрипку, но мечтал о колбасном деле. Шестой… Отойду от повествования и перескочу через все подробности, хоть и болезненные для меня, но не имеющие отношения к нашей биографии. Я была очень опечалена, и муж, чтобы утешить, повез меня в путешествие по Европе, которое, впрочем, не смогло меня отвлечь. Я не в первый раз посещала Европу, и я слишком хорошо ее знала и была впечатлена только один раз в Лондоне, когда в гостиной отеля «Черринг Кросс» познакомилась с Дубравой. Это был один из друзей-посредников бедного Соукуна, тот самый, у которого, по заверению самого Соукуна, были дружеские отношения с секретарем Ротшильда. Наш глухой старик не терял надежды выкупить у князя Голицына Сарны и создать там счастливое царство под нашим руководством. И Дубрава был единственным, кто мог это устроить, так как он осознавал важность Сарн. Но, увы! У Дубравы был настолько жалкий вид, что у меня сжалось сердце. И я поняла, что это был только очередной розовый замок Соукуна. И он растаял. Только сидя в холле «Черринг Кросс» и греясь у пылающего камина, я пришла к мысли, что Сарны должны уйти из нашей жизни, что ничего на свете не может вернуть их нам, так как закрутилось колесо истории. Нам оставалось толь- ко подыскивать другое имение, другое пристанище, жемчужину, которую совсем не просто было найти, но которая единственная могла меня утешить после потери Сарн. ГЛАВА 46 Перед тем как покинуть Сарны навсегда, муж отвез Диму в Петербург, чтобы тот сдавал экзамены в кавалерийский корпус. Лето, которое Дима провел у нас, благоприятно повлияло на него, он стал покладистым мальчиком. Ребенок терпеливо ждал возвращения своей матери и тем временем привязался к Сарнам. 435 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Мы могли только поздравить себя с такой переменой в нем. Но Алина еще не вернулась из Одессы, когда Дима уже поступил в корпус. Мой муж уговаривал ее остаться на зиму у друзей в Одессе, чтобы быть подальше от Димы, как рекомендовал доктор Бехтерев, только на одну зиму, на то время, что мальчик привыкнет к новой жизни, занятиям и дисциплине. Алина ничего не отвечала. Занятия в корпусе начинались только через две недели, и муж решил отвезти Диму к бабушке Элеоноре, жившей на великолепной даче в Петергофе. Бабушка всегда с большим вниманием относилась к внукам. И в этот раз Диму окружили самой нежной заботой. Но спустя два дня под предлогом небольшой прогулки по окрестностям дачи, Дима сбежал на вокзал и исчез. Еще раз сбежал. Дядя Георгий, брат Алины, служил в Петербурге, и именно к нему он приехал спрятаться. Узнав о побеге, бабушка никак не могла оправиться от изумления. Ребенок был таким славным, спокойным и радостным, а тем временем обдумывал свой побег. И в очередной раз она задалась вопросом, все ли с ним в порядке. Конечно, да. Он был абсолютно нормальным ребенком. Безумный не смог бы так продумать и тщательно скрыть свой план, найти дядю Георгия и попросить у него убежища. Нет, конечно, он не страдал никакой формой безумия, просто он обладал сосредоточенностью, сильной волей и крайней скрытностью. Бабушка написала Виктору разъяренное письмо, итальянская кровь бушевала в жилах, она не могла принять такой скрытности и такого превосходства над собой. Любезнейшим образом попросить о прогулке, предварительно продумав план побега. «Нет, это ненормально», – бранилась она. Муж ответил матери (я сохранила это письмо) так: «Не думай о Диме, как о сумасшедшем или больном, не надо называть его этим унизительными словами, совсем напротив, он очень даже здоров физически и психически. Мы с женой смогли в этом прекрасно убедиться летом в Сарнах. Меньше всего нужно думать о том, что- бы лечить его. Дисциплина, труд и аскетизм – вот, что сделает из него мужчину и поможет достичь желаемых высот, и Вы, впрочем, тоже раньше придерживались такого же мнения. Посмотрите на моего сына с точки зрения жизни, а не психиатрии. Ему нужно предложить работу и дисциплину, а не медицину». Как же муж был прав! Но поскольку уже все привыкли думать именно так, он ничего не смог поделать. Едва дядя Георгий известил сестру о том, что Дима скрывается у него, как Алина и Ива поспешили в Петербург. Но мы были все еще очень далеко: Бари, Неаполь, Рим. Алина заявила, что ребенок полностью изменился, 4 8 Часть IV . Г лубокое Было ли это правдой? Судя по тому, как его отец избегал теперь разговоров об этом, я думаю, что должна быть некоторая тайна или страх, что отец или его родня отнимут ребенка еще раз. Алина скрывала, что он не изменился до такой степени? Что он по-прежнему нервный, капризный, вольный и не способен контролировать приступы злости? Я ничего не знала, так как даже самые близкие родственники Алины не были в курсе того, что происходило в маленькой квартире на Каменноостровском проспекте, где жили все трое – Алина, тетя Ива и Дима. Случалось только время от времени, что Дима оставался дома в постели и не ходил в корпус. Приглашали пожилого доктора, старинного друга, который прописывал успокоительный травяной чай, считая, что это было от нервов. «Малыш болен», – говорили в доме, ходя на цыпочках. Алина начинала волноваться, тревожиться и дрожать от страха до такой степени, что сама заболевала. Она носила малышу сладости и глаз с него не сводила. Ива тоже не отходила от малыша ни на шаг и целый день с ним сидела, ухаживала за ним и штопала его порванное белье. Рвал ли он его снова и по какому поводу, больше никто не знал. Все тщательно скрывалось даже от родственников Алины. Все это было от материнского героизма. Позднее, гораздо позднее, мне рассказывали, что Алина продолжала готовить уроки с Димой, хотя отец предоставил ему репетитора, и что бедная женщина дрожала каждый раз от страха, что оценка учителя не слишком польстит самолюбию мальчика, ставшего очень честолюбивым. Он начинал браниться, кричать и рвать одежду. Все как раньше. Меж тем милому мальчику исполнилось шестнадцать, а Алина продолжала его обхаживать как в раннем детстве. Она всегда сама его одевала и прибирала волосы. Это было крайне трогательно, но очень далеко от советов Бехтерева. И если школа старалась сделать из него мужчину, то мать – капризного и избалованного ребенка. Все продолжалось, как было в колыбели в Сарате. ГЛАВА 47 ГЛУБОКОЕ Меж тем жемчужина нашлась. В течение всего лета 1913 года у нас не было ни дня отдыха. Наши бедные агенты не на шутку взялись за поиски. Как только нам сообщили, что жемчужина найдена, мы спешно выехали, но нас ждало разочарование. Ничто даже отдаленно не напоминало Сарны. Список сельских владе439 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ний, выставленных на продажу, был у нас в руках, мы без конца, день и ночь, изучали его сами, разъезжали как коммивояжеры, осматривая владения и пытаясь соотнести выгоду и привлекательность. Последнее нам казалось наиболее важным. Жить в неприятном доме или месте было бы для нас наказанием судьбы. Но все, что мы видели до того, совершенно нам не подходило. Совершенно случайно мы проезжали мимо Вильны, в этот раз однозначно по дороге на Волынь, привлекавшую нас благодаря приятным воспоминаниям, которые мы бережно хранили. И опять-таки совершенно случайно, агент, не принимавший участие в наших поисках, заговорил с нами о старом генерале в отставке, жившем в Вильне. Он хотел быстрей избавиться от имения, на которое он не жаловался, но сложности, домашние заботы, зять и прочее подталкивали его к переезду в город, где у него был красивый дом с большим садом. Виктор съездил к пожилому генералу, который показался ему доброжелательным, как, впрочем, и его жена. Они пригласили нас приехать посмотреть имение Г лубокое, и поскольку они не могли оказать нам честь поехать с нами, то порекомендовали своего управляющего, которому они написали письмо. Мы были уже привычные и быстро собрались в Г лубокое, отложив на несколько дней поездку в Волынь, где нас тоже уже ждали. Г лубокое было расположено по частной ветке железной дороги, конечной точкой которой были Свенцяны на магистральной линии Вильна-Петербург. К сожалению, сообщение было крайне утомительно. Нужно было делать пересадку. Поскольку поезд прибывал в Свинцяны вечером, а частный поезд отходил раз в день, а именно ранним утром, приходилось проводить ночь в Свенцянах у какого-то носильщика при вокзале. Вагоны этого маленького поезда, идущего по узкоколейной дороге, соединявшей многие великолепные владения богатых польских помещиков, казалось, совершали титанический труд, чтобы добраться до конечного пункта Г лубокого. Ведь чтобы проделать этот путь в сто двадцать километров, требовалось полдня. Поезд целыми часами стоял на маленьких станциях, где грузили древесину и пшеницу. Тем временем машинист и рабочие поезда ходили собирать ягоды и грибы в ближайший лес, который был великолепен. Стояла июльская жара. Я сгорала от нетерпения еще больше, чем муж, и очень сожалела о том, что уступила ему, сойдя с основного курса нашего путешествия, поскольку уже представила себе, что мы однажды поселимся именно в Волыни. Имение на4 5 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией При наличии лошадей несложно проделать путь в четырнадцать километров. Винокурня? Но спирт из Г лубокого чаще всего отправляли в Англию для изготовления алкоголя или взрывчатки, а не для того, чтобы травить и губить местное население. В конце концов, Виктор ответил на все мои возражения и вдобавок заверил, что в десяти минутах ходьбы у нас будет поезд, с которым мы сможем доставлять сельскохозяйственные продукты. И не надо бояться избытка фруктов, овощей, пшеницы и сена, у нас будут пути сбыта. Мы сможем смело работать и разводить птицу и скотину в любых количествах, не боясь переизбытка. Нет парка? Но мы разобьем сады и посадим множество деревьев. Обустроим и обставим дом. К тому же мы не можем сбросить со счетов то преимущество, что в десяти минутах ходьбы находится железнодорожный вокзал, почта, телеграф, в двадцати минутах – рынок, лавки, аптека, больница, школы и т. д. Гордон был совершенно прав. Я уступаю. Конечно, это не Сарны, это ферма, и мы будем работать как фермеры. Девятнадцатого октября мы совершили сделку и еще раз поехали в Г лубокое, в этот раз вдвоем с сестрой и уже как хозяйки имения. Муж отпустил управляющего генерала, который был безумно рад уехать в Вильну, и выписал нашего управляющего из Минска, ставшего во главе хозяйства и сохранившего оставшихся людей, что нам показалось правильным. Мой муж сиял от радости, что смог удовлетворить мои капризы. ГЛАВА 48 МЫ ПОБЕДИМ НЕМЦЕВ С конца октября хозяйство вел Фомич, наш бывший управляющий, приехавший из Минска, так как генерал спешил избавиться от хлопот, связанных с имением. Тогда как Виктор торопился начать работы, поскольку он считал сельскую жизнь очень интересной даже зимой, особенно из-за винокурни, которая работала только зимой. Винокурня – это отдельный маленький мир, самый важный в имении, к которому были привязаны все ниточки хозяйства для ее успешного функционирования. Бельский, помощник управляющего, знал ее очень хорошо, но наш старик подводил итоги и разъяснял все вопросы, касавшиеся усовершенствования, которое мы находили важнейшим для подъема других отраслей хозяйства. И поскольку мы возвращались на зиму в Петербург, то 446 Часть IV . Г лубокое все доверили ему. Он человек очень порядочный, в чем мы могли убедиться. Однако это не мешало ему иметь сложный характер, быть брюзгой и всегда пребывать в скверном настроении. Договор был окончательно подписан в Вильне только в декабре 1913 года. Конечно, наше с сестрой состояние было уже почти истрачено и не приносило никакой прибыли. У нас осталось сто десять тысяч, которых было недостаточно, чтобы купить Г лубокое. Генерал уступил, и вся сделка вместе с необходимыми расходами составила двести сорок пять тысяч: девяносто три тысячи в Петроградском банке в Т уле и сто пятьдесят две тысячи наличными. Состояние Tетушки и моего брата составляло тридцать пять тысяч, плюс наши сто семь тысяч, итого сто сорок две тысячи. Нам надо было занять десять тысяч в банке в Вильне. Я настаивала на деталях в виду их важности, которую они приобретут, увы, чуть позже. Мы провели зиму в Петербурге, пока обустраивалось наше будущее гнездо. Муж приказал сделать белый дом как можно удобнее. Там сделали ванную, а затем все побелили или перекрасили. Антося, моя экономка, которая приехала с нами из Сарн, занялась молочным хозяйством и домом. В конце концов мы с Витей приехали в Г лубокое в первые дни мая. Стояла прекрасная погода, и мы не могли не констатировать, что этот старый дом столетней давности приобрел совершенно новый вид. Особенно балкон, перекрашенный в светло-голубой, доставлял мне огромное наслаждение, как и пышные кусты розовых пионов, которые цвели сразу перед крыльцом. Мы проводили целые дни, радуясь этому огромному счастью, в котором мы купались. Дом, свое хозяйство и наконец-то имение. И только в глубине души я все еще жалела о Сарнах. Фомич показал нам все планы по усовершенствованию, над которыми он работал или мечтал зимой. Самый важный был план амбара, о котором муж говорил с ним, уезжая. Но Виктор посоветовал ему строить амбар из бетона, а Фомич хотел из камня и кирпича. Только амбар выходил шесть тысяч рублей. Это было дороговато, поскольку нам надо было еще построить дом для работников и многое отремонтировать во дворе. Кто-то посоветовал нам послать за Макаром, знаменитым каменщиком, работавшем в Березвечском монастыре. Приехал Макар, понял нас с полуслова и тотчас же уехал в Петербург, откуда привез очень простую машину для производства бетона. Первого июня мы приняли его на службу, и он приступил к работе с огромным желанием, и вскоре нам доставили два вагона цемента, заказанного в Риге. 4 0 Часть IV . Г лубокое Его первые письма из Спалы и Скерневице были полны новых впечатлений. Виктора назначили командиром милицейского войска. У него появились обязанности, дела. Свободное время он проводил с друзьями, которые жили вместе с ним во дворце в Скерневице. ГЛАВА 49 НЕМЦЫ НАСТУПАЮТ Я могла быть почти спокойна за моего бедного мужа, но три месяца с начала войны прошли, а победа над немцами все еще не была одержана! Захват Бельгии, пожар в Левене (мой брат был вне себя, узнав, что известная знаменитая Левенская библиотека разорена), бомбардировка Реймса, это были потери и неизгладимые воспоминании. А потом наступила холодная и дождливая зима. Тысячи наших защитников были в грязи, без крова, под снегом и дождем. Господи, когда же наступит день и час, когда можно будет все забыть, простить и радоваться жизни. В декабре Скерневице пришлось эвакуировать. Витя был переведен под Варшаву. Его письма еще были полны оптимизма, но служба становилась все тяжелей. Весь день в седле, несмотря на холод, он был уже счастлив, если мог провести ночь в какой-нибудь еврейской лавочке. Что до меня, то я переживала за Витю ужасно. На фоне этой ужасной катастрофы и кошмара, которому не было названия, я все время дрожала от страха, что он погибнет, и клянусь, что любила его как в первый день после свадьбы и даже сильней. В январе 1915 года я ездила к нему в Варшаву, и он тоже приезжал верхом из Надажина. Я никогда не забуду атмосферу, царившую тогда в Варшаве. Мы встретили тогда там много друзей и знакомых. Среди прочих был племянник моего мужа Г леб, тогда пациент госпиталя, а также кузен моего мужа Кeхли, адъютант князя Т уманова со своей молодой женой и многие другие. Больше всего в этой роскошной жизни в Варшаве шокировал ее контраст с поражениями и бедствиями на фронте. Похоже, все старались забыться в этой суете, это было единственным способом стереть из памяти все ужасы и мрак войны. Макар был против моего отъезда в Варшаву. Он вообразил себе, что Витя хотел бы, чтобы тот поехал меня сопровождать, но муж поспешил ему отправить телеграмму и успокоить, так как появление Макара в Варшаве порядком напугало его. Макар стал 451 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией цербером с тех пор, как уезжая, муж доверил ему имение и меня, потому что Фомич еще не вернулся. Этому крупному мужчине повезло, может быть, из-за его огромной седой бороды, что его выслали из Карлсбада, но ему предстояло сделать огромный путь через всю Румынию, чтобы вернуться в Россию. «Ты отвечаешь передо мной за хозяйку», – сказал Виктор Макару, уезжая, и Макар принял эту шутку всерьез. Он ходил за мной, как сторожевой пес или даже более того, как гувернантка, и иногда мне это ужасно надоедало. Строительство амбара и дома для работников было закончено, но предстояла еще большая работа в других многочисленных постройках на дворе. Им требовался ремонт. Макар брался за любую работу и стал всеобщим любимцем. Он окружил меня самой тщательной заботой. И в итоге взял на себя заботу о хозяйстве, и даже когда наконец-то приехал Фомич, он оставил за собой бразды правления, ведь именно ему хозяин доверил имение, как говорил он с гордым видом. К тому же Фомич чувствовал себя разбитым после заключения и долгого путешествия из Румынии. У него остались силы только на то, чтобы держать книгу и беседовать с теми, кто приходил его навестить, но это не мешало ему смотреть с подозрительным видом на работу Макара на дворе, особенно учитывая то, что бетон не растаял, и что люди из дальних деревень приходили посмотреть на постройку. Бедный старик опять почувствовал печеночные приступы, когда узнал, что ко всему прочему я решила реорганизовать все хозяйство. И что вместо того чтобы фермеры-арендаторы, как и раньше, возделывали землю старым примитивным способом, я собиралась нанять работников, которые будут культивировать по-новому действительно очень плодородную землю, используя хорошие инструменты, хорошие семена и хороших лошадей. Но хуже того, Макар хотел встать во главе этих новых свершений и, не теряя времени, унавозил землю, приготовленную на весну. Я составила подробный план всех угодий в имении, подлежащих возделыванию. Когда я была одна в Г лубоком, то проводила долгие зимние дни за изучением книг по агрономии в богатейшей библиотеке имения. Каждый вечер Макар приходил за советом и читал мне свой дневник, так как по окончании дня он записывал очень подробно все произведенные работы. По его словам, он вел этот журнал для хозяина, которого считал героем с тех пор, как тот ушел на фронт. Вдохновленный этим героизмом, он сожалел, что сам не мог пойти на войну бить немцев и обожал моего мужа, как обожают и завидуют всем героям, которые оказа4 4 Часть IV . Г лубокое не пережило бы те зверства, которые принесла война в XX веке между цивилизованными странами, достигшими, быть может, наивысшей точки разрушения культуры. А я была просто несчастная женщина, которая дрожала от страха за своего мужа и не была ни друидессой, ни сестрой милосердия. И я решаю еще раз пуститься в путь, чтобы увидеться с мужем в Варшаве. Когда я думала о разочаровании, постигшем его по приезде в Нодаржин верхом по холоду и не обнаружившем меня на месте свидания, я настолько горячо сожалела об этом, что решила лучше стать добычей немцев, нежели продолжать эти муки и отправила мужу телеграмму, что буду в Варшаве через два дня. Его ответ изменил мое решение. Он написал мне, что только что умерла его мать и что он немедленно выезжает в Петергоф, чтобы не опоздать на похороны, предложив мне приехать туда же. Второго марта мы были вместе на печальной церемонии похорон бабушки Элеоноры. Ей сделали могилу на песчаном холме на Свято-Троицком кладбище в Петергофе на берегу моря, как и полагалось жене моряка и матери двух моряков. Вся семья была в сборе, они очень горевали, свекор плакал как ребенок, всегда такой спокойный и рассудительный. Было очень жалко бедную Ариадну, которая почти не разлучалась с матерью. Бабушка умерла после продолжительной болезни легких, и Ариадна не отходила от нее ни на шаг. Она горевала. Не хватало только Елены, но она уехала в Галицию, во Львов сестрой милосердия. Сколько раз она говорила, что не сможет пережить свою обожаемую мать. Элеонора была очень строгая, но ее любила и уважала вся семья. Четверо сыновей редко выражали свое обожание. У Вити разрывалось сердце от горя. Он быстро приехал и так же быстро уехал в полном отчаянии. ГЛАВА 50 ГНЕЗДО АИСТОВ Война шла уже восемь месяцев. Не было никакой надежды на ее завершение. Нет, мы не разгромили немцев, и все женщины напрасно ждали возвращения наших героев. Вернутся ли они? Столько раненых, столько убитых! Смерть вошла в семью моего мужа. После бабушки настала очередь мужа Елены. Он был такой хороший, такой добрый и такой еще молодой. Его сразила случайная пуля не на поле битве. Он спокойно лежал в траншее и 455 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией просто приподнял голову. Его тело привез с Кавказа сын Г леб, сам контуженный. Странное совпадение. Несчастье сделало вдовой Елену в тот же день, что она потеряла мать. Суеверие заставляло ждать третью смерть. Я боялась за мужа. Его подразделение оставило Витю в запасе, но это не означало, что он меньше подвергался риску. Ни одна пуля не просвистела у его уха, ни один снаряд не разорвался под его ногами, ни один аэроплан не выследил его. В каждом письме он призывал меня оставаться с родней в Петербурге и просил навещать убитых горем свекра и Ариадну. Да у меня и не было уже сил ехать одной в Г лубокое, и я осталась с семьей. Пасха не принесла ни радости, ни надежды. Город был охвачен трауром. Все это приводило в отчаяние. Неожиданным образом к концу пасхальной недели, такой печальной и длинной, пришла телеграмма, что приезжает муж. Врачи решили, что у него слабое сердце, и отпустили в отпуск на четыре недели. Огромная радость от встречи с ним омрачилась щемящей тревогой за ослабленное миокардитом сердце. По приезде мы обратились к самым известным докторам Петербурга. Ланге и другие врачи вселили в нас надежду. Они полагали, что случай не слишком серьезный, нужно было просто поменять образ жизни. Витя уже не был двадцатипятилетним подпоручиком, способным день и ночь сидеть в седле. Но победа над немцами не была пока одержана, и не было никакой надежды уйти от усталости и психологических страданий. Он не хотел лечиться и мечтал просто побыть в Г лубоком, чтобы насладиться отпуском. Макар пригласил его приехать на апрельский посев и посмотреть на работников и новых лошадей в деле. Эта причина была убедительней, чем то, что в Петербурге было не слишком радостно. Он увиделся с сыном, но, похоже, это его не слишком обрадовало. Его брат Дмитрий, улан, участвовал в тридцати сражениях и был серьезно контужен. Его демобилизовали из Г алиции и лечили в клинике Виллие. Мой свекор и Ариадна остались одни на даче в Петергофе. Мы любили их и очень переживали. «Если ты хочешь, чтобы я поправился, отвези меня в Г лубокое», – умолял меня опечаленный муж. Он даже не хотел читать газеты, сводки в которых были удручающие. Я пыталась отложить отъезд, чтобы быть поближе к врачам, так как у меня в голове все еще крутилась мысль о третьей жертве. Холодный и дождливый апрель не обещал ничего радостного, особенно, когда на сердце скребли кошки. Но мне пришлось согласиться. 4 8 Часть IV . Г лубокое – Даже если немцы захватят наше имение, мы будем защищать наш дом до последнего вздоха, не так ли? – спрашивала я мужа. – И если его сожгут, мы построим заново, – ответил он. Конечно, дело не в старинном белом доме, которым мы так дорожили, а в том, что это был наш дом, наше жилище, наше гнездо. Это чувство, которое заставляет птиц прилетать из дальних краев к заброшенным гнездам. А ведь тысячи семей были лишены сейчас этого. ГЛАВА 51 БЕЖЕНЦЫ Посвящение недостойному С вокзала доносились все более тревожные вести. Враг продвигался к Варшаве, которую в прошлом году героически освободили войска Сибирской армии. В скором времени у нас появились несколько беженцев. Потом приехали из Ковно с просьбой укрыть тридцать вагонов сельскохозяйственных машин. Похоже, нам с трудом удастся разместить весь урожай по амбарам, но мы были счастливы уступить бетонный амбар, который к тому же смог вместить состав, прибывший из Ковно: паровые машины, молотилки, веялки, плуги, сеялки и другие. За ними прибыли беженцы, которые тоже просили спрятать домашнюю утварь. Никто не хотел согласиться с тем, что Г лубокое было в опасности. Казалось невозможным, чтобы немцы захватили трассу Петербург-Варшава. Только мой брат покачивал головой: «Нет, сердце мне подсказывает, что они проделают тот же путь, что и Наполеон, – говорил он с тоской, – и Г лубокое окажется на их пути». Да и никто не принимал этого. Мы тешили себя большой надеждой на то, что эти вандалы XX века до нас не доберутся, но надо было срочно делать все, что от нас зависело, чтобы закончить сбор урожая. И муж привез паровую машину для молотьбы пшеницы. Нашим работникам на помощь пришли литовцы, приехавшие от графини Олсуфьевой из окрестностей Ковно. Мужа графини убили на фронте, а она осталась в Москве. Ее усадьба была захвачена и разорена врагом. Управляющий Олсуфьевых Бруно едва спасся и увез с собой прислугу и скот, который ему удалось сохранить и спасти, правда, только тридцать голов отменных экземпляров датской породы Фьюме, которых привезли к нам с просьбой сохранить, пока не минует опасность. В августе просви459 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией стел свисток к началу работ в старых амбарах, и Бруно, который занимался всем винокуренным заводом, пришел со своими работниками. Вместе с нами они дни напролет работали в течение двух недель с таким рвением и такой радостью, что, казалось, забыли о причинах спешки. Дни стояли хорошие, уже было свежо, особенно ранним утром. Фомич нас покинул, на этот раз со всей семьей, полагая, что он будет в большей безопасности, уехав на Волгу, в Казань, к родне его жены, принявших их, как беженцев с фронта. Зато Макар и Бельский работали за десятерых, так как помимо сельскохозяйственных работ оставалось множество проблем с беженцами и новой железнодорожной линией из Г лубокого в Сеславино. Эти четырнадцать верст были очень важны. И что- бы соединить два магистральных пути, поспешно приступили к строительству. Инженерам-строителям нужны были курьерские лошади, так как железнодорожный путь проходил совсем рядом с усадьбой, и в том числе десять километров по нашим полям. Они просили срубить лес, красивейшие ели. Беженцы прибыли из Ковно, уже оккупированного немцами, прося крова и помощи. Стада породистых коров и подводы с груженными телегами каждый день приезжали издалека. Подвода из имения Тотлебена прибыла ночью в проливной дождь. Привезли экипажи, ковры, серебро. Но какие сокровища, какая коллекция картин и библио тека остались в имении и оказались во вражеских руках! Под уздцы вели отменных лошадей английской породы. Мордвиновы тоже приехали к нам, отвезя детей в новгородскую губернию. За ними прибыл обоз с великолепными жеребцами. Кучеры вели их под уздцы. Им нужно было проделать тысячу километров до Окуловки на тракте Петербург-Москва, где находилось имение их сестры. Затем приехали Утины, Завиша, Фански и другие. Они проделали сотни верст в экипаже и сделали остановку в пути у нас, убегая от врага, но не зная точно, что им предпринять в поиске крова на зиму и средств на прокорм лошадей и скота. После двух дней передышки они продолжили путь к Полоцку или Витебску в надежде найти кров в каком-нибудь фольварке по соседству, так как Г лубокое было очень близко к врагу и к тому же переполнено. Приезжали из Двинска, Сувалок, Вилькомира, Щавлий и других мест. Все постройки на дворе были заняты сундуками, корзинами, домашней утварью, но не хватало лошадей, и пожитки нельзя было увезти с собой. Пианино, горшки с цветами, мебель в стиле Жакоб, коробки с книгами, посуда, ковры, тулупы, все везли впе4 3 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Он шел в хвосте дюжины других поездов, груженных доверху, которые плелись, как черепахи. Быстрый и нетерпеливый Виктор, конечно же, томился в крошечном купе, а его присутствие было так необходимо в Г лубоком. Так прошла ночь и целый день. Наконец ему удалось дозвониться до меня и попросить прислать лошадей на маленькую станцию в двенадцати километрах от Г лубокого, где предположительно он сойдет с поезда, которому не удастся доехать до вокзала в Г лубоком из-за сотни скопившихся на путях составов из Ковенской губернии. И таким образом муж добрался до дома к пяти часам. Беженцам из Свенцян удалось добраться намного позже. Среди них были незнакомые дамы, коллеги моего мужа, чьи имена ускользают из памяти. Хорошо я помню только Мордвинова, который оставил свое родовое имение графов Маврос, занятое уже врагом, его соседа литовца Корнелиуса, члена Думы, и братьев Назимовых, один из которых, командир этапа, занял со своим батальоном целый двор и весь дом. В том, что нам грозит опасность, сомневаться больше не приходилось. Вражеская кавалерия, захватившая Подброджие, продвигалась вперед с невероятной скоростью. При наличии броневиков и пулеметов немцы в скором времени прошли Свенцяны и оккупировали следующие станции вдоль узкоколейной дороги, идущей в Г лубокое. ГЛАВА 52 ИСХОД Я не смогу описать день первого сентября в Г лубоком. Сумасшедшая суета. Множество людей приходили за советом или чтобы получить сведения, а также за помощью и спасением. Просили лошадей, бесплатные билеты на поезд, которые муж бесперебойно раздавал, просили укрыть вещи, которые невозможно было взять с собой. Матушка настоятельница из Березвечского монастыря пришла умолять, чтобы ей выделили вагон для монахинь, которых она везла в Елец. Мордвинов, Корнелиус и генерал Андреев рискнули, несмотря на оборону, добраться до Сеславино. Им удалось сесть в проходящий поезд. Дом и двор были полностью заняты этапным батальоном Назимова, назначенным начальником города. Мы обязаны были беспрекословно ему подчиняться. Поэтому, когда он решил сжечь амбары и склады, где были заперты двенадцать тысяч пудов зерна, формально я воспротивилась этому, позабыв о всякой дисципли464 Часть IV . Г лубокое не, но так как Назимов был благородным человеком, он подчинился воле упрямицы. В глубине души мы все еще не хотели верить в надвигающуюся опасность. Нам представлялось совершенно бесполезным и невозможным думать о том, чтобы упаковывать наши вещи, так как весь день нужно было думать о том, как накормить всех этих людей, куда положить спать. Дело дошло до сеновала, так как комнаты были уже заняты. В саду и во дворе было полно солдат, ржущих лошадей и лающих собак. Антося рассовывала наши вещи, белье, посуду по коробкам и корзинам, а мы с Витей не могли уделить этому ни минуты нашего внимания, так как должны были разместить людей и решить вопрос с прислугой. Одни хотели уехать на случай вторжения врага, другие предпочли остаться, и Бельский, «хранитель чужого добра», отправил семью, а сам тоже решил остаться. В семь вечера мы помчались с Витей на вокзал. Просили помощи по телефону. Некоторые члены реквизиционной комиссии остались на одной из соседних станций и просили о помощи. Муж отправил за ними незамедлительно срочный поезд и спросил у инженера Хитрово, работавшего на новой ветке железной дороги, насколько реальна опасность. Хитрово, похоже, удивился такому видению вопроса. Новая ветка, которая связывала Г лубокое и Сеславино, была настолько важной для жизни фронта артерией, что защищать ее будут любой ценой. Сибирская армия уже прорвалась из Лиды на помощь, чтобы не подпустить врага кГ лубокому. Дирекция железной дороги, идущей на фронт, держала прямую связь со ставкой, и доказательством безопасности было, прежде всего, то, что никогда бы не стали рисковать кассой дирекции, так как там были миллионы. Этот ответ показался нам убедительным, и в этом случае можно было отложить отъезд. Но два часа спустя эта же самая дирекция железной дороги отправила нам депешу, сообщающую, что телефонная линия перерезана: «Нас отрезали от Молодечно. Спасайся, кто может». Мы приняли все меры, чтобы избежать паники, но отъезд нельзя было больше откладывать, так как враг наступал с двух сторон. «Антося, пакуйте багаж», – все, что я смогла сказать своей преданной экономке, а Витя раскладывал по коробкам и корзинам целый ворох бумаг из канцелярии. К полуночи почти все было собрано, и после ужина мы заставили всех отдохнуть. Но в час ночи город проснулся согласно предписанию генерала Потапова, который приказал эвакуировать немедленно Г лубокое и подорвать станцию с подвижным составом. В городе поднялось жут4 0 Часть IV . Г лубокое шесть дней, а мы так и не добрались до места. Мы ехали по узкоколейной дороге и иногда подолгу стояли в пути, чтобы пропустить встречный поезд. Было холодно, часто шел дождь, и товарные вагоны, хотя и неудобные, были для нас с мужем и всех тех, кто ехал с нами из Г лубокого, убежищем. Мы все еще были в повозке. Мне в ней было очень хорошо, а вот муж едва мог вытянуть ноги. Часто во время долгих остановок, если погода позволяла, мы ходили прогуляться. Леса и озера у истоков Волги были чудесны. На большом подносе нам приносили ужин и чай, как в обычном вагоне. Я представляла, какой странный спектакль являлся курьерскому или почтовому поезду, проходившему мимо. Ужин для беженцев вокруг костра, и ещe ко всему прочему туалет, который я совершала стоя, рядом с повозкой на платформе, а трое горничных держали мне тазик, мыло и полотенце. Мы добрались наконец до Бологова, находившегося на магистральной линии Москва- Петербург. Муж отправил вперед почтовым поездом секретаря и служащих, чтобы подготовили все, что необходимо для выгрузки всего нашего состава в Петербурге, а мы даже не стали сходить с поезда, так как высока была вероятность либо остаться на дороге, либо отъехать в Рыбинск. Понадобились вся энергия и авторитет Виктора, чтобы добраться до конечной точки нашего путешествия. На станции Торбино мы провели несколько часов, выгружая людей и лошадей Верeвкиной в имение еe невестки С. Эллис. Они ничего не знали о семье Верeвкиных. Вильна была уже оккупирована, и Верeвкин с женой оставался там до последней минуты. Было ли у них время убежать? Где они сейчас? Уже за двенадцать километров до столицы наш состав отогнали на запасной путь и отцепили паровоз. Муж пешком дошел до ближайшей станции и заставил вернуть паровоз и отправить наш поезд по назначению, иначе о нем просто забудут, и он простоит в полях до второго пришествия. В итоге к девяти часам вечера мы добрались до северного вокзала в Петербурге после восьми дней странствий. ГЛАВА 53 БЕЖЕНЦЫ В ответ на прошение моего мужа, как члена Т атьянинского комитета, которое он отправил с секретарем из Бологова в Петербург, комитет с готовностью пришел нам на помощь. К нашей радости поезд прибыл на северный вокзал, куда комитет предпо471 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией лагал прибыть за нашей прислугой и беженцами с семьями. Машины ждали уже на перроне. Их отвезли на временные квартиры, накормили и приютили на семь дней, по завершении которых они нашли бы постоянное жилье, а также работу или какое-то занятие. Некоторые, получив бесплатный билет, уехали в Сибирь к семье, другие, как, например, наш любимый работник с винокурни Юрка с матерью и невестой, предпочли уехать работать в шахты на юг. Третьи остались в Петербурге и стали дворниками, сторожами, санитарами, посыльными и т. д. Комитет обеспечил их всех теплой одеждой и деньгами. Наша личная прислуга поступила на службу к нашим друзьям. В итоге весь обоз был расформирован. С нами остались только Макар и Антося, наши самые важные люди, с которыми мы никак не могли расстаться, хотя у самих не было крыши над головой. Но Антося просила отпустить ее на некоторое время в Борисов под Минск, откуда, как подсказывало ей сердце, еe замужняя дочь вот-вот должна была уехать, поскольку враг надвигался, а Борисов находился на Наполеоновской дороге. Макар же, напротив, со всей своей семьей, старшим сыном Колей, шурином и одним из сторожей остались при четырех лошадях, жеребце из Варшавы и трех породистых кобылицах, которых мы решили сохранить любой ценой. Нам дали два вагона, и Макар со всей семьей уехал в Саратов в имение моего брата, приютившего их на всю зиму. Мы тоже поселились у брата в его квартире в Академии Наук. Но что такое привычка? Мне было трудно покинуть повозку, которая была для нас убежищем и домом в течение всего путешествия. Наши лошади не смогли перебороть страх перед машинами и трамваями на Невском проспекте, и карету запрягли двумя наемными лошадьми и отправили в Академию. Я села в повозку одна в этот раз, так как она ехала медленно, след в след за нашими людьми и багажом. Я не слишком торопилась начать новую жизнь, а муж был слишком взбудоражен и слишком занят, чтобы разделить со мной удовольствие (увы, очень печальное), которое я находила в размышлениях о том, что от порога Г лубокого до порога дома моего брата я не покидала эту карету, ставшую нашим последним кровом. Брат принял нас у себя. Моя невестка смеялась и говорила, что сделала нам одолжение, уступив бельевую комнату на последнем этаже под канцелярию моего мужа, немаленькую, к слову сказать. Секретари и служащие канцелярии нашли приют у друзей и их родни. Но было невероятно трудно привести в порядок 4 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией зиты, полдники и ужины в Петербурге порядком мне наскучили, авГ лубоком я была счастлива, что могла чудесным зимним днем поехать на санях на станцию (Макар в итоге купил пару лошадей, которым требовались экзерсисы) встречать составы с фронта. На фронте все было спокойно, царило абсолютное затишье, и тем не менее каждый день привозили больных и раненых. Надо было видеть, как сестры милосердия, зачастую совсем девочки, привычно вскакивали в вагон, чтобы отнести ужин, хлеб и т. д. Никого никогда не обделяли в столовой, солдаты уходили хорошо подкрепившись и при табаке. Неудивительно, что мужу так сложно было вернуть меня в лоно семьи. ГЛАВА 54 ТРЕТЬЕ СЕНТЯБРЯ Я вернулась в лоно семьи первого марта экспресс-поездом, который послал за мной муж, известив меня, что вернулась его невестка Елена из Галиции и нашла нам замечательную квартиру с обстановкой на Мойке. Это все меняло. Я больше не буду чувствовать себя, как на мельнице, приходя домой. И потом тетя Кeхли уже не будет в двух шагах от нас, и она не сможет заходить по пять раз на дню именно тогда, когда меньше всего этого хочется. Тeтя Полина, кузина моей покойной свекрови, была очень приятная и обходительная, но когда она начинала о чем-нибудь разглагольствовать с невероятным апломбом, требовалось огромное терпение, чтобы слушать ее. И я не слишком-то радовалась ее расположению, поскольку однажды чуть с ума не сошла, слушая, как она в деталях описывала роскошные туалеты, которые носили сорок лет назад элегантные дамы высшего света, с которыми она общалась. Я еe перебила, выказав крайнее нетерпение: «Я их не знала и не видела этих дам, что мне с того, сколько воланов было на их юбках и локонов на парике?» Это было слишком неуместно. И я это прочувствовала, особенно когда «не видела, не знала» стало частенько повторяться в нашем кругу. В общем, я была неимоверно счастлива, что мы съезжаем из гостиницы и будем жить в очаровательной квартире, которую нам нашла тетя Елена. Квартира находилась на втором этаже и имела хорошее расположение. Все пять комнат были уже обставлены. Елена, все еще полная энергии, помогла нам обустроиться и больше месяца прожила с нами. Казалось, мы заново начинаем семейную жизнь после развода. Разводом мне показались четыре 478 Часть IV . Г лубокое месяца в гостинице «Париж». И поэтому три весенних месяца на Мойке, 14 мы провели как молодожены. Только в июне 1916 года мужу пришлось ехать на фронт по делам комитета, а я отправилась в Г лубокое с большим другом нашей семьи господином Жешовцом, польским домовладельцем, имение которого находилось в соседнем уезде. Мы ждали возвращения мужа с фронта в Г лубоком. Витя приехал на машине. Он был очень занят своими делами. К нему приезжали со всех сторон, но нам все же удалось провести десять счастливых дней вдвоем в белом доме. Мы занимались столовой Красного Креста. С нами была еще госпожа Боголюбова. К концу июня мужа вызвали в Петербург принять участие в различных конференциях. Я решила провести время со своей родней, поскольку разлука с ними всегда была для меня пыткой. Мы отправились в путь по новой железной дороге, построенной зимой до Сеславино, и, доехав до Полоцка, расстались. Сколько раз нам приходилось это делать, но в этот раз у нас обоих глаза были на мокром месте. Нам было до слез грустно расставаться. «Ну-ну, через две недели я вернусь в Петербург. Не стоит расстраиваться. Да и мои не станут настаивать, чтобы я оставляла тебя больше, чем на две недели», – пыталась я утешить моего любимого мужа, хотя нам обоим было грустно. И даже по приезде в Саратов, возвращаясь в родовое имение, к родным, которых я всех очень люблю, все-таки странное чувство по-прежнему щемило мне сердце. Едва закончились две недели, как я уже была готова ехать, но мужа вызвали на фронт по делам Татьянинского комитета . На 59 него были возложены обязанности по ревизии, и мне пришлось отложить отъезд и ждать его возвращения. Да и брат умолял меня ещe побыть у них. Витя задержался на фронте. Потом он заехал в Г лубокое, где обнаружилось, что Макар тяжело заболел дизентерией. Я умоляла позволить мне приехать в Г лубокое, поскольку боялась, как бы Витя не заразился. Но телеграмма приостановила мой отъезд. Муж отправил мне документы для сопровождения двух вагонов для перевозки лошадей и людей, прибывших из Г лубокого в сентябре прошлого года. И мне вновь пришлось отложить отъезд. Витя по-прежнему был в Г лубоком. Но поскольку от меня скрывали его болезнь, то только много позже я узнала о ней. С ним случился сердечный приступ, и он был вынужден лежать в постели. Витя жил в комнате по соседству с Макаром и был на волоске от смерти. 4 1 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Алина выглядела постаревшей и больной. Я не знаю точно, чем она болела, но врачи считали, что она в тяжелом состоянии. И Дима, осиротев после смерти отца, мог потерять и мать. Я была убита страшным горем, свалившимся на мои плечи. Но во мраке, окутавшем мою жизнь, мне показалось, появилось просветление. В моей опустошенной жизни появилась цель. Быть может, поэтому я осталась на этом свете: я пережила любимого мужа и своего собственного ребенка. Может быть, этим горем я должна была искупить огромное счастье, которое я испытала, любя и будучи любимой таким мужчиной, как Витя? На его свежей могиле я поклялась, что отныне отдам все свои силы на то, чтобы подарить счастье ребенку, у которого я похитила отца, и женщине, благодаря которой я познала рай. Я забуду о себе и посвящу себя мальчику, который был еще слишком юн, я сделаю все от меня зависящее, чтобы им гордился отец и чтобы моя жизнь стала доказательством всей глубины чувства, которое в течение шестнадцати лет заставляло пылать мое сердце. Как же я была права той ночью третьего сентября, когда утверждала, глядя с вершины холма в Зябках на пожарище в Г лубоком, что мы вовсе не были несчастны, потому что все еще были вместе. Это было за год до смерти Виктора. ГЛАВА 55 МУЧИТЕЛЬНЫЕ УГРЫЗЕНИЯ Возвращаясь к воспоминаниям о катастрофе, которая разбила мне жизнь, невозможно не вспомнить о доброте и внимании по отношению ко мне в ту пору. Мои родные разделили со мной боль утраты, после которой я жила с семьей моего брата в Академии. Тетушка и сестра тоже туда приехали, чтобы не расставаться со мной. Пачка писем и телеграмм с соболезнованиями тоже напоминали мне о горе и скорби, которые принесла эта неожиданная смерть в жизнь многочисленных друзей и коллег Вити. Можно ли забыть панихиду, состоявшуюся вечером в Польском комитете в день похорон? Служил русский священник, и польская колония слушала его и молилась, стоя на коленях. А я повторяла про себя, ничего больше не существует для меня и ничего мне не осталось. Я думала, что перестала чувствовать, мне казалось, что моя душа улетела вместе с ним, но молитва этих людей, имен которых я не знала, тронула меня до слез. Возможно ли забыть внимание этих малознакомых людей, которые поддерживали меня во время болезни 482 Часть IV . Г лубокое мужа: семья Чеховец, печаль которых была настолько настоящей и искренней и чья дружба в память о покойном муже стала доказательством для меня много позже, когда я в ней так нуждалась. Новость о его смерти потрясла Г лубокое, и после службы и молитвы в Березвечском монастыре Макар отправил ко мне монахиню, свою сестру, чтобы умолять меня вернуться с ней. Я вернулась в Г лубокое одна, в трауре, вдовой. Я узнала подробности болезни сердца моего мужа, которые от меня скрывали. Он лежал в комнате, в которой жил Фомич, поскольку весь дом был занят. Госпожа Боголюбова и сестры милосердия ухаживали за ним, а добрая Раиса приходила к нему каждый день из Березвечского монастыря. Еще раз я пропущу подробности, которые до их пор терзают мне душу. Я никогда их не забуду, но не хочу делиться ими с равнодушным читателем или недостойным, как тот, кому посвящен этот труд. По возвращении в Петербург я была огорчена тем, как тетя Полина и особенно невестка Елена, единственные из всех, были суровы и несправедливы ко мне. Да простит их Господь на земле и на небе, но я была ужасно оскорблена, когда они сказали мне, что я наслаждаюсь своей свободой и мечтаю о новом замужестве, и что вряд ли мой траур продлится больше месяца. Они мне подыскали в качестве будущего мужа «какую-то моль из Академии». Мне стало плохо от злости и огорчения, и я не хотела их больше видеть и только благодарила Господа, что меня приютили в моей семье, в которой никогда бы не позволили подобных высказываний и делали всe возможное, чтобы меня утешить. Пытаясь меня оскорбить, они добрались до того, что мой муж сказал о сыне. Я говорила с Еленой об этом, потому что она была в комнате умирающего, и я даже думала, что она слышала его слова и поскольку они меня крайне удивили, я спросила еe о причине такого поведения. Они обрушились на меня, тогда как единственным моим желанием и целью было быть полезной этому мальчику, который напоминал мне отца, хотя совсем не был похож на него чертами лица, но он был тонкий, стройный и худощавый, как и Виктор в его годы. Ну и потом это был его сын, а было ли у меня что-то дороже на этом свете, чем воспоминания о моем усопшем муже? Короткая записка на французском языке, которую я отправила тете Полине, должна была заставить ее задуматься о неоправданной несправедливости в отношении меня. Я могу процитировать, так как у меня сохранилась копия. Пятого ноября 1916 года: «Сударыня, мне грустно узнать, что Вы находите удовольствие, нелицеприятно высказываясь обо мне с теми, кто хочет это слушать. 4 6 Часть IV . Г лубокое Но наступило лето, и пришла пора расставаться, так как меня охватывало отчаяние, как только я начинала думать о нашем родовом поместье, где я проводила прошлое лето, а мой муж тем временем лежал одинокий и больной в комнатушке Фомича. Если бы я приехала, как хотела, после двухнедельных каникул. Если бы я приехала, как только получила известия о болезни Макара. Если бы! О, если бы! Мучительные угрызения и бесконечные «если бы» не давали мне ни покоя, ни отдыха. И теперь я только хотела вернуться в комнатушку Фомича в имение и остаться одной навсегда. Да простит меня Господь за эту горечь и отчаяние, отдалившие меня даже от родных, доброта которых ко мне была безгранична. Они тоже удалились от меня, уехав в наше фамильное гнездо, которое я обожала всю свою жизнь. Я не хотела ничего знать кроме могилы на холме в Петергофе и Г лубокого, где Витя провел последние дни своей жизни в одиночестве и болезни. Я решила побыть какое-то время без родных, которые, как обычно, уехали на лето в Саратовскую губернию. А я уехала в Г лубокое, где занимала три комнатки, в которых раньше жил Фомич, с балконом, выходящим в сад. Дом был занят благотворительной организацией при Думе, во главе которой стоял некий Манеков, поселившийся там с женой, маленькими детьми, прислугой и друзьями. Они были хорошие люди, особенно потому, что не обращали никакого внимания на меня, что не помешало им удивиться, когда я просила их не рушить мои постройки и не рубить деревья в саду. Немцы по-прежнему оставались за тем же огневым рубежом, который стал границей между Поставами и Сморгонью. Они не продвигались, но это не мешало им палить из пушек дни напролет. Мы уже привыкли, и когда пришли и сказали, что немцы наверняка прорвут границу и войдут в Г лубокое, я подумала, что буду счастлива, если меня расстреляют или даже сожгут заживо, как и полагалось вдове. Как в Индии. Но я не смогла побыть в одиночестве, как хотела, за изучением того, что убеждало меня в существовании загробного мира в книгах, которые мне дала сестра. Единственное занятие, которое меня утешало. ГЛАВА 56 СТОРОЖЕВОЙ ПEС Мне не удалось побыть в одиночестве, так как одна особа из наших минских друзей приехала меня навестить и, посчитав, что ей будет на пользу отдохнуть на воздухе от своего занятого мужа, 487 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией осталась у меня на лето. Ей выделили комнатку, смежную с моей, а большой балкон, выходящий во двор, стал для нас гостиной, кабинетом и столовой. Обставили его тоже для этих целей. Прислуживала нам жена Макара, так как бедная Антося не вернулась. Она простудилась и умерла, едва приехав в Борисов к дочери. Мы вели уединенный образ жизни, не имея ничего общего с Манековыми, они были слишком молоды, а я ничего не хотела знать, кроме своей печали, но наша минская подруга потихоньку начала устраивать встречи с Манековыми в большой кухне. Изучение рецептов блюд сопровождали эти встречи. Потом она стала пить чай в компании наших милых соседей на голубом балконе, а в скором времени они уже совершали прогулки на автомобиле с детьми. Короче говоря, она уже не могла обойтись без наших соседей и была крайне довольна. Я не вписывалась в их уклад жиз- ни, но ее жизнерадостность и живость была такой заразительной, что ей удалось даже рассмешить меня несколько раз, поскольку их паясничанье, танцы и кокетство действительно были веселыми. Ей даже удалось развеселить Макара. Макар теперь имел вид и поведение медведя в дурном настроении. Он не мог привыкнуть к этой новой жизни в Г лубоком, абсолютно бесцельной, даже праздной, поскольку круг его обязанностей сузился, да и к тому же он переживал, как и я, из-за смерти Виктора. Его голос не имел больше веса, и он ничего не значил на дворе, полном народа. Слишком близко к амбару зажигали костер, рискуя устроить пожар, ломали ветки деревьев, привязывали лошадей к фруктовым деревьям, брали мебель и пожитки беженцев на складе, ключ от которого у него забрали, и отвозили вещи, не говоря ни слова, в соседние деревни. Если он протестовал, на него смотрели с искренним удивлением или начинали смеяться, даже не слушая его. Что-то изменилось даже в воздухе. Эти бедные солдаты уже не были героями войны, о которых мечтал Макар, даже Крючков, похоже, был забыт. Он считал жизнь, которую вели вне фронта, слишком веселой, пили, распевали песни, танцевали, не прекращая. И это становилось уже неприлично. И еще если бы хотя бы была надежда на прекращение войны, но конца не было видно. И это длилось уже долгих три года. Жизнь, похоже, застыла в ожидании, но все были в замешательстве, так как по-прежнему раздавался грохот канонад, и вражеские аэропланы часто совершали налеты. Г лубокое разочарование и невероятное уныние охватили нашего бедного медведя. Он приходил поворчать под наш балкон, но наша минская подруга выплясывала перед ним на цыпочках 4 1 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией Как только сумма, которая мне показалась достаточно крупной, чтобы покрыть расходы моей семьи на зиму, была получена, я прикрыла лавочку. А поскольку наступление зимы приближалось, мы с Димой отправились в Петербург. Дорога оказалась непростой, и только чудом мы доехали целые и невредимые, обвешанные котомками и корзинами с провизией. Дима тоже участвовал, конечно же. Он хорошо поработал, помогая мне целыми днями, разбирая полученные чеки и купчие наших покупателей. Мы говорили об этом подробно, чудом оказавшись в маленьком купе, в котором даже невозможно было двигаться, вагоны были битком забиты людьми, так как армия отступала, а дороги и составы брали приступом. ГЛАВА 57 ВТОРЖЕНИЕ НЕМЦЕВ Зима была тяжелая и грустная. Мы провели ее в Академии вдвоем с братом. Я пропущу ее и перелистну эту страницу. Пройдя через невероятные трудности, нам удалось добраться до Аткарска на Рождество к нашим дорогим родственникам. Но что за печальные новости и какое отчаяние! К середине января 1918 года мы вернулись в Академию и опять остались вдвоем настороже в ожидании немцев. Еще раз на Пасху брат, опечаленный тем, что его семья была так далеко от него, поехал к своим под предлогом привезти Тетушку и Ольгу, тогда как Наташе нужно было дождаться окончания занятий в гимназии прежде всего, да и она думала остаться на лето в Аткарске, чтобы продолжить учебу в школе без перерывов, так как из-за того, что поезда были переполнены, движение становилось часто невозможным. Их природная любезность вызывала симпатии, что было хорошо для Наташи и девочек, которых очень любили в гимназии и которые не жаловались на новую для них жизнь, хотя очень скромную и полную забот. Я готовилась принять мою маленькую семью после Пасхи и хотела, чтобы они провели лето на даче Рест в Петергофе, у моего свекра. Тем временем мой брат прислал мне из Аткарска известие, что накануне приезда в свое убыточное имение, куда он поехал, вооружившись документами, которые позволяли ему спасти очень ценную библиотеку, архивы и документы, банда мерзавцев разворовали имение и сожгли его ночью во время бури, которая помешала прибежавшим крестьянам спасти библиотеку. Поджог 492 Часть IV . Г лубокое совершили в кабинете Тетушки, настоящем музее, и библиотека погибла в пламени. А также и то, что было так дорого: портреты, альбомы, переписка, воспоминания, предметы искусства и многое другое. Моя сестра тоже потеряла все, что невозможно было заменить, все, что было смыслом жизни, что хранило воспоминания, еще не напечатанные музыкальные дневники, портреты и картины, в которые она вложила весь свой талант. О, бедная Тетушка, всегда такая благородная и щедрая, милая моя сестренка, такая добрая, мягкая и самоотверженная. Они не проронили ни слезы и ни разу не пожаловались на судьбу. Все переживали те же невзгоды, так как победа над немцами так и не была одержана. Бедный брат. Какие муки он испытал, увидев дом, где провел детство и юность, и от которого остался пепел и куски кирпича. Он опоздал только на один день, чтобы спасти дом, который невозможно было заменить. Но эти грустные, страшные, приводящие в уныние воспоминания нужно было запрятать в дальние уголки своей души, по- скольку у кого сейчас было на сердце легко? И по какому праву нужно было свешивать этот груз на плечи близких. Это только еще больше бы омрачило и без того темное небо над их головой. Я не останавливаюсь на этом подробно, а лишь скажу, что огромная печаль охватила меня. Несчастье моих дорогих родственников вырвало меня из моей скорби. Я должна была прийти им на помощь, я должна была забыть о себе и посвятить всю себя им. Я совсем забыла о них в своей эгоистической скорби, я бросила их, хотя знала, как они грустили в разлуке со мной. Если бы я вовремя подумала о них, я бы смогла увезти, спрятать, спасти все, что им было дорого, а я проводила время в слезах на своем балконе в компании танцующей дамы. Как жестоко я сожалела об этом. Я пообещала окружить их заботой, в которой они так нуждались сейчас, когда потеряли свой очаг. Я больше никогда их не брошу. Я сделаю всe возможное, что- бы скрасить им жизнь. Пожилая Тетушка и сестра со слабым здоровьем. Т акое решение вернуло мне силы, и я решила трудиться, не покладая рук, без отдыха, так как они должны получить всe, чего их лишили, но, увы, только то, что можно было купить, а им нужны были ковры, посуда, бельe, пианино и многое другое. Они не разорены, у них будет свой дом в Г лубоком. Половина этого дома принадлежала только им. Я повторюсь, что мы с сестрой купили Г лубокое в равных долях, по пятьдесят тысяч каждая, и имение было записано на нас двоих. Но поскольку ста тысяч было недостаточно, мы взяли в Виленском банке в кредит десять тысяч, 4 6 Часть IV . Г лубокое ГЛАВА 58 ГРАНИЦА Прошло три летних месяца, исключительно посвященных нашему отъезду всей семьей в Г лубокое, а я так и не получила законного официального разрешения. В довершение всему весной мне прислали письмо из Г лубокого, в котором говорилось, что Макар запил, и я должна срочно приехать, поскольку он начал распродавать земли. Каждую секунду новые мученья. Накануне Пасхи, видя, что финансы подходят к концу, я измучилась, что не могу достаточно давать Алине, которой явно не хватало той пожизненной ренты, которую я ей выплачивала ввиду постоянного повышения цен. Дима окончил корпус и получил офицерский чин. Он предложил отпустить его с товарищами в Г лубокое. Они бы проверили слухи, которые ходили относительно Макара, уговорили бы его не пить и отдохнули бы после утомительного учебного года. Я была рада, что отправила Диму, обеспечив его деньгами. Он хотел попробовать пересечь границу в районе Пскова. Но прошло шесть недель, и Дима вернулся. Он просидел в приграничной деревне, поскольку не смог перейти границу, так как это было очень опасно. Мне пришлось утешаться той мыслью, что бедный мальчик, совсем исхудавший, поправился, поскольку смог хорошо питаться. Позднее Алина подняла вопрос об отъезде в Подольск к тете Терезе, как и обычно. Там можно было найти хлеб. Отъезд был назначен на конец июня. Дамы продали всю свою обстановку и в один прекрасный день семья отправилась в путь. Они поехали в Киев, а затем в Подольск. Письмом она сообщила о своем прибытии в Подольск. Я продала бриллиантовую брошь, доставшуюся мне от матери, чтобы покрыть их дорожные расходы, возвращаясь все время к мысли, что Дима должен быть под моим покровительством. Закончив корпус, он все еще не состоял на службе и вот еще и уехал. Как узнать, что он собирается предпринять, если я не получала никаких новостей, а почта больше не работала. В конце июля один из наших больших друзей в Академии узнал из достоверного источника, что через пару дней немцы зай мут Петербург. И поскольку я только что получила письмо от брата, который предложил приехать к нам помочь получить разрешение на выезд, я совершила крайне необдуманный поступок, который был, вероятно, роковым. А может, так и должно было 497 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией быть, а может я просто была нетерпелива, и меня подтолкнул к этому страх остаться без гроша в осажденном городе и без продовольствия. Я доверилась словам большого друга, который советовал мне покинуть город, не теряя времени, и предостерег моего брата от приезда в Петербург, если тот не хочет разлучиться с семьей, так как немцы наступали. Я тотчас же отправила брату телеграмму и пошла на вокзал за билетами на поезд в Москву. Все было сделано за секунду. С порывистостью, не свойственной мне от природы и в которой я раскаиваюсь до сих пор, поскольку моя Тетя не хотела, чтобы с ней обращались как с куклой, не приняв решения самостоятельно о том, что делать. Большой друг мог и ошибиться, подобная паника была необдуманной. На деле же не паника меня толкала, а страх остаться без средств и сесть на шею брату, который должен был думать о своей семье. Не я ли провела три месяца, понапрасну надеясь получить разрешение на выезд? А в Москве сидел генеральный консул Германии и, обратившись к нему, я могла бы надеяться достичь своей цели. Короче, два дня спустя мы покинули дачу Рест. Но, скрепя сердце, я вспоминаю об этих трех неделях в августе, которые нам пришлось провести в Москве. Тетушка несла караул, как и мы все, поселившись у друзей. Леля приехал нам на помощь в Москву, но его усилия были безуспешны. Долгие ожидания в генеральном консульстве Германии, долгие очереди по каждому запросу и в итоге после таких мучений, отказ официальный и категорический, так как трижды мы настойчиво просили это «Еrlaubnis» * , мой брат даже привез письмо от Ледницкого. Ничего не помогло. У них были разумные причины, говорили они, закрыть границу всем без исключений. Кровь прилила у меня к голове: – Благодарю Вас, сударь, – сказала я, обращаясь к типу, сидящему с видом всемогущего Бога (может быть, это был сам консул или его секретарь). – Уверяю Вас, что смогу перейти границу и без Вашей помощи. улыбнулся мне сочувственно. – И отправлю Вам einen Gruß aus Deutschland ** , – продолжила я, повернувшись к нему спиной, слишком разозленная, чтобы слушать его ответ, который он и без того пробормотал сквозь зубы. * Разрешение (нем.). ** Привет из Германии (нем.). 4 1 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 59 ГЛУБОКОЕ ПРИ НЕМЦАХ Я остановилась у Макара в доме, который подарила ему в память о моем муже. Он был небольшой и разделялся на две части прихожей. Три комнатки направо от входа занимала семья, а три других налево были приготовлены для меня. Мне даже принесли пианино, а белый дом полностью опустел и обветшал. Все оттуда вынесли. Дом Макара был не во дворе имения, а на краю фруктового сада, который примыкал ко двору другого дома, который нам принадлежал и стоял на самой окраине городка. Его называли почтовым домиком, так как однажды его занимала почта. Теперь даже он был отдан в наем и выглядел гораздо лучше белого дома. Просторный, с окнами на озеро, он расположился между имением и городом. А я думала только об одном: как устроить своих, так как все еще надеялась как можно скорее их привезти. Мы наняли каменщика и столяра, чтобы приготовить комнаты белого дома, но в штабе немецкой армии нам сказали, что в белом доме разместится сотня солдат. Я не стала спорить и решила, что мои родные поживут в доме Макара, в тесноте, конечно, но ведь только до осени, когда освободится почтовый домик. Макар принес мне около десяти тысяч рублей, которые он выручил от продажи земель. Один из беженцев, пожилой литовец, который жил у нас с семьей с тех пор, как сбежал из Ковно, решил пробраться в Петербург, что было не так уж сложно тогда. Эту сумму денег мы зашили в спинку его пиджака, и так он поехал в Академию, чтобы передать средства моему брату, который надеялся воссоединиться со своей семьей и с Тетушкой и Ольгой тоже к зиме. Все было прекрасно выполнено, и я даже позволила себе немного успокоиться, поскольку в Г лубоком было очень хорошо при немцах. Однажды комендант, немец с надменным и очень суровым видом, вызвал меня в комендатуру. Я по-немецки ему ответила, что у нас не принято вызывать на прием женщину, дамы обычно принимают у себя, если есть в этом необходимость. Господин Эгер прибыл ко мне и с тех пор был крайне вежлив. Но идиллия не длится долго. Внезапно исчез Макар, и тогда мне пришлось поверить в то, что писали о нем. Да, он пил. 502 Часть IV . Г лубокое Он не становился ни грубым, ни злым, совсем напротив. Вино веселило его, но он терял разум и когда был пьян, уходил прятаться и спал на сеновале в амбаре. Это была болезнь, от которой он очень страдал, говорят, в молодости. И сейчас она вернулась, поскольку ему особо нечем было заняться. Я была этим совсем опечалена. Я так ценила его за благородство, ум и все его переживания. И вот он напился, как скотина. Я его увещевала, бранила, умоляла, упрекала. Он плакал, просил прощения, стоя на коленях, и на следующий день напивался еще больше. И так каждый день. Он был для нас потерян. Макар исчез, когда я больше всего в нем нуждалась, поскольку куча народу приходили умолять меня продать им землю. Мне предлагали хорошие деньги. Это объяснялось тем, что жители Г лубокого заработали неплохие деньги благодаря военному времени и близости к фронту, и они спешили что-то купить реальное в обмен на обесценивающиеся бумажки. В ту пору не было даже представления о фиксированной цене, война диктовала рост цен, и если земля до войны стоила сто рублей, то сейчас цена удвоилась или даже утроилась, это было нормально, но надо было продавать, так как немцы возвращали всю эту местность советам. эти не признавали никакой собственности. И стало ясно, что мы разорены и нет никакой надежды на возвращение имущества, однако нужно было продолжать жить. Когда я думала о трудностях и лишениях, которые ожидали мою семью, если мне не удастся обеспечить их деньгами, сердце сжималось, и я решила продать столько земли, сколько это было возможно. Я составила подробный план всего, что шло на продажу, кроме центральной части, назначила цену и принялась за дело, поскольку положиться я теперь могла только на себя. Съезжались со всех сторон, выпрашивали каждый участок. Была земля, которую я продала за пятьсот рублей, и те участки, которые граничили с вокзалом даже за тысячу за десятину. Десять лет спустя мой пасынок упрекнет меня в том, что я отдала землю за бесценок. Подобные упреки могли быть предъявлены, только если человек забыл о голодных зимах и когда не познал страх, от которого сжималось сердце, думая о том, что твои близкие голодают и лишены молока, масла, сахара, когда ты видишь, что они слабнут, бледнеют... Как я благодарна Господу, что осмелилась продать землю за бесценок. Сколько раз я думала о нем, о Диме. Я ничего не знала о том, где он был тогда, поскольку уже давно от него не был вестей. 5 7 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией ГЛАВА 60 ГЛУБОКОЕ ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ В декабре я еще была в Вильне, ставшем для меня западней, так как из-за взорванных мостов движение было прервано, так же, как почтовое и телеграфное сообщение. Я не могла ни предупредить родных о своем местоположении, ни получить от них весточку. У меня сжималось сердце от того, что они там волновались за меня, пребывая в неопределенности. Я плакала каждый вечер, как только оставалась одна, и клялась никогда больше не уезжать от них. Но как же им подать признаки жизни? Они вполне могли себе вообразить, что меня уже не было в живых, поскольку даже в Вильне мы не были в безопасности. Грохотали пушки. Литовцы захватили Вильну, немцы покидали город, легионеры приходили на оборону Вильны, в общем это был бесконечный шум и гам, и Шванебахи, как и многие другие, решили, что будет разумно заранее сбежать в Варшаву. Но у меня и у тех, кто остался, не было никакого желания туда бежать, и мы решили ждать дальнейшего развития событий, по завершении которых мы сможем вернуться в Россию, от которой мы были оторваны самым жестоким образом, и где у каждого из нас осталась семья и друзья. Тот маленький круг, который сформировался вокруг нас, поддерживался Петром Веревкиным, который поначалу занимал комнату в квартире Елизаветы Маврос. Но ее охватывал ужас при мысли о том, что ее повесят за то, что сам губернатор жил у нее, и тот обрадовался, когда его пригласили занять великолепную спальню в доме исчезнувших Шванебахов. Назовем этот маленький круг общиной, каждый из нас платил Г ансе, которая на пару с кухаркой готовила нам ужины и подавала чай. В общем, мы могли бы быть практически довольны, если бы у каждого из нас не скреблись на сердце кошки, в моем случае, они исцарапали его в клочья. Семья Чеховец тоже были в Вильне, но они очень переживали за их младшую дочь, которая подхватила скарлатину. У них был племянник, легионер, молодой человек, полный воинственного энтузиазма, что особенно бросалось в глаза, когда на нем был костюм легионера. Он приезжал гарцевать под наши окна, и очарованная Г анса держала коня под уздцы, пока всадник поднимался к нам рассказать о своих чаяниях и будущих подвигах. Дамы всегда смеялись над рассказами этого красивого молодого человека, но 508 Часть IV . Г лубокое Верeвкин смотрел на него с жалобным видом, как слушают болтовню ребенка, который хочет допрыгнуть до Луны. Он собирался не только освободить Вильну, но и всю Россию. Однажды утром он пришел попрощаться и сказал, что легионеры уходят навстречу приближающейся Красной Армии, и что будет кровавая битва в тот же вечер, и что Вильну никому не отдадут. Его тетя, очаровательная госпожа Чеховец, смотрела на него с большим сомнением. Она была права, так как той же ночью выяснилось, что легионеры были далеко от Вильны, но в противоположном направлении. – Удрали, – вздыхали разочарованные жители. Они представили себе, что эта блестящая молодежь, оседлав таких прекрасных коней, создана, чтобы пролить кровь, защищая их лавки, тогда как эти молодые герои поняли или им дали понять, что они дети отсутствующего Пильсудского, и что без него они не могут пойти ни на оборону Вильны, ни в сражение за Россию. Т аким образом, все эти молодые так хорошо воспитанные люди отставили в сторону свои мечты о славе и повернули коней в сторону, противоположную от Красной армии, чтобы явиться к своему военачальнику Пильсудскому в Варшаву. А Красная армия, не встретив никакого сопротивления, заняла Вильну в свое удовольствие. Их радостные крики и громогласное «ура» дали понять оторопевшим горожанам, что завоеватели заняли город. В девять вечера русские офицеры пили чай у Штраль. Эта бескровная победа не повлекла за собой ни беспорядков, ни бесчинств, ни грабежей, только цены на продовольствие выросли в два раза, но горожане могли считать себя в полной безопасности, и поскольку я была из их числа, то так и поступила. Только сон ко мне больше не шел. Мне нечего было делать в Вильне, и у меня не было никакого занятия, кроме жгучего желания увидеться с моими брошенными родственниками. Это чувство полностью овладело мной. Целыми днями я искала возможность увидеться с ними или написать письмо. Но только в Двинске или Смаргони в семидесяти верстах от Вильны можно было перехватить какой- нибудь поезд. Я не смогла найти лошадей, разрешение мне не дали, и у меня было только старое пальто моего мужа, которое могло меня укрыть от холода. Но тем не менее я успокоилась, когда евреи из Г лубокого приехали навестить меня и сказали, что там все в абсолютном порядке, анархия и поджоги прекратились, как и говорил немецкий офицер. При их посредстве мне удалось, наконец, отправить письмо в Петербург. Десять дней спустя за5 4 Часть IV . Г лубокое было так хорошо и спокойно! Польские власти никак их не преследовали, им оставалось только молиться и благодарить Господа Бога. Я не смогу сказать, когда Вильна стала польским городом, но что касается Г лубокого, то это произошло четырнадцатого октября 1920 года, поляки захватили его в третий раз и на этот раз Głębokie, пустили корни. Г лубокое превратилось в что произносилось как Г лембокие, Zemia Wilenska, pov. Dzisnienski, и оказалось в Польше, и добавляли только «na Kressach», что означало «на восточной границе». ГЛАВА 61 (ХІІ) * Вопрос о паспорте представлялся мне все же еще в самом жутком свете: подписка о невыезде, донос и суд 22-го года!.. Но получение визы ободрило меня. Вопреки всем опасениям близких моих, я решилась подать прошение о паспорте и… без всяких недоразумений получила его! После трехлетних терзаний это было большое моральное успокоение! Затем все остальное мне казалось уже пустяками, хотя эти пустяки терзали меня еще целых два месяца. Судя по визе, я ехала не в Г лубокое или Либаву, куда я стремилась, а в Бельгию! При этом в Латвийском консульстве мне пояснили, что я не имею права пробыть в Риге более 12 часов, а о Либаве не должна даже и помышлять. В тот же день приезда в Ригу я должна была вечером продолжать свой путь на Эйдкун и Берлин: еду в Брюссель? Что за ирония судьбы? Совершенно случайно я жаловалась на такое горестное обстоятельство в обществе нескольких друзей наших. «Неужели не найдется в Польше кого-либо из друзей брата Вашего? – окликнул тогда профессор Б. – Припомните, например, Бодуэн де Куртенэ в Варшаве?» Я не знала Бодуэна де Куртенэ 60 и никого из друbelle-sœur брата в Польше, иначе бы давно им написала, но ** моя знала Бодуэна и мы тогда обе написали ему, прося выручить меня… из Брюсселя! Лене представлялось, что я должна буду там сидеть, души не зная, и проживаться, пока кто-нибудь не вызволит меня оттуда… Бодуэн любезно ответил нам, обещая содействие свое, хотя добавлял, что теперь это очень трудно. Свирепые же латвийцы тормозили мне даже транзит! Требовали миллион * Г лава, найденная среди документов Е. А. Масальской-Суриной, хранящихся в РГАЛИ. – Примеч. сост. ** Золовка (фр.). 515 Е. А. Масальская-Сурина. История с географией анкет, полдюжины фотографических карточек и, главное, германскую транзитную, чтобы я часа лишнего не пропадала в Риге! В свою очередь и германский консул не знал, как мне выдать транзит в Бельгию, когда с июня того года писали в газетах, что русских более в Бельгию не пропускать! Он заставил меня телеграфно запросить в Брюссель, имеет ли силу еще виза, высланная мне в мае? Только когда через шесть дней пришел удовлетворительный ответ, германский консул выдал мне транзит на Эйдкунен и Берлин, а на него глядя и латвийцы разрешили въезд в Ригу, хотя все же всего на 12 часов! Я очень серьезно и добросовестно проделывала все эти хлопоты в то же время, когда все мои проводили перечисленные дни конца июля на «бабушкиной даче» в Петергофе, где в те ясные теплые дни было просто чудесно. Уже все налаживалось, а я все еще не была покойна за то, как мне придется проживать одной в Брюсселе? Елена Адамовна успокаивала меня и наконец телеграммой от 28 июля просила указать день выезда, т. к. она с Димой встретит меня в Риге, где «все устроено». Дима с Настей уже с 15 июля приехали в Либаву на морские купания и ожидали моего приезда и свидания. То были радостные, счастливые дни, когда я без всяких затруднений в Дерутра получила билет на Ригу и когда … авгу- * ста милые девочки племянницы мои проводили меня вечером на Варшавский вокзал… Купе 2-го класса было такое красивое, освещенное электричеством, на платформе было так спокойно, такой порядок… Я не ездила так уже столько лет… В 6 часов утра 25 июля/8 августа 1925 года поезд прибыл в Ригу. Встретили меня и Елена Адамовна, и Дима, немного опоздавший к прибытию поезда, так стремительно, через всю залу буфета, бросился ко мне на шею, с таким порывом, весь в слезах, что я просто была смущена и тронута. Я гладила его по голове и успокаивала в то время, когда Елена Адамовна, глядя на нас, плакала. Я не плакала, но была тронута. Т ак встретить мог лишь родной сын, и я мысленно повторяла себе – о, я буду ему матерью, больше матери! В хорошенькой гостинице «Марс» немедленно приступили к хлопотам о том, чтобы мне разрешили хоть два дня пробыть в Латвии. Доктор, хотя и с большими колебаниями, выдал мне свидетельство о необходимости отдыха, а в мэрии нашелся сослуживец Вити: разрешение мне было дано и вечером, вместо Эйдкуна, * В Европейской гостинице. Ленинград. 5 3 Приложение Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу * … Когда в конце июля 1920 года брата моего Алексея Александровича вынесли из Академии в карету скорой помощи, увозившую его в клинику, где его ожидала операция и смерть, он стал диктовать мне свои последние желания и распоряжения относительно семьи. Старшая дочь Ольга уже начала служить, вторая, Соня только что поступила в университет, а младшая Катя должна была доучиться в школе. В случае беды он указывал обращаться к Вам, как к единственному другу, который не даст семью его в обиду. Особенно же настаивал он на том, чтобы я не уезжала от них: овдовев в 1916 году, я с тех пор жила у брата, а в этом 1920 году, всего на протяжении восьми месяцев, мы с ним похоронили и тетю-мамочку нашу, и младшую единственную сестру, а теперь скончался и он сам… «Не оставляй моей беспомощной семьи, – говорил тогда брат, положив голову свою на мои колени, – не уезжай в Г лубокое! Не бросай моей семьи! Живи с Шунечкой! (belle-sœur) ** . Я горячо обещала, стараясь успокоить брата. «Она тяжелая, – проговорил он немного спустя, – нервы, капризы, но она добрая… Самолюбье, честолюбье, а все-таки добрая… Успокой меня, что ты не уедешь…» Я еще и еще обещала, и просьба брата, последняя его просьба перед смертью, глубоко врезалась мне в душу. Получая вместо своей личной, ушедшей семьи семью брата, я твердо решила всецело ей посвятить себя и жить только для нее. К тому же belle-sœur была добрая, милая женщина, а девочки – прелестные. Но не имея ни службы, ни пенсии, я должна была думать о том, чтобы не стать в тяжесть этой семье и всеми мерами продолжать ей помогать в эти тяжелые годы. И хотя я больше не допускала мысли уехать от них, вернуться в Г лубокое, но это именье, единственное мое достоянье я не могла бросить. И все мысли мои постоянно возвращались к белому дому в саду на берегу озера в Виленской губернии, из которого мы с мужем (свенцянским предводителем) были эвакуированы при наступлении немцев в 1915 году. * НИОР РГБ, ф. 369, карт. 299, ед. хр. 42. Невестка (фр.). ** 534 Когда в следующем, после кончины брата, году началась реэвакуация беженцев в Польшу, которой стала Виленская губерния, я отказалась уезжать. Меня стали усиленно вызывать в Г лубокое, грозя, что в случае неприезда, Г лубокое, как «бесхозное» имение, будет конфисковано, а местные власти уже назначили его к заселению «насадниками» т. е. поселенцами из Г алиции после войны. Эта перспектива приводила в отчаянье местных жителей и крестьян, и за мной неоднократно посылались переводчики, чтобы нелегально перевести через границу, потому что хотя, с одной стороны, польские власти грозили конфискацией, с другой – они же отказывали в выдаче визы, т.е. права въезда в Польшу «нàзло» – (кому?) свирепо заявлял Рыбалтовский, секретарь консульства, потому что я просила визу съездить, устроить свои дела, а не переселилась туда и не приняла польского подданства. Тщетно я обивала всякие пороги, подавала прошения, но визы мне не хотели давать, если я не уезжала навсегда! После бесконечный тревог и колебаний я решила обратиться к своему далекому другу в Осло, профессору Олафу Ивановичу Броку. Нас связывали с ним десятки лет дружбы, а в последние годы мы с братом особенно заинтересовались связью исторических саг Скандинавии с историей Руси до ХІ века и по этому поводу вели переписку с Броком. Он обещал нам разыскать эту связь в своих архивах и уже подыскал нам с этой целью специалиста. Но теперь я просила Олафа Ивановича спасти Г лубокое от конфискации, как достояние всей нашей семьи, потому что визы мне не давали, а нелегальный переход границы означал потерять право возвращения в Ленинград. Горячо откликнулся на мою просьбу Олаф Иванович. Подготовил ряд своих друзей вступиться за Г лубокое, вошел в переписку с поль- * скими властями и профессорами (Эйсмонт Розвадовский, Г улькевич и др.), а норвежский посланник Эйде в Варшаве вошел в переговоры с виленским адвокатом. Из Варшавы мне даже была выслана виза, но здесь, в консульстве не выдана из-за пограничных ссор, сказали мне, но за судьбу Г лубокого я теперь могла быть покойна. И так прошло благополучно три года. Но вдруг до меня дошел слух, что профессор Брок написал, неожиданно для всех, брошюрку о СССР, совершенно недостойную того гостеприимства, с которым он был принят во время его приезда в 1923 году в Ленинград. Конечно, я не читала этой брошюрки, которая и не проникла сюда, будучи написана на норвежском языке, но и слуха о ней было достаточно, чтобы так огорчиться за Олафа Ивановича, что я сочла нужным порвать с ним свою 35-летнюю дружбу и прекратить с ним все отношения и переписку. Олаф Ивано- * К. Н. Г улькевич был дипломатом-невозвращенцем. 5 0 Примечания 1. Дворянский земельный банк был основан в 1885 г. для поддержания землевладения потомственных дворян. Выдавал ссуды под залог земли на длительные сроки и под низкие проценты. 2. Крестьянский поземельный банк – государственное кредитное учреждение, основанное в 1882 г. Банк выдавал долгосрочные ссуды крестьянам на покупку частновладельческих, прежде всего дворянских земель. 3. Хронологическая неточность. Волнения 1909 г. носили в большей степени экономический характер, и страдали от них преимущественно крестьяне, выкупившие землю в результате реформы П. А. Столыпина, начатой в 1906 г. Нарождающийся слой хуторян-фермеров испытывал противодействие со стороны крестьян-общинников, которое выражалось в порче скота, посевов и расправах с самими хуторянами. Только за 1909-1910 гг. полиция зарегистрировала около 11 тысяч фактов поджога хуторских хозяйств. 4. Столыпин Петр Аркадьевич (1862 – 1911), Гродненский и Саратовский губернатор, министр внутренних дел и председатель Совета министров (1906 – 1911), автор аграрной реформы, главным содержанием которой было введение частной крестьянской земельной собственности. 5. Челюсткина Елизавета Григорьевна, племянница О. Н. Шахматовой, жена Евгения Николаевича Кандыбы. 6. Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870 – 1920), русский политический деятель правых консервативных взглядов, один из лидеров монархической организации «Союз русского народа». Член II, III и IV Государственных дум. Во время Первой мировой войны организовал один из лучших в Русской армии санитарных поездов, был одним из участников убийства Григория Распутина. 7. Курлов Павел Григорьевич (1860 – 1923), генерал-лейтенант, губернатор киевский, минский, товарищ министра внутренних дел и главноначальствующий отдельного корпуса жандармов (1909 – 1911). 8. Эрдели Яков Егорович (1856 – 1919), минский губернатор (19061912), член Государственного совета по выборам. 9. Гербель Сергей Николаевич (1856 – 1936?), начальник Г лавного управления по делам местного хозяйства МВД (1904 – 1912). 10. Шидловский Константин Михайлович (1872 – 1917?), минский вице- губернатор (1907 – 1909). 11. Минский церковный историко-археологический комитет (общество), созданное для изучения белорусской церковной старины при Минской епархии в 1908 г., действовал до Первой мировой войны. 12. Скрынченко Дмитрий Васильевич (1874 – 1947), богослов, публицист, историк, педагог. В 1910-1912 гг. редактировал газету «Минское слово». 551 Примечания 13. Острожский Константин Константинович (1526 – 1608), староста Владимирский и маршалок Волынской земли (1550 – 1608), воевода киевский (1559 – 1608), покровитель православной веры. Младший сын великого гетмана литовского князя Константина Ивановича Острожского (1460 – 1530). Основал Острожскую типографию, в которой работали первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец. 14. Татур Генрих Хризостомович (1846 – 1907), белорусский археолог, историк, краевед, коллекционер, член Минского статистического совета, уездный маршалок дворянства. 15. Срезневский Всеволод Измаилович (1867 – 1936), археограф, палеограф, историк литературы, библиограф, член-корр. ИАН, в 1891-1893 гг. работал в Императорской публичной библиотеке, с 1893 – в Библиотеке академии наук, где в 1901-1931 гг. был хранителем отделения славянских рукописей. 16. Уварова Прасковья Сергеевна (рожд. Щербатова, 1840 – 1924), графиня, археолог, историк, председатель Московского археологического общества, жена А. С. Уварова, основателя Исторического музея, почетный член управления Музея. 17. Забелин Иван Егорович (1820 – 1908), археолог и историк, специалист по истории Москвы; член-корреспондент по разряду историко-политических наук, почётный член ИАН, инициатор создания и директор Императорского Российского Исторического музея. Автор ряда капитальных трудов по истории России. 18. Щукин Сергей Иванович (1954 – 1936), московский купец и благотворитель, коллекционер. 19. Щербатов Николай Сергеевич (1853 – 1929), князь, историк, археолог. Последний директор Императорского Исторического музея в Москве, брат графини П. С. Уваровой. 20. Тышкевич Бенедикт Ян (1852 – 1835), коллекционер из рода Тышкевичей, владелец Червоного (Красного) двора под Ковно. 21. Радзивилл Николай Христофор по прозвищу Чёрный (1515 – 1565), государственный деятель Великого княжества Литовского, отец Николая Сиротко. Был прозван Чёрным из-за цвета своей бороды. 22. Радзивилл Кароль Станислав (Пане Коханку, 1734 – 1790), виленский воевода с 1762 г. Владел огромным поместьем, знаменитым Несвижским замком. Муравьев-Виленский Михаил Николаевич (1796 – 1866), граф, участник Отечественной войны 1812 года, гродненский, минский и виленский генерал-губернатор (1863 – 1865). Известен решительным подавлением восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего, польского восстания 1863 г. 24. Баторий Стефан (1553 – 1586), король польский и великий князь литовский. В 1579 выступил в поход на Московское государство, но после ряда побед над войсками Ивана Грозного, не смог взять Псков и заключил перемирие с Москвой. 25. Курбский Андрей Михайлович (1528 – 1583), русский полководец, политик, писатель, приближённый Ивана Грозного. Однако в 1564 г. в разгар 5 6 Указатель имен Adèle 517, 519, 528 Аверко 356, 357, 358, 362, 370, 400 Авраам 205, 466, 467 Адриана, кузина Алины Константиновны, первой жены В. А. Масальского-Сурина 422, 423, 521, 522, 529, 532 Аксаков Александр Петрович 153, 554 Алабушева 255, 315 Александрович 314 Алексей Михайлович, царь 388 Альберт I, король Бельгии 450, 454, 556 Андреев, генерал 464 Анжу 127 Арбузов 264, 350 Багенский, генерал 476 Бадмаев 251 Баженов 150 Банин 284, 285 Бант 109, 110, 111, 118 Батаревич Петр, священник 313, 339, 368, 405 Баторий Стефан 54, 138, 552 Бельский 460, 461, 473, 474, 476 Бельченко 169 Беляев Сергей Петрович 317 Бенешевич Владимир Николаевич 23, 545 Бернович Леон Юрьевич 107-110, 112-128, 131, 135, 137, 139, 140-148, 160-167, 172, 174, 175, 177-190, 192, 197, 200, 201, 202, 207-216, 221, 223, 235, 240, 242, 313, 414, 415 Бехтерев Владимир Михайлович 362, 424, 436, 439, 555 Блудовы, граф и графиня 54 Бобровников Николай Алексеевич 205, 265 Боголюбова 477 Боклевский 86 Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич 21, 25, 26, 27, 534 Браудо 222, 223, 226 Бреверн 473 Брок Нини (Нина Ивановна) 15, 17, 20 Брок Олаф (Олаф Иванович) 5-7, 11, 14, 15, 17, 20-24, 29, 518-520, 528, 535, 545, 546 Бруно 459 Бруяк 528 Булацель 196 Булыгин 266 Бурхард 73 Былов Михаил Николаевич 50 Вава, сын Адрианы 422, 423 Вальтер Софья Александровна 363 Вебер 506 Верёвкина Софья Александровна 453 Верёвкин Петр Владимирович 461, 466, 468, 471, 508, 509, 556 Верцинский 380 Винтер Анна Георгиевна 206 Витгенштейн 441 Вишневский 251, 255, 264 Владимир Святославович, в. кн. киевский 55, 553 Власов А.Е. 60, 162 Володкевич 87, 88, 89, 90, 91 Воронин Петр Иосифович 352, 359, 360-362, 368-370, 373, 377-392, 401 Вощинин Даниил Константинович 131, 144, 152, 266 Вульфсберг Иван Иванович 17 Гагурин Василий 38, 42, 43, 203 Гаевский 413 Галка 111 Галкин-Врасский Михаил Николаевич 232, 266 Ганзен 80 Гартунги 406 Гевлев 522 Гейсинович 267 Георгий Константинович, брат А. К. Масалькой-Суриной 436 Герасимова 521 Гербель Сергей Николаевич 47 Гермоген (в миру Максимов Григорий Иванович), архиепископ 153 Гецов 315, 316, 320 Г леб 456 Г линка 37, 47, 127, 131, 150, 207, 253 557 Указатель имен Г линский 103 Гобахер 437 Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич 231 Голицына Екатерина Владимировна 347, 379, 380, 381, 382, 383, 391, 392, 408 Голицын Борис Алексеевич 388, 402, 404 Голицын Дмитрий Борисович 73, 289, 341, 342, 346, 347, 352, 363, 367370, 373, 375-386, 388, 392, 394, 399, 401, 407-409, 433, 435, 437, 553 Головачева Елена Григорьевна 19 Горбачев 161, 194, 204 Гордон 444, 446, 453 Горошко 217 Горошко Митрофан Николаевич 134, 135, 141, 142, 146, 148, 160, 168, 172, 177-183, 185, 187, 190, 192-195, 198-200, 204, 206-209, 211, 217, 221, 227, 229, 230, 231, 233, 239, 243, 245, 248, 249, 261, 268, 269, 270, 273, 282, 283, 293, 303, 314, 334, 335, 353, 359, 360, 378, 408, 409, 412, 414, 415 Готсдинер 320 Граве Ольга Александровна 36, 73, 229, 341, 388 Граве Семен Владимирович 73, 74, 107, 136, 246, 289, 296, 338, 341, 342, 347, 355, 365, 369, 370, 371, 372, 374, 375, 377, 379, 380, 383, 384, 388, 389, 402, 406, 407, 408 Градовская А. Н. 235, 287 Градовская Ольга Владимировна 89, 97, 125, 130, 220, 235, 285, 287, 319, 345, 347, 355, 363, 365, 366, 385, 389 Градовский Сергей Владимирович 364 Гревс 289, 290, 291, 296, 297, 298, 300, 305, 306 Гринкевич Иван Фомич 86, 87, 90, 9396, 100, 109-117, 119, 120, 123-125, 127, 128, 134-138, 140-142, 146, 183, 184, 192, 194, 195, 199, 201, 207, 208, 209, 213, 229, 237, 241, 242, 268, 269, 277, 282-284, 288, 292-294, 300, 303-311, 313, 317, 324-326, 335, 376, 377, 446450, 452, 460, 483, 487, 490, 496 Гринкевич Мария Николаевна 96 Громов 365, 385 Грот Константин Яковлевич 24 Г улькевич Константин Николаевич 535 Г учков Александр Иванович 153 Давыдовская 222, 248 Дадиани, князь 278 Дедар Ольга 521 Дейтш фон 290, 291 Деконская Елизавета Николаевна 84, 125, 393 Демидов 369, 377, 401 Демидова 370 Демидов Павел Александрович 267 Державин Николай Севастьянович 19, 549 Деринг 181, 183, 185, 204, 230, 261, 269 Дерюжинский Николай Федорович 236, 238, 242, 246-251, 255, 267, 271, 279, 281, 287-290, 298, 299, 300, 301, 305, 308, 309, 311, 314, 315, 316, 319, 320-323, 328, 335, 336, 358, 359, 368, 397, 405, 409, 431, 432 Дмитрий, брат Макара 456 Добровольский 290, 296, 298, 302, 303, 304, 317, 319 Долгово-Сабурова Александра Ивановна (рожд. Каханова) 48, 159 Долгово-Сабуров Александр Сергеевич 48, 85, 160, 260 Долгошева Ольга Тимофеевна 38 Доронин Алеша 367 Доронин Иван 367 Дроздов 153 Дубрава 372, 373, 374, 376, 395, 401, 435 Евгений Григорьевич Олсуфьев 44 Евстафьев 266 Екатерина II 103, 133, 139, 151 Екатерина Дмитриевна Шереметева 404 Жемчужников Алексей Михайлович 34, 279, 281 Жешовец 479 Забелин Иван Егорович 52, 552 Забелло, граф 468 Задонская Ольга Александровна 47 Захаревич 79 Зелих 187, 188, 269 5 7 ГЛАВА 59 ГЛУБОКОЕ ПРИ НЕМЦАХ 502 ГЛАВА 60 ГЛУБОКОЕ ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ 508 ГЛАВА 61 (ХІІ) 515 Приложение Исповедь Е. А., сестры А.А. Шахматова, другу его Вл. Д. Бонч-Бруевичу 534 Примечания 551 Указатель имен 557 Масальская-Сурина Евгения Александровна История с географией Редактор Л. И. Заковоротная Подписано в печать 29.10.19 Формат 60х90 1/16 Усл. печ. л. 40 Тираж 1000 экз. Заказ № 826 Издательство им. Сабашниковых 119270, Москва, Фрунзенская набережная, 38/1 тел.: (499) 242-59-63 e-mail: sabashnikov@sabashnikov.ru www.sabashnikov.ru Отпечатано в ППП Типография «Наука» 121099, Москва, Шубинский пер.